Ты достойна большего

Густая, обволакивающая дымка пережженных зерен витает даже на втором этаже. Алисия закрывает глаза и втягивает носом горький запах кофе. К нему примешивается сладкий дух сливочного масла, расплавленного на корочке свежеиспеченных булочек. Еще горячие, они легко поддаются под пальцами, так и просят, чтобы от них отщипнули кусочек. Желудок Алисии сжимается, напоминая о себе болезненным урчанием. Это даже не голод — скорее, судорожный ответ на бессонную ночь, тревожную, смазанную, как акварель под дождем. Она осознает, что не ела по-настоящему со вчерашнего утра. Она замирает на верхней ступеньке. Семья смотрит на нее с портрета над головой, разве что Клеа не цокает языком с раздражением. Мозг Алисии соображает довольно туго: образы и мысли, смешались, как в какой-то дурно написанной книге. Лишь запах кофе — резкий, едва ли не материальный — держит ее в настоящем. В столовой, залитой приглушенным светом, сидит Алина. Одна. Сидит прямо, как всегда, лишь плечи слегка опущены, словно она утомилась не от дел, а от самой необходимости быть тут. Она смотрит на дочь и уголки ее губ слегка приподнимаются. Алисии даже чудится тепло в ее улыбке, но ощущение быстро проходит. Алина лишь следует правилам, вбитым ей в голову еще в юности. — Версо уже ушел? — спрашивает Алисия, взглядом указывая на чужую тарелку: белая фарфоровая поверхность блестит от масла, рядом чашка, в которой темнеет недопитая жидкость. — Да, ты слегка припозднилась, — отзывается Алина, жестом приглашая ее сесть. Тон ее вежлив, но голос уставший, какой-то надтреснутый. Алисия чувствует, как напрягаются ее щеки. Наверняка на лице отразилось разочарование, и она боится, что maman заметит это. Но вместе с тем, ее накрывает странное облегчение. Как если бы приговор был вынесен, и теперь оставалось только принять его. Версо сбежал, а значит, вчерашняя ночь ей не почудилась, так же как и поцелуй и просьба забыть. Просьба, от которой она не смогла потом сомкнуть глаз, разрываясь между желанием разрыдаться и смеяться. Надоевшая каша кажется амброзией. Алисия старается есть неспешно, чтобы не получить новое замечание от матери. — Вчера ты пропустила фехтование, — продолжает Алина с той же усталой безупречностью. — Версо пообещал прислать Симона. Он позанимается с тобой сегодня. Алисия кивает. Горячий кофе обжигает горло, но она лишь закрывает глаза, смакуя долгожданный прилив энергии. Пусть короткий, но такой необходимый, чтобы хоровод мыслей перестал кружить ей голову. Алина молчит, делая глоток из своей чашки. В тишине особенно явно слышно, как на первом этаже хлопает дверь. — Кстати, — Алина смотрит на камин, в котором тлеют угольки после ночи. — Мари упомянула, что слышала какой-то шум ночью в гостиной. Алисия вздрагивает. Кусочек булочки застревает в горле, и она начинает кашлять. Тянется к стакану с водой, не в состоянии вдохнуть. — Это… — ее голос хриплый, сорванный, но она старается говорить ровнее. — Ноко … разбудила меня среди ночи. Мы ходили на кухню. Алина переводит на неё взгляд, чуть прищуривается, но не задаёт вопросов. Только коротко кивает, как будто услышала не то, что хотела, но решила больше не спрашивать. Еда на столе перестает соблазнять, и Алисия выпивает залпом стакан воды. Мысль пронзает, как игла в висок. Что, если Мари их видела? И расскажет всем? Алисия резко отводит взгляд, старается сосредоточиться на ложке в руке, но та