Кодо Икусей За Гранью Разума.

POV: Аянокоджи Киётака Я приложил свою ключ-карту к считывателю. Раздался короткий, безэмоциональный писк, и зеленый индикатор на замке подтвердил доступ. Дверь отворилась с тихим шипением пневматики. Я не стал дожидаться, пока она войдет сама. Моя рука, все еще сжимавшая ее запястье, резко дернула ее внутрь, и я с силой толкнул ее в спину. Она споткнулась, ее ноги заплелись, и она, не удержав равновесия, с глухим стуком рухнула на колени посреди комнаты. Ее ладони, которыми она инстинктивно попыталась смягчить падение, наверняка будут в ссадинах. Она не плакала. Она просто замерла, глядя в пол, ее плечи дрожали. Я вошел следом, перешагнул через нее, как через ненужный предмет, и захлопнул дверь. Я прошел к кровати и небрежно бросил на нее свой пиджак. Затем, взяв стул из-за письменного стола, я с тихим, отчетливым стуком поставил его в самый центр комнаты. Я спокойно посмотрел на нее. На эту дрожащую фигурку на полу. «Сядь». Мой голос был ровным, без тени гнева или раздражения. Просто приказ. Команда. Она посмотрела на меня, и в ее глазах, красных от сдерживаемых слез, не было ничего, кроме страха и непонимания. Но она подчинилась. Медленно, с трудом поднявшись на дрожащие ноги, она подошла и села на стул, ее руки безвольно упали на колени. Ее поступок — не ошибка, а симптом. Эмоциональная зависимость вышла из-под контроля. Она стала ненадежным инструментом, угрозой для моих планов. Инцидент с Рюеном привлек лишнее внимание. Теперь за мной будут наблюдать все: Хорикита, Сакаянаги, администрация. Это усложняет подготовку к экзамену. Ее нужно не наказать. Ее нужно перепрограммировать. «Айри, — я медленно подошел к столу и взял с него пустой стакан. Поставил его обратно. С тихим, отчетливым стуком. — Урок номер один. "Причина и следствие". Начнем с причины. Твоя цель — защита. Я правильно понял твой импульс?» Она кивнула, не отрывая взгляда от стакана. «Хорошо, — я взял ручку со стола. — А теперь — следствие. — Я щелкнул ручкой. — Ты привлекаешь внимание. — Щелк. — Ты показываешь всем свою нестабильность. — Щелк. — Ты наживаешь себе смертельного врага. — Щелк. — Ты ставишь под угрозу всю мою операцию». Я сделал паузу, бросив ручку на стол. Она звякнула в тишине. «Ответь мне, Айри, — я обошел ее и встал прямо перед ней, мой голос был тихим, почти безразличным. — Мы можем считать эту операцию… успешной? Или что-то пошло не по плану?» «Я… я сделала это ради тебя, — прошептала она, ее губы дрожали. — Он оскорблял тебя. А ты… ты молча терпел. Я… я решила проучить его». Проучить. Что для нее значит это слово? Она хотела показать всем, что может убить за меня? Ее лояльность делает ее идеальным инструментом. Но ее эмоции – это проблема. Серьезная проблема. Она не понимает разницы между эффективностью и истерикой. «Проучить? – я склонил голову набок. – Ты хоть понимаешь значение этого слова? Или для тебя это значит вцепиться в глотку первому, кто покажется для тебя угрозой?» Она вздрогнула, ее рука нервно вцепилась в край юбки. «Он… он лапал меня на глазах у всех, — ее голос сорвался на всхлип. — А ты. Ты молча наблюдал за этим. Ты... ты даже не вмешался, чтобы помочь мне». Я начал ходить медленными, размеренными шагами. «Помочь? – я остановился. – Какое интересное слово я слышу из твоих уст. По-моему, тебе не нужна была моя помощь. Ты давно все решила за меня». «Это неправда! — ее голос сорвался на отчаянный, почти истеричный шепот. — Я не решала за тебя! Я видела, как он смотрел на тебя! С презрением! Как на мусор! А остальные... они смеялись! Я должна была что-то сделать! Я должна была показать им...» «Показать им что, Айри? — я прервал ее, мой голос был тихим. Я сделал шаг к ней. Еще один. — Показать им, что моя ручная собачка умеет лаять? Что она может вцепиться в штанину, если кто-то косо посмотрит на хозяина? Это ты хотела им показать?» «За что?.. — ее шепот был едва слышен, он срывался от подступающих рыданий. — Я не понимаю... Разве... разве я сделала это не для нас?» «Нас?» — я усмехнулся. — «Какая трогательная иллюзия, Айри. Но ты совершаешь фундаментальную ошибку. Никогда не было никаких «нас». Есть только я. И мои цели. А ты — лишь инструмент для их достижения. Не более». Она смотрела на меня, по ее щекам текли слезы. «Это неправда! Я… я люблю тебя…» Я резко приблизился к ней. Наклонившись, моя ладонь мягко легла на ее щеку, пальцы сжались на ее челюсти с силой, заставляя ее смотреть мне прямо в глаза. «Любишь? — прошипел я, мой голос был спокойным, но от него, я знал, по ее спине бегут мурашки. — Ты. Даже. Не знаешь. Что это такое. — Я говорил медленно, отчеканивая каждое слово, вбивая их в ее сознание. — Ты называешь любовью свою жалкую, эгоистичную потребность принадлежать?.. Ты подставила меня... подставила всю операцию... из-за своей глупой, детской ревности... Ты — не мой союзник, Айри. Ты — моя главная ошибка». Я отпустил ее лицо. Айри не смотрела на меня. Ее взгляд был устремлен в одну точку где-то за моим плечом. Глаза, до этого полные слез и отчаянной мольбы, стали абсолютно пустыми. Словно из них вынули душу, оставив лишь стеклянные, незрячие оболочки. Она медленно, как в замедленной съемке, начала сползать со стула. Ее тело, лишенное воли, просто соскользнуло на пол, как у марионетки, у которой обрезали нити. Она не плакала. Вместо этого из ее груди вырвался тихий, тонкий, почти животный вой. Так скулит раненый щенок, который не понимает, за что его ударили. Я развернулся и медленно подошел к окну. Там, внизу, на залитых дождем аллеях, суетились ученики. Спешили в свои комнаты, прячась под зонтами от непогоды. Обычная, бессмысленная суета. Кулаки сжались сами собой. Внутри — иррациональное желание ударить, сломать. Снова этот мусор. Снова этот эмоциональный шум, который не поддается анализу. Это не просто ошибка. Это абсурд. Слабость, которой во мне быть не должно. Я схватил стакан. И швырнул. На пол, всего в нескольких сантиметрах от ее съежившегося тела. Стакан, ударившись, разлетелся на мелкие осколки. Я медленно повернул голову и посмотрел на нее. Она вжалась в пол, ее глаза были полны ужаса. Она поняла. Она прекрасно поняла, что этот стакан — это то, что могло быть с ней. Звон разбитого стекла умер, и наступившая тишина стала тяжелой, почти осязаемой. Она давила, заполняя собой все пространство. Мой взгляд, задержавшись на секунду на блестящих осколках, медленно, с холодным расчетом, переместился на нее. «Собери их, — мой голос разрезал тишину. — Все. Голыми руками». Ее всхлипы прекратились. Она медленно, почти с суеверным страхом, подняла дрожащую руку к лицу и тыльной стороной ладони грубо размазала по щекам влажные дорожки от слез. Ее взгляд, полный ужаса, метнулся к россыпи блестящих осколков, задержался на них на одно мгновение, а затем, медленно и неотвратимо, поднялся на меня. «Это... это поможет мне... стать лучше?.. Для тебя?» Я подошел к ней и наклонился, моя тень полностью накрыла ее съежившуюся фигурку. Я провел тыльной стороной ладони по ее щеке. «Ты сама ответила на свой вопрос, Айри, — прошептал я. — Ты ведь хочешь