Кодо Икусей За Гранью Разума.

ВЕРХНЯЯ ПАЛУБА — ДЕНЬ [14:16] POV: Аянокоджи Киётака Мой взгляд зацепился за уродливую, яростную возню у самой воды. Две чайки, одна заметно крупнее другой, с пронзительными, похожими на скрежет ржавчины, криками дрались за одну-единственную, жалкую рыбешку. Они клевали друг друга, били крыльями, вырывая перья, их движения были полны животной, бессмысленной жестокости. Более крупная птица на мгновение придавила соперницу к мокрым доскам плавающего ящика, вырвала добычу и жадно, целиком, заглотила ее, не разжевывая. Борьба. Примитивная, основанная на чистой силе. Та, что покрупнее, победила. Никакой стратегии, никакой хитрости. Это напоминает мне Судо и Акито в трюме. Грубая сила против сдержанной. Но что, если бы у маленькой чайки был... другой инструмент? — Наслаждаешься представлением, Аянокоджи-кун? Голос Хорикиты за моей спиной прозвучал резко, вырывая меня из размышлений. Я почувствовал, как она подошла и встала рядом, не нарушая, впрочем, моего личного пространства. — Или... это тоже часть твоего плана — медитировать на волны, пока все остальные на грани срыва? Я не повернул головы. Мой взгляд оставался прикован к воде, где драма уже подошла к концу. — Представление было поучительным, — я кивнул подбородком в сторону теперь уже пустых досок. — Особенно поучительна была судьба той, что поменьше. Очень... наглядное зрелище. Я наконец медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Напоминает нашу группу. Не находишь? Она не ответила сразу. Ее взгляд скользнул туда, где только что происходила драка — на пустые, мокрые доски и безразличные волны. Ветер трепал ее волосы, и на ее лице, на мгновение промелькнула тень глубокой, всепоглощающей усталости. — Да, — ее голос был тихим, почти потерявшимся в шуме ветра. — Напоминает. Она горько усмехнулась, не глядя на меня. — Только... я не уверена, кто из них более жалкий. Та, что проиграла, или та, что победила, но осталась одна с этой бесполезной рыбешкой. Бесполезная рыбешка... да. Победитель остается один. Ест в тишине. Остальные мертвы или сбежали. В Комнате было так же. Ты стоишь на вершине горы из тел тех, кто был слабее. И единственная награда — это вид на следующую, еще более высокую гору. И абсолютная, звенящая, идеальная тишина. Она назвала это «жалким». Я называл это... вторником. Я снова отвернулся от нее, возвращая свой взгляд к серой, безразличной пустоте горизонта. — Интересно. Ты сочувствуешь проигравшей, но презираешь победителя за его одиночество. Я сделал короткую, весомую паузу, не поворачивая головы, позволяя ей утонуть в тишине, нарушаемой лишь свистом ветра. Значит... по-твоему, лучше умереть в стае, чем выжить одному? Она медленно повернула ко мне голову. Ветер стих на мгновение, и в наступившей тишине её движение показалось оглушительно громким. Затем она сделала шаг. Один, короткий, выверенный шаг, который сократил дистанцию между нами до критической. Это был не просто шаг. Это был ход. Как у дуэлянта, выходящего на барьер. Она вторгается в мое личное пространство. Пытается оказать давление, перехватить инициативу. Предсказуемо. И бесполезно. — Ты действительно так видишь мир? — она смотрела на меня несколько долгих секунд, её глаза пытались прожечь мою маску безразличия. Затем её рука поднялась, и кончик указательного пальца медленно, почти с научным любопытством, провел по моей щеке. Её прикосновение было холодным, как сталь. — Только... выживание и смерть? Её палец продолжил движение, очертил линию моей челюсти и замер, легко коснувшись моей нижней губы. Я почувствовал едва уловимое давление, требование ответа. — А где в твоем уравнении... люди? Дружба? Доверие? Или... — она сделала паузу, её взгляд стал ещё более пронзительным, — ...эти слова для тебя — просто пустой звук? Я не стал отвечать на её вопрос. Я просто смотрел, как ветер играет её волосами, черными и блестящими, как разлитые по пергаменту чернила. Смотрел, как её глаза, словно два острых зонда, пытаются проникнуть в мой разум. На моих губах появилась тень усмешки. Моя рука поднялась — не резко, а плавно, с неизбежностью маятника — и перехватила её ладонь, прежде чем она успела её убрать. Интересно. Она не вздрогнула. Не отдернула руку. Лишь её пульс на запястье, под моими пальцами, на долю секунды сбился с ритма. Она не боится. Она изучает мою реакцию. Данные приняты к сведению. — Ты задаешь мне эти вопросы, — я слегка сжал её руку, — но твой палец на моей губе говорит о другом. Ты... ищешь не ответ. Ты ищешь уязвимость. Я выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Так скажи мне, Хорикита... что ты будешь делать, когда найдешь её? Мой вопрос повис в воздухе, плотный и тяжелый, как предштормовая туча. Она не ответила сразу. Её взгляд, продолжал методично сканировать мое лицо, ища трещины, несоответствия, любую аномалию в моей маске безразличия. Я почувствовал легкое, но настойчивое давление её ладони под моей рукой. Она не просто держалась. Она — изучала. Интересно. Она не отступает. Она адаптируется. Учится. Быстрее, чем я предполагал. Это делает её более ценным активом. И более опасным противником. — Хм, а что обычно делают с уязвимостями, Аянокоджи-кун? — она слегка склонила голову набок, и на её губах появилась ядовитая усмешка. — Используют, разумеется. Её голос был тихим, почти мурлыкающим, но под этой мягкостью я чувствовал холодный, острый, как скальпель, расчет. — Но вот как именно... — она сделала паузу, и её палец с вызывающей медлительностью провел по моей нижней губе, — ...это будет мой маленький секрет. Её пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь. — Может, я использую её, чтобы заставить тебя наконец-то начать работать на нас двоих. А может... — она снова выдержала паузу, глядя мне прямо в глаза, и в её взгляде плясали темные, насмешливые огоньки, — ...