Ты достойна большего

— Алисия? Знакомый голос доносится издалека, будто из другой жизни. Она слышит его, но остаётся недвижима. Мир вокруг — пьеса, которую она не просто смотрит, а переживает каждой клеточкой своего тела. В полумраке зала мерцают тела девушек, сотканные из слов. Их губы сливаются в неторопливом поцелуе, как будто познают друг друга заново. Натали — чуть в стороне. Она больше не говорит, а просто наблюдает, прикуривая мундштук. Тонкая, как игла, струйка дыма тянется из её полураскрытых губ. Затем ее фигура вовсе пропадает из виду, позволяя девушкам — ее творению — урвать последние минуты внимания от зрителей. Первой начинает таять темноволосая. Постепенно ее лицо, а затем и туловище тускнеет, превращаясь в пепел. Она покорно принимает свою участь — без воли, без желания сопротивляться. Вторая же кажется более живой. Она оглядывается назад, пытаясь отыскать Натали, протягивает к ней руку и тут же прижимает ее к груди, словно принимает неведомый дар. Она выходит вперед, ступает мягко, почти скользя, проходит мимо диванчиков, вдоль изумленных зрителей — и останавливается прямо напротив Алисии. Теперь, вблизи она кажется не менее реальной, чем мужчина, что сидит рядом на диванчике. Или чем сама Алисия. Ее размеренное и легкое дыхание идеально имитирует человеческое. От неё пахнет новой книгой, ночью и сухой лавандой. Она протягивает руку к лицу Алисии, к ее маске… — Алисия! — пальцы Версо проходят сквозь протянутую руку, и девушка осыпается в пепел. Алисия резко распахивает глаза. Потолок давит своей чернотой. Ее учащенное дыхание слишком громкое в тишине спальни. Сердце в груди готово выбраться из клетки ее ребер и пуститься в бега. Она будто заново пережила сегодняшний вечер — сон настолько реальный. Она морщит нос, когда на смену эйфории от пережитого приходят воспоминания после: Версо забирает ее из салона, попутно заводя словесную перепалку с Натали. По пути домой он не говорит ей ни слова, даже не смотрит. Затем врет maman, что она сбежала с фехтования к нему на репетицию, а после ужина закрывается у себя в комнате. Любопытная мордочка Ноко заглядывает в щелочку ее двери. Свет лампы, зажженной Алисией, отражается в ее умных глазах. — Ко мне, — командует Алисия, садясь на кровати. Ноко ластится, виляя длинным хвостом. Алисия вымучено улыбается, поглаживая ее короткую, мягкую шерстку. К своему же удивлению, она не чувствует вины. Маленький червячок сомнения притаился где-то внутри, но пока не донимает ее. Поступив по-своему, пусть опрометчиво и глупо, она выразила протест против сложившихся домашних устоев. Да, его пока никто не заметил, но возможно, у нее хватит духа пойти в салон снова. Возможно, она смогла бы узнать какие-то секреты писателей. Что они используют вместо хромы? Мокрый нос Ноко тычет ей в ладонь, требуя внимания. Алисия продолжает чесать ее за ухом, пока не замечает на пальцах что-то темное. Уголь? Чернила? В полутьме она не может понять, а когда поворачивается к лампе, пальцы снова чистые. Собака вдруг заходится громким лаем, игриво отпрыгивает от Алисии и подбегает обратно к двери. — Шшш, — Алисия встает с кровати следом за ней. — Ты перебудишь весь дом. Ноко выбегает в коридор и выжидающе смотрит. — Ты голодная? — шепчет Алисия. Босые ступни быстро деревенеют на голом полу, но ей лень искать туфли. Дверь в комнату Версо открыта, и она застывает в нерешительности. Ей стоило бы извиниться и покаяться хотя бы для вида. Она уверена Версо не поверит ей, но она может попытаться. А когда он перестанет злиться, может, расскажет, что он сам там делал, чертов лицемер. — Мы можем поискать что-то на кухне, — предлагает Алисия, осторожно заглядывая в комнату брата. — Но потом Элен будет ругаться. Его постель не тронута. Лишь пиджак одиноко брошен на спинку кресла. А если он не перестанет злиться? Если отдалится еще больше? Если уйдет и больше не вернется домой? К ней? Воздуха становится катастрофически мало, Алисия открывает рот, но не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Грудная клетка будто сдавлена изнутри, ребра звенят напряжением, как струны. Она прижимает руку к груди, стараясь унять боль, сгладить остроту страха — но тело не слушается. Мир чуть качается. Пол холоден и зыбок под ногами. Она делает шаг назад, касается стенки коридора — пальцы скользят по деревянным панелям, ища опоры. Он не может уйти… Алисия зажмуривается и глубоко втягивает носом воздух. Раз. Второй. Медленно. И тут — что-то теплое касается её руки. Она вздрагивает. Потом смотрит вниз — и видит Ноко. Собака аккуратно лижет её пальцы, словно пытается напомнить: я здесь с тобой. Алисия всхлипывает — не от боли, а от облегчения. Скользит вниз по стене, садится прямо на пол, и Ноко сразу прижимается к ней боком, ложится, засовывает морду под её ладонь. — Глупая, — шепчет Алисия, то ли себе, то ли собаке. Она улыбается сквозь выступившие на глазах слезы. Ощущение сдавленности в груди понемногу уходит. На смену ему приходит стыд за преждевременную панику. Она едва не потерялась в себе из-за страха остаться без него. Она гладит Ноко по спине, чувствуя, как под пальцами подрагивают мышцы. — Спасибо, — шепчет Алисия, и Ноко постукивает хвостом по полу, словно понимает ее. — А теперь пошли на кухню, — предлагает она, вставая. Ноко бежит вперед, несколько раз оглядывается, будто проверяет как там хозяйка. — Постой. Не так быстро, — Алисия трет глаза и щеки, пытаясь избавиться от следов своей слабости. Она спускается по лестнице на второй этаж и замирает. В зале горит несколько ламп. Мысли о кухне, собаке, беспочвенной панике остаются на втором плане. Алисия идет на свет, как глупенький мотылек летит к огню, пока не видит Версо.