стать лучше? Для меня? — Я сделал паузу, мой взгляд был прикован к осколкам. — Вот твой первый шаг. Начинай». Она смотрела на меня еще несколько секунд, ее грудь тяжело вздымалась. Затем, словно приняв окончательное решение, она кивнула. Ее рука, все еще дрожащая, медленно, потянулась к ближайшему осколку. Он был крупным, с острым, как бритва, краем. Ее пальцы замерли в миллиметре от него, не решаясь коснуться. Я видел, как она борется с собой, как инстинкт самосохранения вопит об опасности, а ее новая, выстраданная воля приказывает подчиниться. Она зажмурилась, словно ныряя в ледяную воду, и ее пальцы сомкнулись на стекле. Она не порезалась. Она медленно, с почти ритуальной аккуратностью, положила первый осколок на неповрежденную часть пола. Затем потянулась за вторым. Третьим. Каждый осколок был маленькой победой. Ее дыхание стало более ровным, движения — менее рваными. Страх уступил место холодной, механической сосредоточенности. Именно в тот момент, когда я уже начал думать, что она справится без сбоев, это произошло. Она потянулась за мелким, почти незаметным осколком, и его острый край впился в подушечку ее указательного пальца. Она вскрикнула. Тихо, сдавленно. И замерла, глядя на алую каплю крови, которая медленно набухала на ее коже, а затем сорвалась вниз, оставляя на полу маленький, яркий мазок. Я не сдвинулся с места. Я просто наблюдал. Она подняла на меня взгляд, полный детской, растерянной обиды. Словно ожидая, что я подойду, помогу, проявлю сочувствие. Я медленно подошел к ней и опустился на корточки. Взял ее руку, ту, что была с порезом. «Больно? — спросил я, мой голос был обманчиво-мягким. Она молча кивнула. — Хорошо». Я поднес ее палец к своим губам и слизал каплю крови. «Запомни это ощущение, Айри, — прошептал я. — Это боль. Твоя. Ты сама ее создала. Своей глупостью». Я снова посмотрел на ранку, а затем, к ее ужасу, снова поднес ее палец к своим губам и слегка прикусил край пореза. Она вскрикнула, пытаясь отдернуть руку, но я держал крепко. «Тише, — прошипел я. — Это урок. Каждый раз, когда твои жалкие эмоции будут брать верх… я буду здесь, чтобы напомнить тебе. Напомнить о боли. О твоей боли. И о моей власти над ней. Ты поняла?» Она молча кивнула. Я отпустил ее руку и, не говоря больше ни слова, поднялся. Я прошел в ванную. Она слышала, как щелкнул замок аптечки, как я достал то, что нужно. Вернулся я через минуту. В моих руках был антисептик и пластырь. Я снова опустился перед ней на корточки. Она, не смея пошевелиться, протянула мне свою пораненную руку. Я действовал безмолвно и методично. Мои движения были точными, как у хирурга. Я обработал порез. Она не издала ни звука, лишь ее дыхание на мгновение перехватило, когда спирт коснулся раны. Затем я аккуратно наклеил пластырь. Вся процедура заняла не больше тридцати секунд. После этого я поднялся. Прошел на кухню. Вернулся со щеткой и совком. И, игнорируя ее присутствие, начал сам, методично, убирать осколки разбитого стакана. Она наблюдала за мной, ее взгляд был полон недоумения и растущей, иррациональной надежды. Я закончил, высыпал осколки в мусорное ведро и убрал щетку с совком на место. Я молча подошел к ней и остановился напротив. «Видишь, Айри?» — мой голос был тихим и ровным. Она не поняла. Ее испуганный взгляд метнулся на то место на полу, где только что были осколки. «Ч-что?.. Киётака-кун?» «Беспорядок. Хаос. Лишние действия, — я говорил медленно, отчеканивая каждое слово. — Вот к чему приводят твои эмоции. Мне пришлось убирать за тобой. Тратить на это время и силы». «Прости... — прошептала она, ее губы задрожали. — Я не хотела... я могу...» «Дело не в стакане», — я прервал ее, мой тон стал мягким. — «Я не хочу этого делать, Айри. Я не хочу на тебя кричать. Я не хочу тебя пугать, как испуганного зверька. Понимаешь?» Она с надеждой подняла на меня свои глаза. Этот проблеск света в ее взгляде был именно тем, чего я ждал. «Тогда... чего ты хочешь?» — ее шепот был полон отчаянной мольбы. Я опустился перед ней на корточки, так, чтобы наши глаза были на одном уровне. «Я хочу, чтобы ты была сильной, — сказал я, глядя ей прямо в душу. — Чтобы ты была лучше. Чтобы тебе не приходилось плакать и падать на колени». Я молча поднялся и, сделав несколько бесшумных шагов, прислонился плечом к холодному оконному косяку, скрестив руки на груди. «Я не злюсь на тебя, Айри. Твой поступок... он понятен». «П-правда?..» — прошептала она, в ее голосе звенела надежда. «Конечно, — я не оборачивался. — Ты хотела как лучше». Я сделал паузу, давая этой надежде расцвести в ее сознании. «Вот только "лучше" ты хотела сделать не для меня. А для себя». Я медленно повернулся от окна, мое лицо было абсолютно спокойным. «Я принял решение, Айри, — мой голос был тихим и ровным, без всякого намека на эмоции. — Твой экзамен окончен. И ты его не сдала». Я сделал паузу, глядя, как гаснет последняя искра надежды в ее глазах. «Поэтому я дам тебе самый ценный подарок, который только можно получить в этом месте, — продолжил я с той же холодной беспристрастностью. — Свободу. Тебе больше не нужно стараться быть лучше для меня. Тебе больше не нужно бояться моих уроков. Дверь открыта». Я кивнул в сторону выхода. «Иди. И постарайся с этой свободой справиться. Хотя, я в этом сомневаюсь». Я снова развернулся к окну. И услышал звук, как она шелохнулась. Я не обернулся, но периферийным зрением зафиксировал движение. Она медленно, на коленях, поползла ко мне. Как побитая собака, ползущая к хозяину. Я почувствовал, как ее руки отчаянно, почти судорожно, вцепились в мои брюки. «Нет... нет, пожалуйста... — ее голос снова стал хриплым, сдавленным, она задыхалась от рыданий. — ...не надо... не бросай меня... я не хочу... эту свободу... я твоя... я буду кем скажешь... собакой... тенью... только не выгоняй... не заменяй... я умру без тебя... пожалуйста... пожалуйста...» Я медленно повернулся и опустился на корточки перед ней, так, чтобы наши глаза были на одном уровне. «Интересная реакция, Айри. Большинство людей стремится избегать унижения. А ты, кажется, ищешь его, — я медленно провел по ее щеке, вытирая слезы. — Это какая-то форма мазохизма? Или ты видишь в этом... некую пользу для себя?» Она перестает дрожать. Ее взгляд становится абсолютно ясным, и в этой ясности есть что-то пугающее. «Потому что... — ее голос тихий, ровный, без единой слезинки. — Потому что когда ты причиняешь мне боль... я хотя бы знаю, что ты все еще считаешь меня достойной твоего внимания». На долю секунды моя аналитическая система дала сбой. Это было… неожиданно. Она не просто приняла боль. Она нашла в ней свою собственную, извращенную логику. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Но внутри, в том холодном, стерильном пространстве, где я обычно обрабатываю данные, промелькнула искра. Искра чистого, незамутненного… восхищения. Я не стал отвечать ей словами. Вместо этого моя рука, до этого мягко лежавшая на ее щеке, с молниеносной скоростью метнулась к ее горлу. Мои пальцы сомкнулись на ее тонкой, хрупкой шее. Так, чтобы она почувствовала каждый мой палец, каждую костяшку, впившуюся в ее нежную кожу. Так, чтобы она поняла, что ее жизнь, ее дыхание – в моей руке. Она не испугалась. Не попыталась вырваться. Она лишь тихо, судорожно вздохнула, ее глаза расширились, а зрачки, я видел это, поглотили радужку, превратившись в два темных, бездонных колодца. В них плескалась смесь страха, боли и… абсолютного, почти религиозного экстаза. Я медленно, с наслаждением, начал сжимать пальцы, наблюдая, как на ее лице проступает румянец, как ее губы приоткрываются в беззвучном стоне. «Хорошая девочка, Айри», – мой голос был тихим, почти шепотом. Я наклонился к самому ее уху, мой горячий шепот смешивался с ее прерывистым дыханием. «Очень… очень хорошая. Ты начинаешь понимать. Наконец-то». Я отпустил ее так же внезапно, как и схватил. Она закашлялась, жадно хватая ртом воздух, ее рука инстинктивно метнулась к горлу, где уже наливались багровые следы от моих пальцев. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах горел огонь. Огонь безумной, безоговорочной преданности. Прежде чем я успел сказать, мой телефон в кармане завибрировал и издал короткую, резкую мелодию входящего вызова. Я медленно достал его. На экране высветилось: «Чабашира-сенсей». Чабашира. Предсказуемо. Новость о потасовке в столовой разлетелась по школе быстрее вируса. Ее звонок – это не вопрос, а вызов на ковер. Но ее обещание дано не мне, а призраку. Посмотрим, чья лояльность окажется сильнее – к системе или к мертвой подруге. Интересная ставка. Я сбросил звонок и быстрыми, отточенными движениями пальцев набрал короткое СМС: «Занят. Перезвоню позже. Проблема под контролем». Отправив сообщение, я убрал телефон и снова повернулся к ней. «Твоя реакция на боль... была правильной, — констатировал я, мой голос был ровным, как у аудитора, подводящего итоги. — Ты доказала свою полезность. Мое... разочарование... аннулировано». Я кивнул в сторону ванной. «У тебя пять минут. Приведи себя в порядок, чтобы не привлекать лишнего внимания. Затем — новый урок». Она молча, без единого слова, поднялась с колен. Ее движения были немного скованными, но в них уже не было прежней панической дрожи. Она развернулась и, не глядя на меня, направилась в ванную. Я проводил ее взглядом, отмечая, как мерно покачиваются ее бедра. Дверь в ванную тихо закрылась. Я развернулся и, не дожидаясь ее, направился в сторону кухни. Мои шаги были бесшумны. Я прошел к небольшому холодильнику, его монотонное гудение было единственным звуком в комнате. Открыв дверцу, я достал холодную, запотевшую упаковку апельсинового сока. Налил в стакан. Затем мой взгляд упал на нижнюю полку. Туда, в самый дальний угол, я засунул ее. Небольшую, покрытую легким слоем пыли бутылочку саке. Подарок на день рождения от Чабаширы-сенсея. Я никогда не отмечал этот день. В Белой Комнате день твоего появления на свет был лишь очередной датой в отчете, не более. Я не понимаю, почему другие так радуются этому празднику, который лишь неумолимо напоминает о ходе времени. Но Чабашира-сенсей настояла. "Возьми. На память". Зачем? Что она хотела этим добиться? Проверить мою реакцию на незаслуженный акт доброты? Или это был еще один, более тонкий ход в ее игре? Она что-то скрывает. Ее боль, ее одержимость классом А... это все связано с ней. С той девушкой на фотографии. Юки. Снова в моей голове всплыл ее образ. И снова – тот сбой. Солнечный луг. Запах травы. И другой голос, другое лицо, которое я не могу вспомнить. Могут ли они быть как-то связаны? Слишком много вопросов. И слишком мало ответов. Я достал бутылку. Она была тяжелее, чем казалось. Достав штопор из ящика с приборами, я одним быстрым, отточенным движением вскрыл ее. Раздался тихий хлопок. Взяв чистый бокал, я наполнил его до краев. Прозрачная жидкость тяжело плеснулась, едва не перелившись через край. Затем, взяв второй бокал, я налил и в него. Меньше, чем себе, но достаточно, чтобы эффект был ощутим. Я посмотрел на стакан с апельсиновым соком, стоявший на столе. Детский напиток. Для ребенка, которого нужно успокоить. Но мой урок сегодня был не об успокоении. Он был о взрослении. О принятии правил этого жестокого мира. Я убрал сок обратно в холодильник. Взяв два бокала с саке, я тихо подошел к столу. Я поставил один бокал на стол, а второй оставил в руке. Подойдя к окну, я сделал глоток. Вкус саке — резкий, сухой, без намека на сладость. Послышался тихий щелчок замка. Дверь ванной приоткрылась, и в комнату просочилась полоска пара. Из нее, как переродившееся существо, вышла Айри. Я медленно повернулся к ней, смерив ее взглядом с ног до головы. Она привела себя в порядок. Волосы были влажными и аккуратно зачесаны назад, открывая ее лицо. Щеки все еще горели румянцем. Она медленно, почти беззвучно, подошла и остановилась в паре шагов позади меня, не решаясь подойти ближе. «Уже лучше, Айри, — мой голос был ровным, констатирующим. — Твой внешний вид теперь соответствует норме». Я протянул ей второй бокал. «Выпей. Это поможет тебе расслабиться». Она посмотрела на меня, потом на бокал, наполненный прозрачной жидкостью. «Но… нам ведь… нам ведь нельзя… Это же алкоголь…» Я слегка качнул бокал в своей руке, глядя, как прозрачная жидкость плещется о стенки. Сделав небольшой глоток, я спокойно посмотрел на неё. «Кто это сказал, Айри? Правила? Школа? — я усмехнулся. — Ты здесь кого-нибудь видишь, кроме нас? Ну же. Смелее». Ее рука медленно, почти с суеверным страхом, потянулась к бокалу. Пальцы коснулись холодного стекла, и она вздрогнула. Она посмотрела на меня, в ее глазах читалась мольба о последнем, разрешающем кивке. Я молчал. Это должно было быть ее решение. Ее шаг через черту. Она сделала глубокий вдох и, не раздумывая больше, поднесла бокал к губам. Сделала один маленький, пробный глоток. Ее лицо тут же исказилось в забавной гримасе. Она слегка поперхнулась, и на щеках выступил яркий румянец. Непривычный, терпкий вкус и неожиданное тепло, обжегшее горло, были для нее полной неожиданностью. Она поспешно поставила бокал на стол, словно боясь сделать еще один глоток. «Ты привыкнешь, — я усмехнулся, мой тон был почти отеческим, что делало его еще более издевательским. — Первый раз всегда кажется, что пьешь жидкий огонь. Но со временем начинаешь различать оттенки». Я видел, как после глотка ее плечи на мгновение напряглись. Она боролась с реакцией своего тела, пытаясь применить мой урок на практике. Но я заметил, как ее взгляд, всего на долю секунды, метнулся к моим губам, а затем снова в сторону. Ее желание было очевидным. Она стремилась повысить свою ценность как актива, добавив к «надежности» еще и «привлекательность». Но ее страх провала, страх снова быть признанной «неэффективной», создавал внутренний конфликт, который мешал ей действовать. Этот страх — полезный рычаг, но ее текущая нерешительность бесполезна. Я наклонился к ее лицу, так, чтобы она чувствовала мое дыхание на своей коже. «Ты что-то хочешь мне сказать, Айри? — мой голос был тихим. — Я же вижу. Говори, не стесняйся. Здесь нет никого, кроме нас». Она отвернулась, стараясь не смотреть мне в глаза, и прошептала, ее голос был едва слышен: «Киётака-кун… можно… можно я тебя поцелую?» Зачем, Айри? — я не отстранился. — Какова цель этого действия? Получить удовольствие? Укрепить нашу «связь»?» Она смотрела в сторону, не зная, что ответить. Ее молчание было красноречивее любых слов. Я усмехнулся. «Хорошо. Я позволю, — мой голос был тихим, почти шепотом. — Но это будет не поцелуй. Это будет урок. Ты готова, Айри?» Она медленно повернулась ко мне. Ее взгляд был серьезным, сосредоточенным. В нем больше не было страха или смущения. В нем был огонек. Огонек ученицы, готовой к самому сложному уроку в своей жизни. Она молча, но твердо кивнула. «Тогда… контакт», — приказал я. Она медленно, как на экзамене, на котором решалась ее судьба, начала наклоняться ко мне. Я видел, как дрожат ее ресницы, как она отчаянно пытается контролировать каждый миллиметр движения. Ее губы, чуть приоткрытые и влажные от саке, коснулись моих. Это был самый странный, самый холодный поцелуй, который только можно было вообразить. Он был похож не на проявление чувств, а на прикосновение двух хирургических инструментов перед началом сложной операции. Точный, стерильный и абсолютно бездушный. «Неправильно, — прокомментировал я, не разрывая контакта, мой голос был приглушенным, но отчетливым, он вибрировал сквозь наши губы. — Твои губы слишком напряжены. Это выдает страх ошибки. Расслабь их». Она вздрогнула, но попыталась выполнить приказ. Я почувствовал, как напряжение ушло, и ее губы стали мягкими, податливыми. «Ошибка, — пробормотал я ей в губы. — Это — желание. Ты хочешь чувствовать, а не анализировать. Давление должно быть нейтральным. Как прикосновение к объекту исследования. Попробуй еще раз». Я углубил поцелуй, мой язык без предупреждения вторгся в ее рот. Она попыталась ответить, ее язык инстинктивно метнулся мне навстречу. Я снова прервал ее, отстранившись. «Хаос, — констатировал я холодно. — Инстинкт. Животная реакция. Твоя задача — не поиск. Твоя задача — исследование». Я снова наклонился к ней. «Проведи им по внутренней стороне моей губы. Медленно. Оцени текстуру. Температуру. Это данные». Она пыталась. Я чувствовал ее отчаянное старание. Ее язык неуверенно, почти робко, касался моего, словно боясь сделать неверное движение. Но ее тело предавало ее. Я слышал ее сбитое дыхание, тихие, почти сдавленные стоны, которые она пыталась подавить. Тогда я решил усложнить тест. Я намеренно сделал движение языком, которое было не "исследовательским", а откровенно сексуальным, провоцируя ее. «Сбой, — констатировал я, чувствуя, как ее тело откликнулось на мою провокацию. — Твой пульс участился. Дыхание стало прерывистым. Зрачки расширены. Ты реагируешь, а не анализируешь. Ты проваливаешь тест, Айри». Она издала сдавленный стон, ее тело выгнулось, ее руки вцепились в мои плечи. Она проиграла. Я резко отстранился. На моих губах остался привкус ее слюны и саке. Я медленно, глядя ей прямо в глаза, провел языком по своим губам, словно пробуя на вкус ее "провал". На моем лице не было ни удовольствия, ни отвращения. Только холодный, исследовательский интерес. Айри тяжело дышала, ее лицо было искажено смесью неудовлетворенного желания и горького стыда за свой "провал". «Вот видишь, Айри, — сказал я, мой тон был спокоен, как у учителя, разбирающего ошибку ученика. Я протянул руку и медленно, почти дразняще, провел большим пальцем по ее нижней, припухшей от поцелуев губе. Она вздрогнула, ее дыхание перехватило. — Даже такое интимное действие можно превратить в инструмент анализа. В оружие». Я слегка надавил на ее губу, заставляя ее приоткрыть рот. Ее взгляд был прикован к моему, в нем была мольба, смешанная со страхом и новым, разгорающимся желанием. Мой указательный палец решительно скользнул внутрь, мимо ее зубов, и властно лег на ее язык, придавливая его. Она издала тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип, ее глаза на мгновение расширились от шока. Она инстинктивно попыталась закрыть рот, но мой палец не позволял этого сделать. «Когда ты научишься контролировать себя даже в такие моменты… — прошептал я, наклонившись к ее лицу, мой голос был тихим. Я почувствовал, как ее язык пытается облизать мой палец. Я надавил чуть сильнее, пресекая этот рефлекс. — …когда ты сможешь целовать врага, чтобы усыпить его бдительность…» Я сделал паузу, медленно проведя пальцем по внутренней стороне ее щеки, собирая слюну, ощущая гладкую, влажную текстуру. Она закашлялась, из ее глаз брызнули слезы унижения и возбуждения. «…или союзника, чтобы укрепить его лояльность, не испытывая при этом ничего, кроме холодного расчета…» Я медленно, с легким нажимом, вывел палец из ее рта, оставляя на ее подбородке блестящую дорожку ее собственной слюны. «…вот тогда, Айри, — я закончил фразу, глядя, как она жадно хватает ртом воздух, — ты станешь по-настоящему полезной». Я убрал руку, оставляя ее дрожать от этой холодной, почти хирургической ласки. В наступившей тишине, нарушаемой лишь сбитым дыханием Айри, раздался тихий, почти незаметный щелчок. Дверная ручка медленно повернулась, и дверь без стука приоткрылась, впуская в комнату полоску тусклого коридорного света. В проеме, как призрак, возник силуэт Чабаширы-сенсей. Она не вошла сразу. Она замерла на пороге, и я почувствовал, как ее взгляд, острый, как скальпель, методично сканирует комнату, фиксируя каждую деталь. Два бокала на столе. Едва уловимый, но отчетливый запах саке в воздухе. Меня, стоящего с абсолютно спокойным лицом. И Айри. Она молча прошла в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. На ее губах играла тень той самой ее усмешки – усталой, циничной, все понимающей. «Я смотрю, воспитательный процесс в самом разгаре, Аянокоджи, — ее голос был ровным, почти безразличным, но в нем слышалась едкая ирония. — Или это уже практические занятия по «преодолению эмоциональных барьеров»?» «Чабашира-сенсей, — я не сдвинулся с места, мой голос оставался ровным. — Я ценю ваше беспокойство о моих... педагогических методах. Но, кажется, я уже дал вам понять, что ситуация находится под моим полным контролем». «Под контролем?» — она медленно, с издевательской ноткой, повторила мое слово. Ее взгляд, не отрываясь от моего, казался тяжелым. «Твоя девочка, — начала она тихо, отчеканивая каждое слово, — сегодня устроила шоу. Вся школа гудит». Она сделала паузу, давая мне "насладиться" моментом. «Она ранила одного из самых опасных учеников у всех на глазах. А я захожу сюда... и что я вижу?» — ее голос стал еще тише. — «Тишина. Почти идиллия. Будто ничего не произошло». Она снова посмотрела на меня, и в ее глазах плясали насмешливые огоньки. «И это... — она сделала едва заметный вдох, втягивая носом запах саке в воздухе. — Ты называешь контролем, Аянокоджи?» Она подошла к моему столу, взяла мой, стакан с саке и сделала небольшой глоток, облизнув губы. Поставив стакан, она снова уставилась на меня, прожигая своим взглядом. «Вижу, мой подарок все же тебе пригодился, — в ее голосе прозвучали нотки иронии. — Я надеялась, что он поможет тебе расслабиться после тяжелого дня, а не станет аккомпанементом для очередного цирка, устроенного твоими