чтобы заставить тебя пригласить меня на кофе. Кто знает? «Нас двоих». Почему эта фраза вызвала в моей системе... эхо? Где я уже слышал это? Не в Комнате. Там не было «нас». Там было только «я» и «они». Этот сбой... он похож на тот, что был в учительской. На запах травы. На фантомный звон колокольчиков. Это — «битый» файл из стертого прошлого, который почему-то реагирует на её слова. Она, сама того не зная, подобрала ключ к замку, о существовании которого я даже не подозревал. Это... опасно. Любая неконтролируемая переменная — это угроза. Мой взгляд, не поворачивая головы, метнулся ей за спину. Переменная «Айри» была на месте. Она стояла возле Акито, ведя пустую светскую беседу, но её глаза, я это видел, фиксировали каждый наш жест. Она наблюдала. Собирала данные. Взгляд вернулся к Хориките. На моих губах появилась тень улыбки. Я наклонился к ней, наши лбы почти коснулись. Её дыхание, сбитое и горячее, коснулось моей кожи. И запах... от неё пахло страницами старой, очень умной книги. Запах пыли, ванили и скрытой, опасной мудрости. — Каждый раз, когда ты говоришь такие вещи, — прошептал я, мой взгляд опустился на её губы, — что-то внутри меня... ломается. И мне очень, очень интересно посмотреть, что произойдет, когда оно сломается окончательно. Я отпустил её руку и отстранился, разрывая контакт. — Но боюсь, Хорикита... тебе этот результат не понравится. Я уже собирался развернуться, чтобы закончить этот разговор, оставить её наедине с моими словами, как с ядом, который медленно проникает в кровь. Но я не успел. Её рука метнулась с неожиданной, почти змеиной скоростью. Это было не паническое движение. Это был выверенный, отточенный захват. Её пальцы, холодные и удивительно сильные, сомкнулись на моей ладони, как стальные тиски, и с резким, властным рывком развернули меня обратно к себе. — Нет, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Я... я не дам тебе сломаться в одиночестве, Аянокоджи. Она наклонилась к моему лицу, не сводя с меня взгляда. — Если ты решил упасть в эту пропасть, я упаду вместе с тобой. Она сделала паузу, её хватка на моей руке стала еще крепче, словно скрепляя невидимый контракт. — Чтобы посмотреть, что там, на дне. И, возможно... вытащить нас обоих обратно. Падение как совместный проект. Любопытная гипотеза. Что произойдет, если... в уравнение с одной неконтролируемой переменной (мной) добавить вторую, добровольно стремящуюся к хаосу? Это нарушает чистоту эксперимента. Или... это и есть новый эксперимент? Посмотреть, как два дефектных механизма, падая, будут цепляться друг за друга. Данные могут быть... уникальными. Я замер. Мой взгляд медленно, почти с научным любопытством, опустился с её лица на наши сцепленные руки, а затем снова вернулся к её глазам. На моих губах не было и тени улыбки. — Так вот чего ты хочешь, — мой голос был тихим, почти безразличным, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Прыгнуть за мной. Во тьму. Моя рука, до этого пассивно лежавшая в её хватке, пришла в движение. Одним плавным, властным рывком я притянул её к себе. Её тело, не ожидавшее этого, подалось вперёд и с глухим стуком врезалось в моё. Я почувствовал её сбитое, горячее дыхание на своей шее. Моя свободная рука метнулась вверх и, как змея, запуталась в её волосах у самого основания черепа, заставляя её слегка откинуть голову назад, полностью лишая контроля. — Ты уверена, что готова рискнуть, Хорикита? — прошептал я, мой голос был почти беззвучным, он вибрировал сквозь наши тела. — Докажи. Её глаза, до этого полные решимости, на мгновение расширились от шока и растерянности. — Ч-что?.. Что доказать? — её голос дрогнул, она попыталась вернуть себе самообладание, но моя рука в её волосах не позволяла ей отстраниться. — Покажи мне свой первый шаг в эту пустоту, — мой палец медленно, почти с издевательской нежностью, провел по линии её шеи, заставляя её вздрогнуть. — Не словом. Действием. Сделай... что-нибудь абсолютно нелогичное. Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, в которых плескалось непонимание. — Что-нибудь, что докажет мне, что ты готова отказаться от своей хвалёной логики ради… нас. Прямо сейчас. Мои слова повисли в воздухе. Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах хаос растерянности медленно уступает место чему-то новому. Холодному. Хищному. Её взгляд метнулся к моим губам — не с желанием, а с точностью снайпера, выбирающего цель. Затем снова впился в мои глаза. — Ты хочешь, чтобы я что-то сделала. Здесь. На глазах у всех? — её голос был тихим, почти беззвучным, но в нем звенел лед. — Хорошо. Но запомни. То, что я сейчас сделаю... изменит «нас» навсегда. Она посмотрела куда-то за мою спину. И на её губах появилась кривая, полная горькой решимости усмешка. Наклонившись, она прильнула к моим губам. Её губы не коснулись моих. Они их накрыли. Властные, приоткрытые, с едва уловимым привкусом горького чая. Её язык, горячий и умелый, без всякого предупреждения вторгся в мой рот. Атака. Не поцелуй. Вторжение. Цель — не соблазнение, а дезориентация. Её язык — не ласка, а зонд, ищущий реакцию. Данные: температура повышена, давление уверенное, вкус — горький миндаль и сталь. Интересно. Её рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела, поднялась и, как змея, обвила мою шею, пальцы впились в волосы, не давая отстраниться. Я чувствовал привкус её едва заметной помады на своих губах. Она дерзко провела языком по моей десне, и в этот момент, когда её рот полностью владел моим, я увидел это. Её глаза, все еще соединенные с моими, на долю секунды сместились. Они посмотрели мне за плечо. Туда, где стояла Айри. И на её губах, все еще прижатых к моим, расцвела торжествующая, почти жестокая улыбка. Она разорвала поцелуй так же внезапно, как и начала. Между нашими губами на мгновение протянулась тонкая, блестящая ниточка слюны. Печать. Контракт. — Надо же, — прохрипел голос за спиной, пропитанный дешевым табаком и солью. — Выбрал ту, что с мордашкой, а не ту, что с задницей. Смелый выбор. Хотя, я бы на твоем месте... взял обеих. Он хрипло усмехнулся, сплевывая на палубу. — Одну — чтобы глаз радовала. А вторую... чтобы койку грела, когда первая замерзнет. Я медленно повернул голову. Капитан стоял, облокотившись на леер, с вечной грязной тряпкой в руке. В зубах дымилась сигарета. Его слегка покачивало. От ветра? Или он уже успел приложиться к бутылке? Неважно. Его взгляд, мутный и циничный, был устремлен мне за спину. Он смотрит на них. На Хорикиту и Кушиду. Анализирует их как товар. «Мордашка» — Хорикита, с её холодной, аристократической красотой. «Задница» — Кушида, с её более пышными, провокационными формами. Примитивная, но безошибочная классификация. Он видит не людей. Он видит функции. Мой взгляд сфокусировался на фигуре, что стояла там. Кушида. На её лице сияла её обычная, приторно-сладкая улыбка. Но это была лишь маска, наспех натянутая на гримасу чистой, незамутненной ярости. Я видел это. Видел, как её пальцы, спрятанные за спиной, сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Она видела. Не просто видела. Она проанализировала. Поцелуй Хорикиты был не для меня. Он был для Айри. Публичная пощечина, демонстрация власти. Но Кушида... она восприняла это на свой счет. Как вызов. Как посягательство на её "игрушку". Она решила, что Хорикита — её новый враг. А я... я — приз, который нужно отвоевать. Интересно. Я даже не успел расставить все фигуры, а они уже сами