дрожит. Каша на тарелке кажется не пищей, а серой глиной. Всё внутри сжимается, как от дурного предчувствия. Если Мари видела… Образы всплывают: её ладони на груди Версо, его губы, трепет в теле, который она не могла унять. И тишина, такая жадная, такая глухая, что казалось — дом умер вместе с ней. Только потрескивание огня и сбитое дыхание. А если она стояла в коридоре? Видела силуэты? Грудь снова сдавливает невидимыми тисками. Алисия едва не подносит руку к вороту блузки — хочется расстегнуть пуговицу, освободиться, дышать глубже. Но maman рядом. Алина пролистывает принесенную лакеем утреннюю газету. Её лицо — безмолвное, вычищенное от эмоций. Алисия уверена, что мать мыслями в галерее, или на совете Художников. Нет, Мари не посмеет. Она же не глупа. Не скажет. Она дорожит местом. Она не захочет быть гонцом с плохими новостями… Но что, если уже сказала? Холод пробегает по спине. Алисия снова берёт ложку. Подносит ко рту. Жует — машинально, не чувствуя вкуса, лишь бы создать видимость. Пусть всё будет как обычно. Пусть maman не заподозрит. Если поговорить с Мари первой? Нет. Тогда это будет признанием. Притвориться. Всё забыть. Всё забыть. Но воспоминание щекочет внутри — не уходит. Оно живёт под кожей, греет ее изнутри, как грелка, заботливо оставленная в постели служанкой зимой. — Алисия? Она не сразу понимает, что её зовут. Голос матери кажется отдалённым, как будто доносится сквозь плотную вуаль. — Алисия! — Алина стоит над ней, глядит сверху вниз — строго, но без резкости. — Да что с тобой сегодня такое? — говорит она тише, но с нажимом. — Витаешь в облаках пуще прежнего. Версо тоже живет в своем музыкальном мире… Алисия опускает глаза, чувствует, как горят щеки. — Прости… я просто плохо спала. — Надеюсь, не читала очередной роман при лампе. Пустая трата времени и глаз, — Алина качает головой и кладет газету на стол. — Лучше бы ты подготовила картину для выставки, вместо того, чтобы тратить силы на фехтование, — в их семье все всегда сводится к картинам. — Тебе нужно зарекомендовать себя перед Советом. — Papa хотел, чтобы я занималась чем-то еще, — Алисия изо всех сил старается подражать интонации матери — скрыть раздражение за спокойным тоном. — Я помню, что это его затея. Но я не знаю, что должно произойти в мире, чтобы ты взялась за оружие, — Алина вдруг опускает руку ей на плечо. — Сегодня лучше побудь дома. Протесты никак не утихают, а ты наследница известной семьи. Рабочий класс не упустит возможности растерзать легкую добычу. Алисия ничего не отвечает. Во рту сухо, как будто вместо каши, она наелась ваты. Ее глаза пробегают по заголовку «Рабочие вновь на улицах: недовольство условиями труда перерастает в беспорядки». Вчера в Латинском квартале, в самом деле, было многолюдно, пока она искала дом Натали. Ей даже сунули листовку, которую она спрятала в блокнот… В животе возникает знакомый холодок: блокнот. Алисия не помнит, вернулась ли она с ним или где-то посеяла. Там записи, наброски, строки, которые нельзя никому читать. Особенно ему. Но прежде чем паниковать, она решает проверить свою комнату. Все-таки кофе всегда помогал ей мыслить чуть яснее. Только бы он не нашёл его первым. Она встаёт, чувствуя, как между лопатками медленно скользит капля пота. Кивает матери, не глядя, и выходит из-за стола, не дожидаясь разрешения. — Переоденься и спускайся в сад. Подождешь Симона там, — напоминает Алина напоследок.