подопечными». Она сделала паузу, давая своей шпильке достигнуть цели. «Можешь не беспокоиться насчет инцидента в столовой», — сказала она, снова взяв мой бокал и сделав небольшой, медленный глоток, словно собираясь с мыслями. «Я все уладила». Ее взгляд, до этого устало-ироничный, стал жестче. «Но в следующий раз, Аянокоджи… — она сделала паузу, ее палец медленно провел по краю бокала, — постарайся держать свою ручную куклу на более коротком поводке». Она сделала пренебрежительный жест рукой в сторону Айри, даже не удостоив ее взглядом. «Она привлекает слишком много ненужного внимания. И если такое повторится, — продолжила она, ее голос стал еще холоднее, — я не уверена, что захочу снова разгребать последствия вашей… детской непосредственности». Айри стояла, глядя то на меня, то на Чабаширу-сенсей. В ее глазах больше не было прежнего страха. Только тихое, сосредоточенное понимание своей вины за то, что она создала мне проблемы. «И что же вы сделали, сенсей?» — спросил я, мой тон был нейтральным. «Я сделала то, что и должна была, Аянокоджи. Убедила Председателя, что исключать твою… протеже… перед самым экзаменом — нерационально. Сказала ему, что это была всего лишь детская ссора, спровоцированная Рюеном. И знаешь что? Он сделал вид, что поверил». Она взяла бокал и допила остатки саке, словно пытаясь смыть горький привкус этих слов. «Но ты не обманывайся, Аянокоджи. Думаешь, он поверил? — она горько усмехнулась, качнув головой. — Он все видел. И он... он ничего не забывает. Этот маленький цирк в столовой... — она сделала паузу, подбирая слово, — это просто еще один рычаг. Для него. На тебя. На меня. На весь наш чертов класс». Она поправила прядь волос, упавшую на лицо. «Так что забудь о том, что я сделала. Думай о том, что будет дальше. Думай о завтрашнем дне» Ее взгляд скользнул по Айри, задержавшись на ней не дольше, чем на предмете мебели, и в нем читалось лишь усталое раздражение. «Потому что теперь любая твоя ошибка, любая ошибка твоей группы, будет рассматриваться под микроскопом. И поверь, он найдет, к чему придраться. Особенно сейчас…» Айри, которая до этого момента стояла неподвижно, посмотрела в мою сторону. Ее взгляд нашел мой. В нем не было страха или паники. Только тихий, сосредоточенный вопрос. Что мне делать? Я едва заметно кивнул. Один раз. Это был приказ. Действуй. Покажи, чему ты научилась. Она поняла. Она сделала глубокий, почти незаметный вдох и, расправив плечи, медленно подошла к Чабашире-сенсей. Остановившись в шаге от учительницы, она низко, почти ритуально, поклонилась. «Простите меня, Чабашира-сенсей, — ее голос был тихим, но удивительно ровным и лишенным дрожи. — Я приношу свои извинения за то, что мое поведение доставило вам столько неудобств и поставило под удар репутацию нашего класса». Она выпрямилась и посмотрела учительнице прямо в глаза. В ее взгляде было нечто новое. Нечто холодное и пугающе-зрелое. «Можете не беспокоиться, — продолжила она так же тихо, но каждое ее слово было наполнено весом. — Впредь я буду вести себя гораздо… незаметнее». Чабашира-сенсей молча смотрела на Айри, и в этой тишине, казалось, можно было услышать, как скрипят шестеренки ее аналитического ума. Затем на ее губах появилась тень усмешки. Она медленно, с какой-то ленивой, почти кошачьей грацией, сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Она подошла к Айри вплотную, так, что та была вынуждена слегка откинуть голову назад, чтобы встретиться с ней взглядом. Ее рука, тонкая, но сильная, поднялась и взяла Айри за подбородок. Ее пальцы мягко, настойчиво, заставили Айри посмотреть ей прямо в глаза. Несколько долгих, напряженных секунд она молча изучала ее лицо. «Тише, тише... не нужно так напрягаться. Я просто пытаюсь понять... кто сейчас передо мной? Та запуганная девочка, что пряталась за камерой? Или... нечто совершенно новое? Ты сама-то знаешь ответ, Сакура?» Я заметил, как ее левая рука инстинктивно дернулась к краю юбки — старый, испуганный жест. Но она тут же остановила его. Ее пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем медленно, с видимым усилием, расслабились, рука безвольно повисла вдоль тела. «Это... имеет значение, сенсей? — ее голос прозвучал на удивление спокойно и ровно. — Гораздо важнее то... кем меня видят те, чье мнение действительно важно». Я заметил, как улыбка на лице Чабаширы исчезла. Ее взгляд стал ледяным. Она, не отпуская подбородок, сжала его чуть сильнее. «Хороший ответ. Очень хороший». Она наклонилась к самому уху Айри, ее голос сделался тише, почти шепотом. «Тогда скажи мне, Сакура... Чье же мнение для тебя так важно? Его? — она кивает в мою сторону. — Или, может, того парня, которого ты сегодня чуть не зарезала в столовой? У него, я уверена, тоже сложилось о тебе очень... важное мнение». Превосходно. Она не просто давит, она дает ей выбор между двумя проигрышными вариантами: признать зависимость от меня или показать страх перед Рюеном. Это элегантно. Посмотрим, как моя ученица вывернется из этой вилки. На губах Айри на долю секунды появляется почти незаметная, довольная, собственническая улыбка. Она быстро ее гасит, снова превращая лицо в маску. «А чье мнение, по-вашему, должно быть важным для такого... инструмента, как я, сенсей?» Чабашира-сенсей на мгновение замерла. Ее рука медленно, почти с издевательской нежностью, скользнула по щеке Айри, а потом, быстро переместившись на плечо, с силой сжала его. «Хорошая попытка, — прошипела она. — Но запомни одно, девочка. Инструменты не задают вопросов. Они выполняют приказы. И сейчас я приказываю тебе... замолчать и не двигаться, пока взрослые разговаривают». Она отпустила плечо Айри, словно отбрасывая в сторону использованную вещь, и с видом победителя, который только что поставил на место зарвавшуюся пешку, повернулась ко мне. В ее глазах читалось торжество. Мой взгляд скользнул с ее лица на ее руку, которая только что сжимала плечо Айри, а затем снова на ее глаза. Мое лицо не выражает ничего. «Спектакль окончен, сенсей?» Я заметил, как в ее глазах на долю секунды мелькнуло раздражение от того, что я назвал ее действия "спектаклем". Не дождавшись ответа, я продолжил. «Я ценю, что вы нашли время на этот... наглядный урок, сенсей», — сказал я, мой голос был обманчиво-спокойным. Мой взгляд скользнул на застывшую фигурку Айри, а затем снова посмотрел на неё. «Но его конечная цель осталась для меня неясной». Я слегка склонил голову набок, глядя ей прямо в глаза. «Вы хотели продемонстрировать мне, как легко можно сломать ученика?» Я сделал еще одну короткую паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. «Или просто сорвать злость на том, кто не может вам ответить?» Я не дал ей возможности ответить, прервав ее на полуслове легким, пренебрежительным жестом. «Впрочем, это неважно. Ваше представление было... любопытным. Но, боюсь, у нас больше нет на него времени». Я медленно повернулся к Айри, полностью игнорируя присутствие Чабаширы, словно она была пустым местом. «Айри. Подойди. Мы не закончили». В ответ на мой приказ, адресованный Айри, из горла Чабаширы вырвался короткий, сухой