начали пожирать друг друга. — А вам, капитан, я бы посоветовала больше беспокоиться о плавучести вашего ржавого корыта, а не о чужих отношениях, — прозвучал голос Хорикиты у меня возле уха. Я перевел взгляд на неё. Она продолжала удерживать меня, её рука властно лежала на моем плече. Но её холодный взгляд был устремлен в сторону Капитана. Капитан медленно оторвал взгляд от удаляющейся Кушиды и смерил Хорикиту тяжелым, мутным взглядом. Он не разозлился. Он усмехнулся. Тихо, хрипло, почти беззвучно. Затем он вынул сигарету изо рта и стряхнул пепел на палубу. — Ты сейчас на моей палубе, куколка. И здесь плаваю я. А ты — просто груз. Он сделал паузу, его глаза хищно сощурились. — И если я решу, что какой-то груз слишком много тявкает... он может «случайно» оказаться за бортом. Акулы здесь всегда голодные. Тишина, последовавшая за словами капитана, была тяжелой, почти осязаемой. Хорикита не стала спорить с ним. Она просто отвернулась, словно он перестал существовать. Её взгляд, холодный и анализирующий, нашел мой. — Интересно, Аянокоджи, — она прошептала мне в ухо. — Что ты будешь делать, если я сейчас «случайно» окажусь за бортом? Будешь спасать меня... или так и будешь молча наблюдать? Я не ответил сразу. Я медленно повернул голову и посмотрел на капитана, который все еще стоял у рубки, докуривая свою вонючую сигарету. Мой взгляд был спокойным, почти безразличным, но я замерил расстояние, оценил его расслабленную позу, рассчитал траекторию. Затем я снова посмотрел на Хорикиту. — Спасать тебя? Это... неэффективно, Хорикита. Слишком много переменных. Температура воды, течение, твоя паника... Я сделал паузу, наклоняясь к самому ее уху. — Гораздо проще... устранить причину проблемы, а не ее следствие. — я едва заметно кивнул в сторону капитана. — И тогда... тебе не придется «случайно» падать за борт. Никогда. Её поцелуй был первым шагом во тьму. Она доказала, что может быть нелогичной. Теперь я проверяю следующий предел. Сможет ли она принять мою логику? Логику, где устранение угрозы эффективнее спасения союзника. Я хочу увидеть её реакцию: страх, отвращение или... понимание. Её ответ — это ценные данные о её пригодности. Она смотрела на меня, её глаза пытались обработать услышанное. — Значит, ты готов убить ради меня, но не готов спасти меня, — прошептала она, и в её голосе была смесь ужаса и искаженного восхищения. — Это... странная форма заботы, Аянокоджи. — Ты не понимаешь. Если... ты упадешь за борт, это будет твой провал. Твоя ошибка. Я выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Но если он тебя тронет... это будет посягательство на мою собственность. — Собственность... — она произнесла это слово медленно, словно пробуя его на вкус. — Интересный термин. Это значит, что ты... несешь за меня полную юридическую и моральную ответственность? — Нет. Это значит, что у тебя больше нет ни юридической, ни моральной ответственности за саму себя. Её губы скривились в саркастической усмешке. — Как удобно. Значит, я могу творить все, что угодно, а отвечать за это будешь ты? — Нет, — мой голос был абсолютно ровным, лишенным всяких эмоций. — Это значит, что ты больше не можешь творить, что угодно. Я сделал паузу, позволяя ей осознать весь вес моих слов. — Теперь ты творишь то, что нужно мне. — Только то, что нужно тебе? Звучит... скучно, — она склонила голову набок, и в ее глазах снова зажегся вызывающий огонек. — А если я... сейчас хочу кофе. Латте. Без сахара. И чтобы принес его ты. Это ведь... нужно тебе? На угрозу физического устранения и полного подчинения она отвечает бытовым, абсурдным требованием. Она сменила поле боя с шахматной доски на кофейню. Непредсказуемо. — Кофе на этой барже — ресурс с нулевой доступностью. Твое желание иррационально и невыполнимо. Она отстранилась, разрывая наш близкий контакт, но не разрывая зрительный. Несколько секунд она просто смотрела мне в глаза, и в её взгляде больше не было растерянности. Только холодная, трезвая оценка. Затем она подняла руку и с неожиданной резкостью ткнула указательным пальцем мне в грудь, прямо в область сердца. — Я сказала, что прыгну за тобой во тьму, Аянокоджи. Но я не говорила, что буду делать это молча и без кофе. Её взгляд медленно просканировал меня с головы до ног, словно оценивая новую, только что приобретенную вещь. Уголок её губ дрогнул в усмешке, и она сделала еще один шаг ко мне. Её руки, на удивление уверенные, поправили воротник моей рубашки, расправляя несуществующую складку. Это был не жест заботы. Это был жест собственника. — Привыкай. Она развернулась одним резким, отточенным движением и пошла прочь, не оборачиваясь. Её бедра покачивались в идеальном, выверенном ритме. Это была не просто походка. Это было заявление. Я стоял неподвижно, пока её силуэт не растворился в толпе. Её финальное слово — «Привыкай» — все еще висело в воздухе. Её походка. Выверенная. Уверенная. Заявление. Она думает, что установила новые правила. Она ошиблась. Она не установила правила. Она просто... подписала контракт, не прочитав текст мелким шрифтом. Она согласилась прыгнуть во тьму, но думает, что сможет взять с собой фонарик и термос с латте. Она не понимает. Во тьме, куда мы идем, нет ни света, ни кофе. Там есть только... дно. И я. Её жест с воротником... Её требование... Это не акты неповиновения. Это симптомы. Симптомы того, что она уже начала меняться под моим влиянием. Она учится доминировать. Учится манипулировать. Она становится... более похожей на меня. И это — самый интересный результат эксперимента. ------ ВЕРХНЯЯ ПАЛУБА — ДЕНЬ [14:32] POV: Айри Сакура. Холодно. Ветер с моря липкий, соленый. Он пробирается под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Раньше я бы испугалась этого холода. Сжалась бы в комок, попыталась бы стать незаметной, раствориться. Но сейчас... сейчас это почти приятно. Этот холод отрезвляет. Напоминает, что я жива. Я смотрю на небо. Оно затянуто тучами — не просто серыми, а тяжелыми, иссиня-черными, как старый, разлившийся под кожей синяк. Мой взгляд скользит на волны. Они бьют и бьют по ржавому борту баржи, как огромные, слепые лапищи утопленников, и мне кажется, что я слышу их шепот. Они хотят утащить нас на дно, в тишину, в покой. Глупая, слабая девочка, — шепчет внутри знакомый, презираемый голос. — Ты боишься. Ты всегда боишься. Нет. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладонь. Боль хорошая, правильная. Она доказывает, что я здесь. — Я не боюсь за себя, — шепчу я беззвучно. — Я боюсь за него. Еще глупее, — смеется голос. — Как ты можешь думать, что Ему может что-то угрожать? Это не ему угрожает опасность. Это он и есть опасность. И в этом он прав. Они все должны его бояться. Мой взгляд находит ее. Хорикита. Стоит, как статуя, рядом с этим занудой Юкимурой. Маска ледяной королевы. Я видела, как эта маска треснула, когда ты была рядом с Ним. Видела, как ты на него смотрела. Ты думаешь, я не понимаю, что это за взгляд? Я знаю. Потому что я сама так смотрю. Воспоминание вспыхивает, как ожог. Она лезет к нему. Кладет на него свои грязные, недостойные руки. Стоит слишком близко. Дышит его воздухом. А затем... поцелуй. Нет. Не поцелуй. Атака. Вторжение. Дрянь. И этот взгляд. В самый последний момент. Её глаза, прижатые к его глазам, на долю секунды сместились и посмотрели прямо на меня. Через его плечо. Она знала, что я смотрю. Она сделала это для меня. Сука. Боль в ладони становится острее. Кровь. Теплая и липкая. Хорошо. Почему он не отстранился? Не помешал ей? Он... Дыши, Айри. Дыши. Как он тебя учил. Эмоции — это шум. Шум мешает. Нужно превратить шум в оружие. Он не станет ее слушать. Нет. Это... это его план. Да. Он хочет ее использовать. Сломать. Как и всех остальных. Какой же ты хитрый, Киётака. Мой умный, гениальный Киётака. Наивная девочка, — снова хихикает голос в черепе. — Ты правда так считаешь? А если он нашел тебе замену? Посмотри на нее. Она красива. Умна. Ты не нужна ему. — Замолчи! Слова срываются с губ тихим, яростным шипением. Нет. Это ложь. Все ложь. Он не поступит так со мной. Я нужна ему. А он нужен мне. Я перевожу взгляд. Судо. «Таран». Эта тупая, бесполезная гора мышц. Я слышу его громкий, пустой смех, который теряется в свисте ветра, вижу его грубые, размашистые жесты. Зачем Он доверил ему такую важную часть плана? Этот примитивный механизм, работающий на чистой ярости. Он же всё испортит. Он всегда всё портит. Воспоминание вспыхивает, липкое, как грязь. Я снова там, в душном, качающемся автобусе. Его лицо слишком близко. Его запах — потный, животный, смешанный с дешевым дезодорантом, который не маскирует, а лишь подчеркивает вонь. И я… я целую его. Я чувствую жесткую щетину на его подбородке, царапающую мою кожу. Его губы — неуклюжие, мокрые, почти грубые. И этот звук... отвратительный, влажный, хлюпающий звук, который, кажется, слышит весь автобус. Звук моего унижения. Во рту до сих пор горький, кислый привкус. Смыть. Хочется выскоблить это воспоминание с языка. Выжечь его из памяти каленым железом. Так было нужно, — шепчет новый, холодный голос. Голос, похожий на Его. — Эмоции — это системная ошибка. Твое отвращение — нерелевантный параметр. Был получен приказ. Приказ был выполнен. Все остальное — шум. Ты — его воля. Да. Это был приказ. Это было нужно Ему. А я не могу Его подвести. Я снова повернулась к борту. Мне показалось, или я что-то увидела? Там. Вдали. На самой границе серого неба и свинцовой воды появилось пятно. Не просто пятно. Зуб. Черный, зазубренный зуб, прорывающийся сквозь десну тумана. Это... остров? <ЩЕЛК. ХР-Р-Р-Р-Р...> Звук. Громкий, резкий, прямо в голове. Я вздрагиваю. Голос Капитана, усиленный дребезжащими динамиками, обрушился на палубу, как ушат с помоями. — Внимание, салаги. Через пятнадцать минут прибываем на ваш личный курорт — остров «Сирена». Готовьте свои задницы к высадке. Повторяю. Готовьте свои задницы. Конец связи. «Сирена»? Слово, как ржавый гвоздь, царапнуло по памяти. Книги. Старые, пыльные, из самого дальнего угла школьной библиотеки, куда никто не заходил. Я вспомнила картинку. Старую, пожелтевшую гравюру в книге о морских чудовищах. На ней была не прекрасная дева. Там было нечто с телом женщины, рыбьим хвостом и перепончатыми крыльями, как у летучей мыши. Она сидела на скале, заваленной обломками кораблей и человеческими костями, и ее прекрасное лицо было искажено гримасой голодного, хищного восторга, пока она разрывала когтями грудь моряка. Они заманивают своим пением, — шепчет внутри знакомый, презираемый голос. — Обещают рай, а ведут на смерть. Какая ирония. Или… предупреждение? Нет. Не об этом. Сейчас нужно думать не об этом. Я резко разворачиваюсь, мой взгляд лихорадочно скользит по толпе, ища его. Где он? Где? Сердце бьётся в горле, глухо, как барабан. Нахожу. Он стоит как всегда, в стороне от всех. Наблюдает. Словно бог, смотрящий на суету муравьев. Я вижу, как он смотрит на меня. Прямо на меня. Сквозь толпу, сквозь ветер. Его красивые, пустые глаза. Сигнал? Он ничего не делает. Просто смотрит. Нет. Кажется... Да. Его рука. Она касается края его рубашки. Медленно проводит по ткани. Один раз. Вверх. Вниз. Это он. Сигнал. Пора начинать. Я перевожу взгляд на Судо. Этот идиот. Он продолжал стоять и перебрасываться какими-то тупыми шутками с Ике и Ямаучи. Он не увидел. Конечно, он не увидел. Он слишком тупой, слишком примитивный, чтобы заметить такой тонкий, изящный сигнал. Он ждет, что ему в ухо прокричат приказ, как обезьяне в зоопарке. Снова он все портит. Кретин. Вдох. Выдох. Спокойно. Я просто подойду и спокойно ему скажу. Да. Я справлюсь. Все просто. Время еще есть. Все взгляды устремлены на остров. Идеальное прикрытие для того, чтобы отдать приказ тупому животному. Мои ноги двинулись сами. Быстро, почти бесшумно, я пересекла палубу, разрезая толпу, как лезвие. Я прошла мимо них, даже не удостоив Ике и Ямаучи взглядом. Мусор. Шум. Бесполезные, кричащие обезьяны. От их тупости в воздухе становится тяжело дышать. Как же он терпит их присутствие? Наверное, они его забавляют. Как забавляют лабораторных крыс, бегающих по лабиринту в поисках сыра. Да. Они просто крысы. Я замерла прямо перед Судо, вторгаясь в его личное пространство и заставляя его замолчать на полуслове. — Сигнал был подан, — я коротко, по-деловому, кивнула в сторону группы Ичиносе. — Начинай. Он растерянно моргнул, его примитивный мозг пытался обработать мой новый тон, мой приказной взгляд. — А? Че? Я заставила себя улыбнуться. Мило. Застенчиво. Как та старая, слабая Айри, которую они все знали. Я видела, как его тупое, растерянное лицо на мгновение смягчилось, увидев знакомую, безопасную маску. Моя рука медленно, почти с отвращением, поднялась и легла ему на плечо. Отвратительно. Каждое мгновение этого прикосновения — пытка. Его кожа под моей ладонью — грубая, потная. Но я должна. Это приказ. Это часть плана. Он смотрит. Он оценивает. Я не могу провалиться. Эта боль, это отвращение — моя жертва на Его алтарь. Я выдержу. — Судо-кун... — я понизила голос, заставляя его наклониться ко мне. — Посмотри на нее. — Моя рука легла ему на щеку, поворачивая его голову в сторону Каруизавы. — Она выглядит такой... одинокой. Такой беззащитной. Он... хочет, чтобы мы... составили ей компанию. Я сделала паузу, глядя ему в глаза с мольбой. — Ты ведь