*****

Воздух теплый, даже душный, но не от жары, а от недосыпа. Несмотря на июнь, влажная, скользкая трава хрустит под ногами. Вишневые деревья уже давно отцвели, и на ветках виднеются еще зеленые плоды. Симон уже на месте. Он снимает пиджак и закатывает рукава своей льняной рубашки. Руки у него на удивление не аристократически бледные, а слегка загорелые, с четкими венами, словно он не брезгует каким-то физическим трудом. Он кивает ей с приветливой улыбкой, не спрашивая, почему она задержалась. — У тебя глаза, как после приема. — Лучший комплимент за это утро, — вымучено смеется Алисия. Ее мысли не здесь. Записной книжки нет в комнате, нет в доме. Осталась ли она у Натали? Или Версо… Нет, нет. Нужно дышать и двигаться. — Неужели я переплюнул Версо в красноречии? — ахает Симон в притворном удивлении и протягивает ей шпагу. Рукоятка холодная, будто кусок льда, но пальцы Алисии сжимаются крепко. Они становятся в позицию — левая рука согнута за спиной, плечи ровные. Симон делает первый выпад — мягкий, сдержанный, щадящий — ведь ему прекрасно видно, насколько несобранная сегодня его ученица. В движениях Алисии нет привычной грации, защита вялая. От игры в поддавки ее брови хмурятся, миловидное личико превращается в гримасу раздражения. — Ты меня жалеешь, — резко говорит она. — Не бойся бить, я не фарфоровая. — Это приказ? — усмехается Симон. Алисия молча наносит удар — резкий и быстрый. Но Симон парирует — шпаги сцепляются со звоном, резонирующим где-то в грудной клетке. Еще несколько хаотичных ударов. Только Алисия слышит не звон, а то, как он прошептал ее имя. Как скользнул ладонью по её спине. Как медленно отступил — не потому что не хотел, а потому что не посмел остаться. Ты сама попросила забыть. Они сходятся в клинче. Симон перехватывает её запястье, и на долю секунды ей кажется — это Версо. Такой же тёплый, такой же близкий. Алисия вздрагивает, рука срывается, и он едва не касается её шпагой. — Алисия! — Симон резко отступает. — Ты… — Всё хорошо! — почти выкрикивает она, делая шаг назад. В руке дрожь. Во рту — горечь. — Я… я просто… Он смотрит на неё долго. Потом кивает — мол, хочешь делать вид, что всё нормально, — делай. Но мы оба знаем, что это не так. — Все хорошо, — повторяет она, выпуская из рук шпагу. Та падает в траву и остается блестеть в лучах полуденного солнца. Алисия бредет в тень, к одной из вишен. Дрожь в теле не утихает, даже когда она садится под дерево, прямо на землю и подтягивает коленки к подбородку, как маленький обиженный ребенок. — Иногда ты похожа на Клеа, — Симон садится рядом. Возможно, слишком близко, дотрагиваясь своим плечом к ее. — Упрямством? — бурчит Алисия, вытягивая ноги. Все-таки нужно помнить о приличиях даже с друзьями семьи. — Мягкостью, — загадочно отвечает тот. — Неужели? — Алисия поворачивается к нему, приподнимая бровь. Клеа может быть резкой, если Алисия развела грязь на полотне. Может быть циничной, когда maman заводит разговор о замужестве. Может быть грубой, доказывая, что творчески реализованные женщины теперь выходят замуж после тридцати, а значит, у нее еще есть время. Клеа может быть любой, но только не мягкой. — Ты наверняка помнишь, что пять лет назад была Всемирная выставка. Париж весь гудел, как огромный муравейник. Все художники мечтали стать частью такого события. Но её работу не взяли. По формальным причинам, но все понимали — у неё слишком много тела в живописи, слишком мало аллегорий. Совет счел это вызывающим. Симон делает паузу. Алисия пытается вспомнить ту выставку, но в её истощённом сознании все они сливаются в калейдоскоп — шумный, цветной, утомительный. — Она сидела в мастерской Ренуара, на полу. Руки были перемазаны красками, а рядом — рваный холст. Она плакала, хоть и пыталась сначала отвернуться. А когда подняла глаза, я понял, что не знал, что