смешок. В нем не было ни капли веселья. Только лед и едкая насмешка. «"Айри. Подойди. Мы не закончили", — медленно, почти с издевательским наслаждением, повторила она мои слова. — Какая трогательность. Почти пугает». Ее взгляд скользнул по застывшей фигурке Айри, а затем снова впился в меня. «Боюсь, на сегодня практические занятия окончены, Аянокоджи. У твоей... ученицы... был слишком длинный день». Не дожидаясь моего ответа, она перевела свой холодный, властный взгляд на Айри. «Сакура-сан, — ее голос стал формальным и оттого еще более уничижительным. — Будьте добры, пройдите в ванную. И не выходите, пока я не разрешу. Нам с вашим... наставником... нужно поговорить. Наедине». Айри растерянно посмотрела на меня, ее глаза безмолвно молили о приказе, не зная, чью волю исполнять. Я молчал. Это была не моя битва. Чабашира, видя ее замешательство, слегка приподняла бровь. «Или мне нужно повторить дважды?» Это сработало. Айри, съежившись, молча кивнула и, не глядя больше ни на кого, почти бегом скрылась в ванной. Щелчок замка прозвучал в наступившей тишине оглушительно громко. Только после этого Чабашира медленно, подошла ко мне. Она остановилась совсем близко, вторгаясь в мое личное пространство, и наклонилась, ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я почувствовал слабый запах саке и ее духов. «...новый телохранитель у Председателя... — прошептала она... — ...в его личном деле почти пусто... возраст – девятнадцать... приписан к третьему курсу по особой программе... Но это все ложь, Аянокоджи. Я видела его. Его взгляд... он такой же, как у тебя. Пустой. Будь осторожен. Очень осторожен». Я не изменился в лице. Мой взгляд оставался спокойным. «Насколько надежен ваш источник, сенсей?» Она отстранилась, и в ее глазах я увидел холодный блеск. «Аянокоджи, — она усмехнулась, но в ее усмешке не было веселья. — Ты действительно думаешь, что я стала бы рисковать своей карьерой и, возможно, не только ей, чтобы прийти сюда и рассказать тебе непроверенные слухи?» Новая переменная. Неожиданно. Председатель отвечает на мое вторжение, выставляя новую фигуру. Чабашира не просто предупреждает. Она боится. Ее страх – это самый важный маркер. Этот "телохранитель" – не просто мускулы. Это специалист. Возможно, из той же "лаборатории", что и я. Угроза перешла из разряда "системной" в разряд "личной". Нужно собрать больше данных. И быть готовым к контакту. Я медленно поднял на нее взгляд, мое лицо оставалось непроницаемым. «Ваша информация принята к сведению, Чабашира-сенсей, — мой голос был ровным, почти механическим. — Я учту это в своих дальнейших расчетах». Она смотрела на меня несколько секунд, ее губы скривились в знакомой циничной усмешке. «Расчетах? — она покачала головой, в ее голосе прозвучала смесь усталой иронии и чего-то похожего на… уважение? — Благодарность, выраженная в терминах вычислительной машины. Аянокоджи, ты никогда не перестанешь меня удивлять. Кажется, я начинаю понимать, почему она… — она осеклась, но я понял, о ком она. — Почему она видела в тебе нечто особенное». Она, отвернувшись от меня, медленно подошла к столу, взяла бокал Айри и, сделав глоток, поставила его на место, снова посмотрела на меня. «Надеюсь, твоя ночная... — она сделала паузу, — ...экскурсия... в библиотеку была продуктивной, Аянокоджи. Нашел там что-нибудь интересное среди пыльных фолиантов?» Мое лицо не выражало ничего. Я выдержал ее взгляд, не моргнув. «Я нашел историю о сломанной кукле, сенсей, — мой голос был ровным и тихим, но каждое слово было наполнено ядом. — Очень поучительную. Но в ней, к сожалению, не хватало последней главы. Вы случайно не знаете, где ее можно прочитать?» Ее взгляд скользнул с моего лица на бокал в руке, она слегка качнула жидкость, с преувеличенным интересом разглядывая игру света в стекле. «Последнюю главу, Аянокоджи, еще не написали, — сказала она, так и не посмотрев на меня. Ее голос был абсолютно ровным, безразличным. — Но ее финал зависит от того, насколько хорошо ты усвоил пролог». Я слегка склонил голову на бок, принимая ее условие. «Что ж, в таком случае, я надеюсь, что пролог был написан достаточно честно. Иначе финал может разочаровать не только меня». Чабашира, допив бокал, с тихим стуком поставила его на стол. Она провела рукой по волосам, ее плечи поникли. «Думаю, на сегодня хватит, — она вздохнула, словно после тяжелой работы. — Моя роль «злого следователя» окончена». Она медленно направилась к двери, ее походка была усталой, но уверенной. Уже у самого выхода она остановилась, словно что-то вспомнив. «Прежде чем я уйду, Аянокоджи, — сказала она, не оборачиваясь, — еще одно. Твоя группа сейчас на грани истерики. Инцидент в столовой их напугал. Они мечутся, как крысы в клетке, и скоро начнут жрать друг друга». Она повернула голову, ее взгляд был холоден. «Иди к ним. Скажи пару своих пустых, ничего не значащих фраз о том, что все под контролем. Они поверят. Они всегда верят тому, кто говорит уверенно, даже если он несет полную чушь. Успокой их. Это приказ». Она открыла дверь, впуская в комнату тусклый свет коридора. Уже стоя на пороге, она обернулась, и на ее губах появилась та самая кривая, насмешливая усмешка. «И да, — ее голос стал тише, — не засиживайся со своей… ученицей. У нее был тяжелый день. Ей нужно отдохнуть. — Она подмигнула. — Подъем в шесть утра. Не опаздывайте на свой собственный эшафот». Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, оставляя меня в полной тишине. Я остался сидеть на стуле. Мой взгляд скользнул в сторону ванной. Я молчал. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Я знал, что она стоит за дверью, прислушиваясь к каждому шороху, не решаясь выйти. «Твой урок прервали на самом интересном месте, Айри, — сказал я в тишину. — Не думаю, что стоит оставлять его незаконченным. Ты согласна?» В ответ на мой вопрос раздался тихий щелчок замка. Дверь ванной медленно, беззвучно приоткрылась. Она стояла в проеме, как тень. Ее лицо было бледным, а взгляд, испуганный, был устремлен в пол. Она сделала один неуверенный шаг в комнату, затем еще один. Ее движения были плавными, почти как у куклы. Остановившись в нескольких шагах от меня, она медленно, почти с суеверным страхом, подняла голову, и теперь ее взгляд был прикован ко мне. «Какой... какой сейчас урок, Киётака-кун? — ее голос был ровным, почти безэмоциональным. — Мы продолжаем тот, что был прерван?» Я позволил себе легкую, почти незаметную усмешку. «Урок номер два. Близость как инструмент контроля. И да, мы продолжаем. Подойди, я продемонстрирую». Я похлопал рукой по своему колену. Жест был недвусмысленным. Приказ. Медленными, неуверенными шагами она подошла ко мне. Остановившись в шаге, она замерла, ее руки безвольно висели вдоль тела. Я молча ждал, мой взгляд был непреклонен. Это была проверка. Проверка на абсолютное повиновение. Она глубоко, судорожно вздохнула и села мне на колени. Я почувствовал, как напряглось ее тело, как перехватило ее дыхание. Она сидела боком, стараясь не смотреть на меня, ее щеки залил густой, болезненный румянец. «Ты меня удивила, — начал я, моя