не откажешься помочь бедной девочке, правда? Он смотрел на меня, его недоумение медленно сменялось пониманием. Затем он расплылся в самодовольной ухмылке, выпятив грудь. — Блять. Да помню я, — прорычал он, и в его голосе зазвучал знакомый, агрессивный азарт. — Надо устроить там небольшой кипиш, чтобы все на меня смотрели. Щас все сделаем. Эта сучка у меня завизжит. Да. Он понял. Понял так, как может понять только тупое, сильное животное. Не суть. А результат. Он принял приказ. И он его выполнит. Он отряхнул несуществующую пылинку со своей спортивной формы, словно приводя себя в боевую готовность. Его лицо стало серьезным, челюсти сжались. Затем он медленно, тяжелой, неотвратимой походкой направился в сторону группы Ичиносе. Таран пошел. Медленно, как и подобает тяжелой осадной машине. Теперь моя очередь. Теперь — моя сцена. Я смотрела ему в спину. Мое тело было напряжено, как сжатая пружина. Каждый мускул готов к действию. В руке, в кармане, я чувствовала холодный, гладкий предмет. Ключ. Ключ к ее уничтожению. Операция началась. Тело двинулось само. Ноги, которые раньше дрожали от одного косого взгляда, теперь несли меня вперед, сквозь эту плотную, потную массу людей. Плечом здесь, локтем там. Легкие, почти извиняющиеся касания. Никто не смотрит. Никто не замечает. Ты — серая мышь. Ты — пустое место. Используй это, — шептал в голове его голос. Я была просто еще одной испуганной девочкой, ищущей место поспокойнее. Маска. Идеальная маска, которую он для меня создал. Но под ней... под ней все кричало. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Дыхание сбивалось. Спокойно. Контроль. Я заняла позицию за спиной какого-то высокого парня из класса B, используя его как живой щит. Дистанция — пять метров. Идеально. Я слышу их голоса. Теперь — ждать. Ждать своего выхода. Я смотрела, как Судо, эта неуклюжая осадная машина, приближается к цели. Каруизава. Она стояла в центре своего маленького мирка, окруженная своими верными «фрейлинами» — Мэй-Ю Ван и Накамурой Хитоми. Щиты. Они защищали ее не от физических угроз, а от чего-то гораздо худшего — от одиночества. Чуть дальше, у самого борта, стояла Ичиносе. Руки скрещены на груди. Поза — напряженная. Она смотрит на остров, но я знаю, она чувствует, что сейчас что-то произойдет. Рядом с ней — Канзаки. Прямая спина, непроницаемое лицо. Он что-то тихо говорил ей, и она, не отрывая взгляда от горизонта, едва заметно кивала. И никто из них не видит меня. Не видит ту тень, что стоит в пяти метрах от них. Тень с холодным, гладким ключом в кармане. Ключом, который прямо сейчас разобьет их стеклянный мир вдребезги. Я справлюсь. Я не подведу его. Я не подведу... Я видела, как он подошел к ней, встав в метре от неё. Мэй-Ю Ван и Накамура Хитоми тут же переглянулись, их взгляды были полны плохо скрываемого презрения. — Эй, Кей, — голос Судо прозвучал неожиданно ровно, почти дружелюбно. Он держал в руке банку с газировкой, открыл ее и сделал медленный, вызывающий глоток. — Минутку уделишь? Каруизава медленно повернула к нему голову, её взгляд был ледяным. — Чего тебе, Судо? Потерялся? Твой кружок для умственно отсталых собирается в другой стороне палубы. Скоро, скоро ты заплачешь, королева. И никто не придет тебе на помощь. Кроме меня. — Да вот, смотрю, скучаешь одна, — он вытер рот тыльной стороной ладони, его жест был нарочито-грубым. — Решил, может, компанию тебе составить. Она издала короткий, презрительный смешок. — Ты? Мне? — она махнула рукой в сторону, словно отгоняя назойливую муху. — Не смеши мои туфли, придурок. Проваливай. Да. Вот оно. Злится. Теряет контроль. Она не понимает, что каждое ее злое слово — это шаг в ловушку. ------ POV: от третьего лица Аянокоджи Киётака Он наблюдал, как Судо, следуя заложенной в него примитивной программе, сделал еще один шаг, вторгаясь в личное пространство Каруизавы. — Да ладно тебе, не ломайся. Я же по-хорошему. — Что тебе неясно в слове «проваливай»? — она подошла к нему вплотную и с силой толкнула его в грудь. — Вали отсюда. Интересно. Её агрессия — это не сила. Это страх. Она боится показаться слабой, боится, что её снова начнут унижать. Поэтому она нападает первой. Громко. Демонстративно. Она думает, что это её щит. Она не понимает, что это — мишень. Идеальная мишень для такого, как Судо. Его анализ был прерван движением на периферии. От своей группы отделились две фигуры. Ичиносе и Канзаки. Они направились в сторону Судо и Каруизавы. Предсказуемо. Лидер группы «Альфа» спешит защитить свой актив. Её идеализм — это её главная уязвимость. Она видит конфликт, который нужно погасить, а не возможность, которую нужно использовать. Канзаки, как всегда, её тень. — Судо-кун, Каруизава-сан, что здесь происходит? Всё в порядке? — голос Ичиносе был полон материнской заботы, её руки были сложены на груди. — Он ко мне пристает! — тут же заныла Каруизава, ее агрессия мгновенно сменилась ролью жертвы. — Уберите его от меня! Интересно. Переключение масок. Мгновенное. Из хищника — в овечку. Она не просто лжет. Она использует слабость Ичиносе — её эмпатию — как оружие. Эффективно. — Я?! — Судо опешил, его лицо выражало крайнюю степень недоумения. — Да я ее и пальцем не тронул! — Все в порядке, Кей, — Ичиносе попыталась ее успокоить, положив ей руку на плечо. — Уверена, Судо-кун не хотел ничего плохого. — Ичиносе-сан, вы правда будете слушать этого... отброса? — голос Каруизавы звенел от презрения, она указала на Судо, словно на кучу мусора. — Посмотрите на него! Ему же не место среди нормальных людей! Слова Каруизавы, острые и ядовитые, повисли в воздухе. Триггер активирован. Объект «Судо» получил прямой вербальный удар по ключевым уязвимостям: «статус» и «интеллект». Вероятность агрессивной реакции — 99.8%. Сейчас начнется представление. — Что ты сказала? Судо посмотрел на банку с газировкой в своей руке, поднес её ко рту и сделал медленный, вызывающий глоток. Его кадык дернулся. Затем он снова посмотрел на неё. И на его губах появилась улыбка. — Повтори-ка еще раз, принцесса. Помедленнее. — Повторить? — она лениво зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Прости, я уже забыла, о чем мы говорили. Разговор с тобой такой... утомительный. Улыбка на лице Судо медленно угасла, сменившись выражением холодного, почти скучающего презрения. — Я тебе дал шанс по-хорошему, куколка, — прорычал он, и в его голосе больше не было ни капли притворной дружелюбности. — Ты не поняла. Твой выбор. Он сделал быстрый, хищный шаг в ее сторону, грубо отталкивая Ичиносе, которая пыталась встать между ними. Она пошатнулась и, споткнувшись, ударилась спиной о напряженное тело Канзаки, который тут же подхватил ее, его лицо исказилось от ярости. Но было уже поздно. Рука Судо метнулась к волосам Каруизавы. Он схватил ее за светлые пряди у самого основания черепа, его пальцы, как стальные клещи, впились в ее кожу, и с силой дернул ее голову назад, заставляя ее посмотреть ему в глаза. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, от смеси боли и унижения. Второй рукой он поднял банку с газировкой. А затем он медленно, с садистским наслаждением, вылил липкую, шипящую жидкость ей на голову. Каруизава попыталась вырваться, но он держал ее крепко. — Да не рыпайся, сучка. Грубо. Но эффективно. Он не просто облил ее. Он публично уничтожил ее главный актив — ее образ. Смыл ее маску «королевы» дешевой газировкой. Теперь она не лидер. Она — мокрая, униженная, липкая жертва. Идеальные условия для следующей фазы. Ичиносе мягко высвободилась из поддерживающих рук Канзаки. Её лицо, обычно такое светлое и открытое, сейчас было похоже на туго натянутый холст, на котором смешались тревога и решимость. Она сделала шаг вперед, поднимая руку в примирительном жесте. — Судо-кун. Хватит. Канзаки не стал ждать. Он обошел её, его тело превратилось в сжатую пружину. Он не бежал, он скользил, сокращая дистанцию с Судо, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. — Отпусти её. Сейчас же. Он переместил свой взгляд на Айри. Она посмотрела в его сторону, и её глаза, пустые и спокойные, на долю секунды сфокусировались на его. Она коротко, почти незаметно, кивнула один раз. Затем, словно тень, сорвавшаяся с места, она начала проталкиваться через застывшую от шока толпу, расталкивая их плечами и локтями. В тот момент, когда Канзаки уже был готов схватить Судо, Айри обошла его со спины. Её движение было не паническим, а выверенным, хищным. Её колено, с силой, в которую невозможно было поверить, глядя на её хрупкую фигуру, врезалось ему точно в промежность. Судо издал сдавленный, булькающий хрип. Его глаза расширились от шока и ослепляющей боли, хватка на волосах Каруизавы мгновенно разжалась. Он согнулся пополам, его лицо исказилось в беззвучном крике, руки инстинктивно метнулись к паху. Айри, не теряя ни секунды, выхватила сумку с плеча оседающей на палубу Каруизавы. Размахнувшись, она со всей силы обрушила тяжелую сумку на спину согнувшегося Судо. Затем, развернувшись, ударила подбежавшего Канзаки по рукам, заставляя его отступить. Она превратилась в фурию, в маленький, неконтролируемый вихрь хаоса, размахивая сумкой и молотя без разбора всех, кто оказывался рядом. — Прекратите! Все! Немедленно! — голос Ичиносе сорвался на отчаянный крик. В самый пик этого хаоса, когда Айри снова замахнулась сумкой на пытавшегося подняться Судо, мир для него замедлился. Он видел, как её рука, держащая ремень сумки, достигла высшей точки. Как её вторая рука, до этого прижатая к телу, скользнула в карман ветровки. Пальцы, быстрые и точные, выхватили темный, потертый предмет. Одно неуловимое, плавное движение, и её рука метнулась в открытое отделение сумки, а затем так же плавно вынырнула из неё, уже пустая. Мир снова взорвался скоростью и звуком. — Сука!.. — прорычал Судо, его лицо было искажено болью и яростью. Он сжал кулаки и, игнорируя боль, бросился на Айри. Но прежде чем он успел сделать шаг, Канзаки, обошедший его сбоку, сделал быстрый, точный рывок. Он схватил Судо за правую руку, резко вывернул её и заломил за спину в болезненном захвате. — Угомонись. Он наблюдал, как Судо пытается вырваться, как его мышцы напрягаются в тщетной попытке преодолеть болевой захват. Затем, под напором превосходящей техники, его тело обмякло. Он сдался. — Блять... Ладно... Отпусти. Канзаки, с холодным презрением, отпустил его руку и с силой толкнул его в спину. Судо, споткнувшись, едва не упал. Айри, словно её роль в этом спектакле была окончена, бросила сумку на палубу. Её лицо мгновенно изменилось. Ярость и безумие исчезли, уступив место маске испуганной, заплаканной девочки. Она метнулась к Каруизаве, которая сидела на грязной палубе, обхватив колени и сотрясаясь от беззвучных рыданий. Айри опустилась рядом с ней, обняла её за плечи и начала медленно гладить по спине, что-то тихо и успокаивающе шепча ей на ухо. Интересно. Её реакция почти идентична реакции объекта №117 в четвертой секции. Та же поза эмбриона, то же прерывистое дыхание. Только там триггером было электричество. Здесь — социальное давление. Результат один и тот же: полное обнуление личности. Вывод: боль, неважно, физическая или ментальная, — это самый эффективный инструмент для форматирования человеческого сознания. Он почувствовал изменение в воздушном потоке. Едва уловимое смещение давления, которое говорило о том, что кто-то нарушил его личное пространство сзади. А затем — запах. Приторно-сладкий аромат дорогих духов, пытающийся перебить соленый запах моря. Его тело обвили чужие руки. Он ощутил, как к его спине прижимаются грудью. Напряженно. Властно. Её губы коснулись его уха, горячие и влажные. — На-а-адо же... — промурлыкала она, и в её голосе плескалось чистое, незамутненное злорадство. — А эта сука, оказывается, умеет плакать по-настоящему. Всегда думала, что у нее вместо слез — силикон. Он не повернул головы. Он даже не напрягся под ее хваткой. Его взгляд оставался прикован к сцене унижения, разыгрывающейся на палубе. — Тебя радует её боль, — произнес он, и его голос был ровным и холодным, как сталь хирургического скальпеля, — или то, что ты видишь в этом отражение моей работы? — А почему нужно выбирать? — она потерлась своей щекой о его спину, как кошка, метящая свою собственность. — Я... наслаждаюсь и тем, и другим. Тем временем Ичиносе, отбросив все сомнения, подбежала к плачущей Каруизаве, опускаясь на колени перед ней. Её лицо, полное искреннего сострадания, было как яркое пятно света в этой серой, гнетущей атмосфере. — У кого-нибудь есть вода? Нужно ей помочь! Она достала из кармашка белоснежный, идеально сложенный платочек и, протянув руку, медленно, почти с материнской нежностью, стала вытирать заплаканное, перепачканное газировкой лицо Каруизавы. — Святая Хонами сошла с небес, чтобы утереть слезы падшей шлюхе. Какая... трогательная сцена, — прошептал голос Кушиды у самого его уха, и в этом шепоте было больше яда, чем в укусе змеи. — И-и-именно поэтому... — протянул он, и в его голосе не было ни тепла, ни злорадства, лишь холодная, констатирующая пустота, — ...