такое боль, пока не увидел ее в ней, — в простодушном Симоне проскальзывает что-то почти поэтическое. Алисия не двигается, лишь поджимает губы. Рассказ Симона кажется ей скрытой аллегорией на саму себя. И ей страшно, потому что она знает, каково это. Когда не замечают. Когда недооценивают. — И что ты сделал? — спрашивает она после долгой паузы. — Ничего. Сел рядом. Не сказал ни слова. Мне казалось, если я скажу хоть что-то, это будет пошло. Она лишь положила мне голову на плечо и взяла за руку. Он вздыхает. — После этого она больше не позволяла себе слабости в моем присутствии. Да, наверное, ни в чьем. Может моя поддержка была для нее просто жестом. Но для меня тот день стал ловушкой. Алисия поднимает голову, вглядывается в зеленые кроны. В горле стоит ком. Ей хочется сказать: «Ты говоришь так, будто я не знаю, что такое ловушка». Но она молчит. — Теперь твой черед, — Симон слегка толкает ее плечом, приглашая пооткровенничать. — Что? — Рассказать мне, с чем ты так отчаянно боролась, что едва не лишилась пальцев. — Как насчет еще одного раунда? — спрашивает Алисия с надеждой. Ей хочется сохранить свои терзания при себе, несмотря на утро полное звенящей тревоги. Но Симон смотрит на нее с тем пониманием, которое крайне редко бывает в стенах поместья Дессандр. Версо всегда умел заводить друзей, легко располагал к себе — с ним хотелось говорить, как с кем-то, кто уже знает тебя. Его обаяние не требовало усилий, оно исходило от него, как аромат от спелого плода — сладко, самоуверенно, чуть приторно. А Симон — будто простукивал путь к доверию медленно, но терпеливо. Не стремился завоевать, он просто был рядом и со временем становился частью твоей тишины. Он умел слушать — не перебивая, не предлагая решений. Может быть, потому, что сам рос среди людей, которые разговаривали громко, но редко слышали друг друга. Учёба в консерватории сблизила их, несмотря на то, что музыку Симон воспринимал не как страсть, а как ремесло. Он помогал своему дяде в концертном зале, настраивал инструменты, таскал реквизит — и в этом было что-то надёжное, почти немодное. Может, именно поэтому Алисия чувствует, что ему можно сказать чуть больше, чем другим. — Нет, ты валишься с ног, — отрезает Симон. — Если на тебе будет хоть царапинка, моя эпитафия будет звучать так: «Погиб, обучая сестру друга фехтованию». Алисия смеется. Негромко, но искренне. Пока из ее груди не вырывается протяжный вздох. — Я боюсь, — говорит она, закрывая лицо руками, — того, что не гаснет внутри, даже если это не кормить. Симон понимает не сразу. Его взгляд устремлен на шпаги, кинутые в траве. — Как огонь, — добавляет Алисия. Вместо шепота ветра, ей чудится треск камина в ночи. — Если закрыть заслонку, он всё равно тлеет под золой. Он смотрит на нее с вниманием, без жалости. — Ты влюбилась? — спрашивает тихо. Алисия не отвечает. — Знаешь, все говорят, что «Время лечит». Но мне кажется, это не так. Иногда проще плыть по течению. Я понял это с Клеа. С ней… не получается забыть. Алисия поворачивается к нему. — А ты ведь, правда, ее любишь. — Да, — кивает Симон. — И однажды, я добьюсь ее. Измором, — добавляет он, улыбаясь. — А ты попробуй насладиться этим чувством, даже если оно не взаимно. Алисия не возражает. Потому что нельзя спорить с тем, что гложет тебя изнутри, как кислота в старой бочке. Можно только дышать — пока не проржавеет до дна. Она закрывает глаза и слушает сад: шепот ветерка в ветвях, пение птиц, далекий шум улицы за забором. Колыбельная природы и цивилизации — этот белый шум убаюкивает её дыхание, сглаживает острые углы мыслей. Страх из-за потери блокнота слабеет, растворяясь перед сонной негой. Голова Алисии опускается на чье-то плечо. Ей хочется, чтобы это был Версо, чтобы он погладил ее по голове. Чтобы всё было просто. Но рядом — только Симон. И это почти утешает.