*****

Треск огня в камине напоминает давно забытую мелодию — первобытную и грубую, но от этого не менее успокаивающую. Похожие звуки вчера выдавала скрипка Жюли, которую та мучила на спор. Затем месье Вартан отобрал у нее инструмент и выгнал из зала. Улыбка трогает губы Версо при мысли о Жюли. Он обязательно извинится перед ней за свой побег из салона. Он более чем уверен, она простит. Версо нравится их дружба с налетом флирта и легким флером напряжения. Жюли предпочитает игроков, а Версо любит игры. Еще больше он любит подмечать в ее жестах и мимике что-то от Алисии. Здравомыслящая часть Версо ненавидит эти моменты слабости. А другая часть — та, что принимает его больную привязанность — чаще всего ликует. Версо подбрасывает в камин еще одно полено, и оно трещит, добавляя в знакомую мелодию новые ноты. Зря он не вернулся к себе, а остался в поместье. Ужин затянулся, не в последнюю очередь из-за гостей Алины. В этот раз Полин притащила уже несколько своих учениц и все они без умолку обсуждали предстоящую выставку. Когда подали десерт, Версо перестал изображать интерес. Еще в детстве он придумал для себя игру, представляя клавиши фортепиано, и мысленно нажимал на них, наигрывая разные мелодии. Детство осталось позади, а он до сих пор прибегал к этой форме эскапизма. Алина что-то спросила. Он кивнул, доигрывая Clair de Lune*. Позже, когда надоедливая Полин и ее серые мышки отправились по домам, Алина сказала, целуя его в щеку: — Спасибо, что согласился им помочь. Я рада, что живопись до сих пор интересует тебя. Версо постарался скрыть удивление за неловкой улыбкой… — Тоже не спится? Версо оборачивается и встречается глазами с Алисией. Ему определенно стоило уйти. Но уже поздно. Несмотря на позднее время, она выглядит свежо — привилегия юности. Длинные медные волосы спадают на плечи. Она забавно хмурит свои брови, словно борется с какой-то внутренней дилеммой. Версо хлопает рукой по софе, приглашая ее сесть, но Алисия выбирает кресло. — Ты расскажешь им? — осторожно спрашивает она, намекая на родителей. — Нет, — отвечает он, глядя на огонь. — Спасибо, — шепчет она с облегчением. — Но они могут узнать сами. Сплетни, или еще какие «доброжелатели» доложат, — продолжает Версо, бросая на нее быстрый взгляд. Она сидит, поджав под себя ноги, совсем не как леди, которую обучали с самого рождения. — Поэтому ты должна сказать сама. Ее тяжелый вздох добавляет мелодии огня своеобразного драматизма. — Ты не хочешь отчитать меня? — Версо слышится надежда в ее голосе. Он снова хочет глянуть на нее. А еще больше — обнять, почувствовать дрожь ее тела сквозь тонкую ночную сорочку, растереть ее холодные босые ступни. Он бы даже отнес ее в постель, если бы был уверен, что сможет выйти из ее комнаты, не наделав глупостей. — Нет, — наконец отвечает он, закрывая глаза. До утра еще несколько часов, он просто должен переждать. — Но я попрошу тебя… — Ты больше не смотришь на меня как прежде, — перебивает Алисия. Ее глухой голос заставляет Версо повернуться к ней. — Как же я смотрю теперь? — С тоской и грустью. Словно я разочаровала тебя. А я устала быть разочарованием для всех. В первую очередь для себя. — Алисия, — обрывает Версо. — Нет, дослушай, раз спросил. Вы с papa только этим и занимаетесь — говорите одно, делаете другое. Как я должна понять, что хочу делать, если все уже решено? Если все что я делаю — это рисую. А потом maman берет и вешает на стену этот крошечный пейзаж, который и картиной назвать сложно. А рядом труды Клеа, превосходящие меня во всем… Пейзаж, в самом деле, не показывает ни таланта, ни творческой искры. Единственное, что в нем хорошего — это перспектива. — Что если я хороша в чем-то другом? — шепчет она, с плохо скрытым отчаяньем. — Алисия, пожалуйста, — Версо боится, что она заплачет. — Мне осточертело сидеть в четырех стенах, — выпаливает она. — Я просто хочу, чтобы ты снова смотрел на меня как прежде. Чтобы… у меня было хотя бы это. — Что, если я не могу? — хрипло