«святые» всегда проигрывают таким, как мы. Они... лечат симптомы, в то время как мы — наслаждаемся болезнью. Он почувствовал, как ее ногти едва заметно впились в ткань его рубашки на спине — знак высшего удовольствия. Он никак не отреагировал, его внимание было полностью поглощено разворачивающейся драмой. Сузуки Нао, одна из менее заметных фигур в классе D, с опаской подошла к Ичиносе и протянула ей полупустую бутылку с водой. — Вот... Возьмите, Ичиносе-сан. — Спасибо, Сузуки-сан, — Ичиносе с благодарностью приняла бутылку. Затем она посмотрела на Айри, которая все еще механически поглаживала дрожащую спину Каруизавы. — Айри-чан, поможешь мне? Айри, словно очнувшись от транса, молча кивнула и взяла бутылку из рук Ичиносе. Ичиносе с благодарностью посмотрела на Айри, коротко кивнув. Этот обмен молчаливыми сигналами между «спасительницами» был завершен. Затем ее взгляд переместился на палубу — на жалкое месиво из грязи, газировки и разбросанных вещей, окружавших сломленную фигуру Каруизавы. Поднявшись с корточек, она решительно шагнула к сумке. В её движениях не было ни брезгливости, ни сомнения. Она опустилась на колени, и её безупречно чистые руки, игнорируя грязь, стали аккуратно собирать чужие вещи: помаду с потрескавшимся колпачком, карманное зеркальце, на стекле которого остался мутный отпечаток пальца. Она методично, с почти хирургической точностью, очищала каждый предмет от грязи и складывала обратно в сумку, словно пытаясь собрать воедино не просто разбросанные безделушки, а разбитую вдребезги гордость их владелицы. Забавно. Она пытается восстановить систему, не понимая, что сам её фундамент уже сгнил. Бесполезная трата энергии. — Она так старается ради неё. — Её язык, горячий и влажный, с наслаждением провел по его шее, оставляя едва заметный, прохладный след. — А ты бы... так старался ради меня, если бы я сломалась, Киётака-кун? Он проигнорировал её вопрос. Его внимание было полностью сфокусировано на Ичиносе. Она почти закончила свою бессмысленную работу. Последний предмет — зеркальце — скрылся в сумке. Её рука уже была готова вынырнуть, но вдруг замерла. Он увидел это. Едва заметное, но отчетливое изменение. Её пальцы, до этого двигавшиеся с плавной уверенностью, застыли внутри сумки. На её лице, полном сострадания, промелькнула тень недоумения. Она нахмурилась, её рука нащупала что-то твердое, деревянное, совершенно неуместное среди мягкой ткани и пластика. Детонация, — пронеслось в его голове. Ичиносе, с выражением замешательства на лице, медленно, почти с опаской, вытащила руку из сумки. В её пальцах был зажат темный, потертый предмет. Курительная трубка. Она с недоумением посмотрела на неё, затем на Каруизаву, затем снова на трубку, словно её мозг отказывался сопоставить эти три элемента в единую картину. В этот момент на палубе воцарилась тишина. Не просто тишина, а оглушительная, вакуумная пустота, в которой, казалось, утонули все звуки, кроме двух: пронзительного, тоскливого воя ветра, рвущего снасти, и низкого, протяжного скрипа ржавого металла, с которым старый корпус баржи боролся с каждой новой волной. Все взгляды, как десятки мощных прожекторов, были устремлены на одну точку — на темный кусок дерева в руке Ичиносе. — О, боже... Откуда... откуда у нее это? — голос Кушиды, полный мастерски разыгранного ужаса, прозвучал достаточно громко, чтобы его услышали все. Она прижала ладонь ко рту, но ее палец, словно невольно, указал на предмет в руках Ичиносе. — Каруизава-сан... она бы никогда... правда?.. Последнее слово она произнесла почти шепотом, повернув голову в его сторону, но ее голос был рассчитан на всю застывшую в молчании толпу. Этот шепот был громче любого крика. Он не обвинял. Он выносил приговор. — Это же... трубка капитана, — голос Ичиносе был едва слышен. — Как она здесь оказалась? Каруизава сидела на коленях, превратившись в центр этой воронки из тишины и взглядов. Её руки безвольно опущены, плечи ссутулились. Она позволяла Айри вытирать со своего лица размазанную тушь и липкие пряди волос, как безвольная кукла, отданная на попечение чужой воли. Её взгляд, до этого полный огня и презрения, теперь был пуст. Огромные, расширенные от ужаса глаза были прикованы к одному предмету в руках Ичиносе. Она смотрела на трубку не как на улику, а как на змею, которая только что укусила ее, и чей яд уже начал парализовать её волю. Её губы задрожали, а затем исказились в гримасе, полной ярости и отчаяния. Она резко оттолкнула от себя руку Айри. — Не мое! — взвизгнула она, и её голос сорвался на истерический крик. — Это не мое! Она с ненавистью посмотрела на Ичиносе, её палец, дрожа, указал прямо на неё. — Это... это ты! Ты подбросила её! Теперь я все поняла... Вся эта твоя «помощь»... ты с самого начала хотела меня подставить! Завидуешь, да?! Завидуешь, потому что я, а не ты... Громкий, издевательский смех заставил его повернуть голову. Рюен Какеру стоял, лениво прислонившись к борту, в окружении своей верной свиты — Ишизаки и Альберта. Он театрально вытер несуществующую слезу с уголка глаза. — Ха! Ха-ха-ха! Вы это видели?! Просто, блять, великолепно! — его голос перекрыл шум ветра. — Кто бы мог подумать... Королева класса D оказалась обычной мелкой воровкой. — Кей-чан, посмотри на меня, — голос Ичиносе был мягким, но настойчивым, она пыталась пробиться сквозь стену паники. — Просто объясни. Что бы ни случилось, мы во всем разберемся, я тебе помогу. Я обещаю. — Поможешь?! — Каруизава запрокинула голову, и из ее горла вырвался не смех, а серия коротких, лающих, удушливых звуков, полных боли и яда. — Как ты «помогла» сейчас, достав это из моей сумки?! Её смех оборвался так же внезапно, как и начался, сменившись тяжелым, сбивчивым дыханием. — Кей-чан... почему ты говоришь мне такое? — в голосе Ичиносе звучала неподдельная, раненая растерянность. — Я же... я просто хотела помочь. Он почувствовал, как кончик её пальца коснулся его щеки. Ноготь, острый, как игла, медленно прочертил тонкую, едва заметную линию по его коже, оставляя за собой жгучий след. — Тц. Эта тупая сука даже не понимает, что ей пытаются помочь, — прошептала она, её голос был полон ледяного презрения. Затем она с материнской нежностью, которая так контрастировала с её словами, провела подушечкой пальца по царапине, стирая выступившую каплю крови. — Таким, как она, нельзя давать второй шанс, Киётака-кун. Второй шанс... Забавная концепция. В Комнате не было понятия «второго шанса». Была только «эффективность» и «устранение дефектов». Она говорит на языке, которого я никогда не знал. — Второй шанс? — он усмехнулся, и этот звук, лишенный всякого тепла, был острым и резким, как скрежет металла по стеклу, он прорезал даже вой ветра. — В моем мире не было и первого. — Так вот почему ты так выебывалась, сучка? Он медленно повернул голову в сторону звука. Судо стоял, сжав кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а