Встреча выпускников

      Хотел бы я отмотать бредовую кассету тяжёлого рока на пару месяцев назад. На этот дурацкий март, когда их треклятая мясорубка закрутилась по-настоящему, перемалывая мою жизнь окончательно. И что бы я тогда сделал? Мне как будто кинули на стол несколько перемешанных неполных колод — давай, играй, это же обычные карты, ничего сложного. Пох.., что у тебя три дамы, десять валетов и… Надо позвонить Димкам. Или лучше сначала Сашке? Блин, она сегодня на коммерческой съёмке, говорила, что, как освободится, напишет сама. А когда, интересно, освобожусь я? Горшок, который пятнадцать минут назад практически умирал на лестнице, уже шустренько нарезал пять полноценных кругов по залу вверх-вниз и теперь уставился на меня в ожидании чего-то. Видимо, волшебства и магии.       — Ну и что ты собираешься делать?       — С чем, Мих?       Он втягивает щёки и чешет подбородок.       — Предупреждаю сразу, Князь, я не дам тебе здесь развести романтическую херабору.       — Зае…., заявочки! Когда это я сказал, что реально собираюсь ставить Тодда?       Он смотрит на меня… Нет, он, это самое, на серьёзных щах считает, что я опять выделываюсь?       — А что, нет?       Угу. Считает.       — А что, да, Горшок? П..... просто! Наверное, это Князь только что построил всех актёров и музыкантов в рядок, сказал, что выгоняет Устюгова, а потом швырял в него ошмётками разодранного сценария, потому что бывший режиссёр не хотел уходить мирно?       Горшок глядит на меня с выражением: ну, да, почти так оно всё и было. Я просто пытаюсь успокоить дыхание. Это уже дурдом какой-то.       — Миха! Услышь меня, пожалуйста! Я не херов революционер тебе, чтобы кидаться на баррикады при любом подвернувшемся…       — Только попробуй поменять что-то в либретто.       Пять. Четыре. Три. Д…       — Князь?       Пошло всё на хрен!       — Звони Лёхе.       — На фига?       Поднимаю бровь.       — Ты сказал попробовать? Так вот. Я попробую, Горшок! «Король и шут» идёт в театр, да? Я устрою вам театр! Устюгову мало времени до ноября? А я считаю, что чем раньше, тем лучше. Раньше сел — раньше вышел. Вот июль — просто идеально. Прямо девятнадцатого и выступите с новой программой. Новейшей! Эксклюк… Да, б.…! Уникальной, это самое. Такого ещё точно никто не видел.       Я не успеваю добавить: и больше не увидит, потому что Горшок достаёт телефон. Меня немного отпускает, да и горло пора уже начинать беречь. Хотя бы с сегодняшнего дня.       — В общем, Мих, ты это… Расскажи Лёше о вашей проблеме и, может, он что подскажет. Как тебе выкрутиться. Или через Панкера нового постановщика найдёте. А мне надо…       Он слушает не меня, а гудки. Выдыхаю.       — Короче, я пошёл.       Встаю и протягиваю ему руку, он отмахивается. Ну, ладно. Потом. В следующий раз. Я пожимаю плечами и начинаю спускаться по лестнице.       — Алё! Лёх?       — Чего так долго трубу не брал?       — Ну ясно.       — Харе, блин, жевать.       — Сам пошёл.       — Да не перебивай!       — По кочану. Тема есть.       — Короче, Андро решил сделать концерт по Тодду сейчас, и ему нужна твоя помощь. Ты в деле?       Я сажусь, где стоял, прямо на ступеньку под сценой, прислоняюсь башкой к креслу и достаю сигарету. Помрежиха неодобрительно качает головой, но молчит. Меня душит полуистерический смех, и я уже не слышу, что ещё плетёт своему брату по телефону Горшок.