рука легла на ее волосы, пальцы начали медленно их перебирать. — Твой ответ ей… про "мнение тех, кто важен"... был хорош. Ты проявила инициативу и использовала логику. Это заслуживает поощрения». Моя рука скользнула с ее волос на шею, затем ниже, на ее спину, под тонкую ткань ее платья. Я чувствовал, как она снова вздрогнула, когда мои пальцы коснулись ее обнаженной кожи. Я наклонился к ее уху, так, чтобы она почувствовала мое горячее дыхание на своей коже. «Твое тело честнее, чем твои слова, Айри, — прошептал я, мой голос был тихим, почти гипнотическим. — Оно не лжет. И оно... принадлежит мне». Я сделал паузу и, чтобы закрепить урок, слегка прикусил ее мочку уха. Она издала тихий, сдавленный стон, ее тело выгнулось, прижимаясь ко мне сильнее. «Каждый твой вздох, каждая дрожь… — продолжил я шепотом, чувствуя, как она трепещет в моих руках, — …это мои данные». Моя рука медленно скользнула по ее животу, поднимаясь все выше. Я чувствовал ее дрожь, но это была уже не дрожь страха. Это была дрожь возбуждения. Она хотела, чтобы я продолжал. «Скажи мне… что ты хочешь, чтобы я чувствовала сейчас?..» — прошептала она, ее голос был едва слышен. «Чувства — это шум, — ответил я, мой голос оставался таким же тихим, но в нем не было ни капли тепла. — Я хочу, чтобы ты чувствовала... тишину. И мою руку». Моя рука скользнула под ее бюстгальтер, накрывая упругую, горячую плоть. Я слегка сжал ее грудь, и тут же почувствовал, как под моими пальцами ее сосок напрягся, превращаясь в твердый, отзывчивый узелок. «Реакция номер один, — мой голос был ровным, почти лекционным. — Сокращение гладкой мускулатуры ареолы в ответ на тактильную стимуляцию». Я начал медленно, почти с научным интересом, поглаживать ее грудь, очерчивая ее контур, а затем мои пальцы – большой и указательный – сжали сосок. Не сильно, но ощутимо. «А-ах…» — вырвался из ее груди сдавленный стон, ее ногти впились в ткань моих брюк на колене. Я проигнорировал ее стон. Мой большой палец начал медленно, с равномерным давлением, растирать ее напряженный сосок, в то время как остальные пальцы продолжали сжимать грудь. Я чувствовал, как под моей ладонью учащенно бьется ее сердце. «Реакция номер два, — мой голос оставался таким же ровным и тихим, он звучал прямо у ее уха. — Тахикардия. Неконтролируемое сокращение мышц. Ты теряешь контроль, Айри». Моя вторая рука, до этого лежавшая на ее талии, медленно поползла вниз, по ее животу. Она вздрогнула, когда мои пальцы коснулись тонкой кружевной кромки. Мои пальцы без промедления скользнули под кружевную ткань ее трусиков. Они были мокрыми насквозь. Я раздвинул ее складки и нашел то, что искал — твердый, набухший бугорок ее клитора. Я не стал ее дразнить. Я просто прижал к нему подушечку указательного пальца с ровным, методичным давлением. Ее тело взорвалось. Она резко, судорожно выгнулась мне навстречу, из ее горла вырвался сдавленный, почти животный крик, который она тут же попыталась заглушить, вцепившись зубами в собственную губу. Рефлекторная дуга замыкается. Прямой тактильный контакт с клитором вызывает немедленное сокращение тазовых мышц и непроизвольную вокализацию. Система предсказуема. Тук. Один, едва слышный стук в дверь. Не вовремя. Кто-то решил прервать мой урок в самый интересный момент. Это нарушает чистоту данных. Ее тело мгновенно напряглось, все мышцы резко сократились. Начавшийся стон удовольствия оборвался. Ее глаза, до этого затуманенные желанием, широко распахнулись от ужаса и уставились на дверь. «Т-там… — прошептала она, ее голос дрожал от паники. — Там кто-то…» Она попыталась вскочить, отпрянуть от меня, ее тело инстинктивно пыталось разорвать контакт, спрятаться, исчезнуть. Но я не позволил. Моя рука, все еще находящаяся между ее ног, сжалась. Моя ладонь с силой прижала ее к моему паху, не давая сдвинуться ни на миллиметр, а палец, до этого просто лежавший на ее клиторе, резко надавил на него, твердо, почти до боли. Она вскрикнула, но звук утонул в ее ладони, которой она тут же зажала себе рот. Ее тело выгнулось, забилось в моей хватке, как пойманное в силки животное, а затем обмякло, полностью парализованное болью и шоком. «Одно движение, Айри. Один звук. И урок станет гораздо больнее. Замри». Тук-тук. Стук повторился. Более настойчиво. Более четко. И тут же из-за двери раздался резкий, требовательный голос. «Аянокоджи, открой. Немедленно. Нам нужно обсудить инцидент». Ну конечно. Хорикита. Кто бы еще мог обладать такой безупречной способностью появляться в самый неподходящий момент. Я проигнорировал голос за дверью. Все мое внимание было приковано к Айри, к ее дрожащей фигурке в моих руках. «Слышишь, Айри? Это Хорикита, — я наклонился к ней, мои губы коснулись ее уха. — Она хочет поговорить». Мой палец, до этого просто лежавший на ее клиторе, изменил свою функцию. Кончик моего ногтя, твердый и острый, с силой надавил на самую чувствительную точку ее тела. Она вся выгнулась, ее тело пронзила беззвучная, судорожная конвульсия. Глаза, до этого просто испуганные, теперь наполнились слезами от этого резкого, ослепляющего разряда боли, который мгновенно сжег все остатки удовольствия. «Как мы поступим? — продолжил я все тем же ледяным шепотом, наслаждаясь ее реакцией. — Может, впустим ее? Пусть присоединится к нашему уроку». Ее губы, искусанные до крови, дрогнули, и из них вырвался сдавленный, хриплый шепот: «Нет... Это... нерационально, Киётака-кун. Присутствие... третьего лица... нарушит чистоту эксперимента. Она... лишний "шум"». Я прекратил давление ногтем, но палец остался на ее клиторе, как напоминание о моей власти. Резкое прекращение боли заставило ее судорожно вздохнуть, ее тело обмякло от облегчения. Я проигнорировал третий, более настойчивый стук Хорикиты и ее голос. Вместо этого я наклонился к самому уху Айри. «Верный ответ. А теперь — новое задание. Ты сейчас же слезаешь с меня. И прячешься в ванной. Ты поняла?» Я убрал руку. Она поняла. Без единого слова, без колебаний, она плавно соскользнула с моих колен. Ее движения были быстрыми и точными, лишенными всякой суеты. Она не смотрела на меня. Ее единственной целью была дверь ванной. Через секунду она уже скрылась за ней, и я услышал тихий щелчок замка. Приказ был выполнен. Я остался сидеть, прислушиваясь к настойчивому голосу Хорикиты за дверью. Время пошло. Я не спешил. Медленно, с показным безразличием, я начал расстегивать пуговицы на своей рубашке. Одна. Вторая. Третья. Затем быстрым, отточенным движением скинул ее на кровать, оставаясь с обнаженным торсом. Я подошел к двери. Моя рука легла на холодную ручку. Я сделал едва заметный вдох и выдох, приводя свой пульс в состояние полного покоя. Затем, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы мое тело полностью загораживало обзор комнаты, я посмотрел на Хорикиту. Я увидел, как она инстинктивно скользнула глазами по моему обнаженному торсу, и на ее щеках появился едва заметный румянец. Она тут же его подавила, ее лицо снова стало ледяной маской. Она сделала едва заметный вдох, собираясь с мыслями. «Что за вид, Аянокоджи? Ты... Ты хоть понимаешь, что