на предплечьях вздулись вены. Его тело, до этого расслабленное, превратилось в один напряженный, готовый к взрыву мускул. — Хирату, значит, бросила, потому что он тебе побрякушки покупать перестал? — он сделал шаг в ее сторону, и это движение было не просто шагом, а заявлением — тяжелым, неотвратимым. — Решила сама на дело пойти? Канзаки, до этого молча наблюдавший за сценой, двинулся. Его движение не было резким. Оно было плавным, экономичным, как у хищника, который не тратит лишней энергии. Он обошел Ичиносе и встал между Судо и его униженной жертвой, преграждая путь. Его тело не было напряжено, но в этой расслабленности чувствовалась готовность к мгновенной, взрывной атаке. — Сделай еще один шаг, и я сломаю тебе руку. На этот раз по-настоящему. Интересно. Противостояние двух типов силы. Примитивная, взрывная ярость Судо против холодной, отточенной техники Канзаки. Ставка сделана. Посмотрим, чей метод окажется эффективнее. — Че? Угрожаешь, шестерка Ичиносе? Думаешь, я дважды на одну и ту же хуйню поведусь? — он сделал короткий, пренебрежительный жест тыльной стороной ладони, словно отгоняя назойливую муху. — Пошел нахер с дороги. — Я бы на твоем месте остановился, — голос Канзаки был ровным, лишенным эмоций. — Завали ебало. Судо замер на секунду, его тело напряглось, как у хищника перед прыжком. А затем он взорвался. Он ринулся вперед, сокращая дистанцию с яростью берсерка. Серия размашистых, диких ударов обрушилась на Канзаки — хук справа, прямой левой, снова правый. Удары летели в лицо, в грудь, в шею, каждый был способен сбить с ног быка. Но они не достигали цели. Канзаки, казалось, почти не двигался. Он смещался ровно на столько, на сколько было нужно, уводя голову с линии атаки, подставляя плечо или предплечье под самые мощные удары. Его движения были плавными, экономичными, почти ленивыми. Он не дрался. Он танцевал вокруг бури. Интересно. Судо расходует 90% энергии на демонстрацию ярости и лишь 10% вкладывает в эффективность удара. Канзаки, напротив, тратит 100% концентрации на анализ и уклонение. Классическое противостояние силы и интеллекта. Пока что интеллект побеждает. Дождавшись, когда очередной удар Судо пролетит мимо, Канзаки сделал резкий выпад, его рука метнулась, чтобы схватить Судо за запястье. Но Судо, на удивление, оказался быстрее. Он резко развернулся на месте, и его нога, обутая в тяжелый кроссовок, с разворота врезалась Канзаки точно в живот. Канзаки пошатнулся. С его губ сорвался сдавленный выдох, он сделал шаг назад, и в его глазах, до этого холодных и спокойных, вспыхнула ярость. — Что вы творите?! Прекратите! — отчаянно закричала Ичиносе, но ее голос утонул в реве ветра. Судо проигнорировал ее. Он зарычал, как раненый зверь, и снова бросился на Канзаки, пытаясь схватить его за голову. Но Канзаки уже пришел в себя. Он ушел от захвата, оттолкнулся от металлического борта и, вложив в удар всю свою злость, с разворота ударил Судо ногой в челюсть. Щелчок. Звук был отчетливым, резким — он прорезал даже вой ветра. Судо пошатнулся, но не упал. Он сплюнул на палубу сгусток крови. Медленно вытер разбитую губу тыльной стороной ладони. И на его лице появилась широкая, безумная улыбка. Ошибка. Канзаки позволил эмоциям взять верх. Он ответил на агрессию агрессией, играя по правилам Судо. Он нанес урон, но вместо того чтобы остановить противника, он его только раззадорил. Он разбудил в нем зверя. Взгляд Судо метнулся в сторону. Нашел. Возле ящика со снастями лежал кусок ржавой металлической трубы. Он бросился к ней и поднял, оценивая вес. — Игры кончились, уебок. Он двинулся на Канзаки, теперь уже медленно, с наслаждением, держа трубу наперевес. В этот момент баржу сильно качнуло. Судо на мгновение потерял равновесие. Этого мгновения Канзаки было достаточно. Он метнулся к нему, как тень. Прежде чем Судо успел замахнуться, Канзаки одним точным ударом ладони выбил трубу из его руки. Она со звоном отлетела в сторону. Не давая ему опомниться, Канзаки нанес два хлестких удара ногой в живот. Первый заставил Судо согнуться. Второй — рухнуть на колени, кашляя. Канзаки медленно подошел к нему, глядя сверху вниз. — Достаточно. Канзаки снова взял контроль, использовав ошибку противника и окружающую среду. Но он снова совершает ошибку. Он думает, что бой окончен. Он забыл, что уличная крыса не знает правил. Судо, стоя на коленях, сделал резкое, грязное движение — подсечку. Его нога ударила по лодыжке Канзаки, заставляя того рухнуть на палубу. Вскочив на ноги с нечеловеческой скоростью, Судо с размаху ударил лежащего Канзаки ногой в живот. Тот успел скрестить руки, принимая удар на блок, перекатился в сторону и вскочил на ноги. — Грязное животное, — выплюнул он. Реализм побеждает идеализм. Канзаки дерется по правилам додзё. Судо — по правилам подворотни. И в этой ситуации правила подворотни эффективнее. Канзаки зол не потому, что ему больно. Он зол, потому что его чистый, идеальный бой был осквернен. Судо снова двинулся на него, замахиваясь для решающего удара. Но замахнуться он не успел. Из тени выскользнула еще одна фигура. Движение было почти неуловимым. Нога, обутая в простой сандаль, с силой врезалась Судо в солнечное сплетение, заставляя его согнуться пополам. А затем, не давая ему упасть, последовал второй удар. Ребро ладони, как лезвие, ударило его в точку на шее, чуть ниже уха. Глаза Судо закатились. Его тело обмякло, и он мешком рухнул на палубу. Все взгляды обратились к новому участнику. Хаяши Масару стоял над бессознательным телом Судо. На его лице не было ни злости, ни удовлетворения. Он просто покачал головой, как мудрый наставник, смотрящий на неразумного ученика. — Самый сильный враг, которого он не смог победить, — это его собственная ярость, — тихо произнес Хаяши, и его голос, спокойный и ровный, утонул в вое ветра. На палубе воцарилась абсолютная, звенящая тишина. БАМ! Оглушительный скрежет ржавого металла заставил всех вздрогнуть. Дверь капитанской рубки с силой распахнулась, ударившись о металлическую обшивку. В проеме появился он. Капитан. С неизменной дымящей сигарой в зубах. Через его плечо был перекинут простой холщовый мешок, из которого доносилось приглушенное, злобное кряхтение. — Заткнись, пернатый ублюдок, — прохрипел он, легонько хлопнув по мешку. — Не нравится — будешь в супе. Он окинул взглядом Судо, лежавшего на палубе без сознания, затем посмотрел на сидевшую на коленях Каруизаву. Его взгляд остановился на Ичиносе, которая все еще держала в руке темный кусок дерева. — Какого хуя происходит на МОЕЙ палубе? У вас, щенков, десять секунд, чтобы объяснить, кто из вас первым полетит за борт.