спрашивает Версо и сразу жалеет. В Алисии что-то замирает. Она медленно поворачивает голову и внимательно слушает. — Что? — в её голосе уже нет вспышки, только тревожная тишина перед штормом. — Я пытаюсь, но не могу, — Версо встает и подходит к камину, избегая ее взгляда. Может огонь перебросится на него и спалит все чувства разом, сожжет то, что не должно было возникнуть. — Почему? — с болью в голосе спрашивает она. Версо слышит звуки ее шагов за спиной. — Почему, Версо? — легкое касание ее пальцев обжигает его руку. Алисия заглядывает ему в глаза, требуя ответа, но даже не догадывается, с чем играет. Версо пытается понять видит ли он отблеск огня камина или это внутреннее пламя отражается в ее глазах. Она смотрит на него, будто сквозь время, в котором они были детьми, потом хорошими друзьями, заботливыми братом и сестрой, потом… есть ли что-то потом? Он прикасается к её щеке, и она не отстраняется. Лишь ее дыхание становится другим — прерывистым. Версо наклоняется к ней медленно, замирая у самых губ. Он дает ей шанс отпрянуть в ужасе, дать ему пощечину или плюнуть в лицо за то, что он вознамерился сделать. Но Алисия закрывает глаза и сокращает дистанцию первая. Ее поцелуй осторожный, как шаг по краю пропасти, полный нежной неопытности и невысказанных чувств. Версо боится разрушить момент. А еще боится себя, когда его пальцы скользят к ее затылку и он перехватывает инициативу. Мягкие прикосновения его губ быстро становятся глубже, яростнее под напором едва сдерживаемых эмоций. Он чувствует, как Алисия откликается — неуверенно, но искренне, как будто её тело вспоминает что-то, чему ее никто не учил, но что всегда жило где-то между строк. В их поцелуе не только подавленная страсть. В нём — запрет, грань, которую нельзя переходить. Мольба о прощении. И боль оттого, что всё это не должно происходить. Но происходит. Пальцы Версо проходятся по изгибу её спины. Медленно, будто боясь причинить боль. Он прижимает ее к себе сильнее, чувствуя жар юного тела под ночной сорочкой. Ее руки скользят под его расстегнутую рубашку, исследуют кожу, дрожа от каждого нового касания. — Версо, — выдыхает она. Звук его имени будто ломает в нем какой-то внутренний замок, пока голос рассудка орёт, давится яростью, требует остановиться. Это Алисия. Его Алисия. Его слабость. Его вина. В поток лихорадочных мыслей о ее припухших губах, мягкой коже, вкусе прорывается понимание: «Это ошибка. Это слишком». — Прости, — он разжимает объятия и делает несколько шагов назад. От камина. От нее. — Прости, это… это больше не повторится. Он боится глянуть на нее. Боится увидеть слезы, обиду, боль. Версо знает, он — трус. Но он просто не может так поступить со своей сестрой. Его тело пульсирует запретным желанием, как у подростка, который мечтал о ней слишком долго. Но мечты иногда должны оставаться мечтами. — Я понимаю, — отзывается она, на удивление ровным голосом. Но лихорадочный блеск её глаз и приоткрытые после поцелуя губы выдают то, что спрятано внутри. — Нет, Алисия, ты не понимаешь. Это чудовищно, — выпаливает Версо. — Я не должен был. Я… — Он рвётся на части между «хочу» и «нельзя», между «сейчас» и «никогда». — Тогда … мы можем забыть? — неожиданно предлагает она глухо, как будто сама не верит в сказанное. Версо не может понять, шутит она или нет. Забыть? Как это можно забыть? Он не понимает — это попытка спасти их обоих или еще одно испытание? — Нас… нас никогда здесь не было, — продолжает Алисия. И в ее голосе, наконец, проскальзывает дрожь. — Здесь были лишь огонь и тени. Она смело делает шаг к нему. И вдруг кажется совсем взрослой. Или наоборот — совсем хрупкой. — И ты снова будешь появляться дома, — добавляет она. Этот приказ, а не просьба, сказанный с отчаянной надеждой, как будто на миг дает ей власть над ним. — Хорошо, — сдается Версо. Он звучит почти спокойно, пока все в нем рушится. — Поклянись, — Алисия протягивает ему мизинец — как в детстве. Единственная клятва, которой она готова поверить.