произошло?» «Мой вид?.. — я слегка склонил голову набок, мой взгляд оставался абсолютно спокойным. — Я в своей комнате, Хорикита. Или я пропустил какое-то новое правило… — я снова сделал паузу, с легкой, почти незаметной усмешкой, — …которое регламентирует дресс-код в личном пространстве учеников?» Хорикита, проигнорировав мой сарказм, сделала резкий шаг вперед, пытаясь заглянуть мне за плечо. «Мне не до твоих игр, Аянокоджи. Где Сакура? Я знаю, что она у тебя. Мне нужно с ней поговорить». «Зачем? — я не сдвинулся с места, мой голос оставался таким же ровным. — Ты теперь отвечаешь за ее поступки, Хорикита? Или решила стать ее личным опекуном?» Ее рука, сжатая в кулак, с силой ударила по двери рядом с моей головой. Звук получился глухим, но полным сдерживаемой ярости. «Кончай этот цирк, Аянокоджи. Я... Я не спрашиваю. Я требую. Что. Здесь. Происходит? И где, черт возьми, Сакура?» «Требуешь? — я посмотрел на ее кулак, все еще прижатый к двери. — Какое сильное слово, Хорикита. Ты уверена, что находишься в том положении, чтобы требовать?» Она отдернула кулак от двери, словно обжегшись. Сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь восстановить самообладание. Ее пальцы нервно сжались и разжались. «Твое поведение... оно иррационально, — она произнесла это с трудом, ее голос был напряжен. — Ты хоть понимаешь, что она натворила? Я должна поговорить с ней. Немедленно». «Обсуждать больше нечего, Хорикита, — мой голос был тихим и окончательным, пресекающим любые дальнейшие споры. — Проблема была проанализирована. Меры приняты. Инцидент исчерпан». На мгновение она замерла, словно не веря своим ушам. Затем ее губы скривились в злой, почти презрительной усмешке. «"Исчерпан"? — прошипела она, ее голос был полон сдерживаемой ярости. — Ты издеваешься? Рюен не из тех, кто "исчерпывает" инциденты, Аянокоджи. Он будет мстить. Всей группе. Из-за нее». «Это учтено в расчетах», — мой голос оставался ровным, почти безразличным, и я видел, как это бесит ее еще больше. «К черту твои расчеты! Я должна ее увидеть!» В следующее мгновение она сделала резкий, отчаянный рывок, пытаясь плечом оттолкнуть меня от прохода и проскользнуть в комнату. Это было ожидаемо. Но неэффективно. Моя рука, до этого спокойно лежавшая на двери, двинулась с ленивой, почти нечеловеческой скоростью. Мои пальцы сомкнулись на ее запястье. Ее рывок захлебнулся, она замерла на полпути, ее тело потеряло равновесие. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я чувствовал ее сбитое, горячее дыхание. «Хорикита, — мой голос стал тихим, почти ледяным, и я увидел, как ее зрачки расширились от этого тона, — ты совершаешь ошибку». Она замерла, ее рука все еще была в моей стальной хватке. И в этот момент, в этой напряженной близости, я увидел, как выражение ее лица изменилось. Ее ноздри едва заметно дрогнули. Она уловила его. Запах саке, смешанный с запахом моей кожи. «Запах… — прошептала она, ее голос был полон шокированного недоверия. — Так вот в чем дело. Алкоголь. Ты не просто прячешь ее, Аянокоджи. Ты пьян». Я не ослабил хватку. Вместо ответа я слегка наклонил голову, мой взгляд стал еще более холодным, почти изучающим. «Ты отвлеклась, Хорикита». Мои пальцы, сжимавшие ее запястье, сжали его чуть сильнее. Достаточно, чтобы она почувствовала давление каждой моей костяшки. «Твой фокус… сместился, — я сделал паузу, мой голос стал еще тише, почти шепотом. — Ты нашла самую простую, самую очевидную деталь… запах… и решила, что это и есть ответ». «Это ошибка. И из-за нее… — я снова сделал паузу, позволяя тишине повиснуть между нами, — …ты теряешь концентрацию». Я отпустил ее запястье так же внезапно, как и схватил. «А в нашей игре, Хорикита, потеря концентрации — это проигрыш». Она отшатнулась, потерла запястье и посмотрела на меня. Ярость в ее глазах сменилась чем-то другим. Усталостью. И пониманием. Пониманием, что силовая атака провалилась. Она сделала глубокий вдох, нервным жестом поправила волосы. «Хорошо, — сказала она, и ее голос звучал уже не требовательно, а глухо. — Ты прав. Я... Я проиграла этот раунд. Я пришла не за ней. Я пришла за тобой». Она посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде не было прежней враждебности. Только усталость. «Группа на грани паники. Судо уже готов лезть в драку. Остальные просто боятся. Им нужен… лидер. Тот, кто их успокоит. Я не справляюсь». «И ты решила, что я — подходящая кандидатура на роль няньки для испуганных детей? — я усмехнулся. — Боюсь, ты ошиблась адресом, Хорикита. Я не нанимался». Она пропустила мою колкость мимо ушей. Она сделала шаг ближе, и в ее голосе появились нотки, которых я никогда раньше не слышал. Ноты отчаяния. «Пожалуйста, — это слово прозвучало тихо, почти неслышно. Это была чистая, неприкрытая просьба. — Перестань. Перестань изображать, будто тебе на всех плевать. Я знаю, что это не так. Пойдем со мной. Сделай это... ради меня». В моей системе произошел сбой. Запрос: [Просьба_Эмоциональная_Прямая]. Обработка... Ошибка. [Error 404: Logic Not Found]. Протокол "безразличие" не отвечает. Протокол "манипуляция" не находит цели. Система столкнулась с аномалией. Иррациональный, нелогичный запрос, который почему-то... требует выполнения. Мне захотелось согласиться. Не потому, что это было правильно. Не потому, что это было выгодно. А просто потому, что она попросила. Этот сбой был опасен. Его нужно было немедленно подавить. Я выдержал паузу, восстанавливая контроль. Мое лицо не изменилось. «Жди в коридоре», — сказал я, мой голос снова стал ровным и холодным. Я закрыл перед ее носом дверь, не дожидаясь ответа. Повернув замок, я прислонился к двери спиной. Несколько секунд я просто стоял, анализируя произошедший сбой. Затем я медленно повернулся в сторону ванной комнаты. Дверь была не заперта. Я открыл ее без стука. Влажный, теплый воздух ударил в лицо. Айри стояла спиной ко мне, перед большим зеркалом над раковиной. Она умылась — капли воды стекали по ее шее. Но они не могли скрыть красные, наливающиеся багровым следы от моих пальцев. Она смотрела на себя. На них. На свое отражение. Ее глаза были абсолютно пустыми. Я медленно, бесшумно вошел и встал прямо за ее спиной. Наши взгляды встретились в зеркале. Ее фигурка — маленькая, растрепанная, со следами на шее. И моя — высокая, спокойная тень, нависающая над ней. «Посмотри на себя, Айри, — мой голос был тихим, почти шепотом, но в звенящей тишине ванной он прозвучал как приговор. — Видишь?» Она не вздрогнула. Ее взгляд в зеркале не дрогнул. «Да...» — ее голос был ровным, безэмоциональным. Просто констатация. «Что ты видишь?» — спросил я. Наступила пауза. Я видел, как в зеркале ее глаза медленно скользнули со своего отражения на мое, стоящее за ней. Моя рука медленно поднялась и легла ей на плечо, пальцы властно, но без грубости, сжали его. Она снова посмотрела на свое отражение, на мою руку на своем плече. «Я вижу... — ее голос был таким же тихим и ровным, — ...твой самый верный инструмент». В зеркале я увидел, как уголки моих губ дрогнули и изогнулись в едва заметной, абсолютно довольной усмешке. «Верный ответ».