Ты достойна большего

— Цветы? — Жюли наклоняет голову, принимая несколько веточек жасмина, связанных бледно-голубой лентой. — Ты становишься опасно галантным, Версо. — Это скорее извинение за побег, чем… — он замолкает. Слово «жест» застревает на языке, неловкое, неуместное под её прищуром и лёгкой ухмылкой. Она, как и всякая девушка, явно ждёт не этого. — Хм, тогда — не приняты, — она театрально отстраняет букет, но не отпускает. — Я оскорблена до глубины души. — Возможно, прогулка сможет загладить мою вину? — Версо смотрит на нее, стараясь не сравнивать, не анализировать, а просто быть в моменте. Жюли улыбается чуть мягче, вечернее солнце подсвечивает тонкую испарину у её висков. Декольте блузки ловит отблеск медного света, обнажая ключицы — острые, как будто вырезанные из мрамора. Он смотрит дольше, чем положено. Дольше, чем нужно. Так, что Жюли, смущаясь, прижимает букет к груди и вдыхает сладкий аромат. Версо тоже чувствует этот запах — горьковато-сладкий, липкий, как дыхание чужих губ на его коже. Запах жасмина. Запах вины. Запах тепла, оставшегося от ночного поцелуя с Алисией. И её. Жюли. Легкой. Симпатичной. Он бы хотел — по-настоящему — чувствовать к ней больше. Особенно после того обещания, которое дал прошлой ночью, у камина. Обещания, уже ставшего его личным приговором. Слова, произнесённые в отчаянии, весь день жгли его сознание и горло. Алисия поцеловала его первой. Мысль о том, что всё началось с неё, что он не просто не удержался, а ответил, — билась в висках весь день, отравляя даже музыку. В любой другой ситуации Версо бы радовался взаимности, но эта ситуация граничит с безумием. И он знает, что сдался бы ему, погряз в нем, лишь бы целовать Алисию каждый день, обнимать ее не как брат, а как любовник. Лишь бы сделать ее своей, несмотря на кровь и грязь. Но он пообещал забыть. Теперь каждое её слово будет пыткой. Каждый взгляд — напоминанием. Версо хотел бы бояться встречи. Но всё, что он чувствует — это дрожащую, подлую тягу. Дневные волнения еще пульсируют на улицах Парижа. Ноги прохожих ненамеренно топчут чужие надежды на лучшее будущее, пока выраженные в клочках порванных плакатов. В воздухе витает запах дешевой краски — особо рьяные протестующие проявляли свои требования куда смелее, разрисовывая фасады домов и магазинов громкими лозунгами. Полиция задержала только четверых, и теперь они отдувались за всех, оттирая свое и чужое творчество. На заднем дворе прачечной кто-то поет, слишком пьяно и фальшиво. Шаги Жюли легкие, словно она плывет, не касаясь разгоряченной за день каменной кладки. — Я думала, прогулка по Парижу будет слегка романтичнее, — признается она, когда они заходят за угол ресторанчика. — Разве опасность не придает романтики? — удивляется Версо. Он останавливается у шаткой чугунной лестницы и подает руку своей спутнице. Жюли поднимает брови в легком непонимании. Ее едва теплые пальцы выдают внутреннее волнение, и Версо сжимает их так, как сжимал руку Алисии — с привычной надежностью, не для того, чтобы вести, а чтобы удержать. И притворяется, что не замечает этого. Наверху застоявшийся воздух будто царапает легкие. Ничего не шелохнется. Эйфелева башня, как исполин, возвышается над домами. На фоне медного заката ее огни подмигивают тем, кто рискнул быть над городом. Плененная видом, Жюли делает несколько несмелых шагов и улыбается, как ребенок, наконец попавший на ярмарку — искреннее и чуть наивно. Когда очарование огней рассеивается, на её лице появляется изумление: — Ты это подготовил? У самого края, возле сложенных ящиков, стоят два плетеных стула и круглый столик. На нём — корзинка, два бокала, бутылка вина, инжир, виноград. Всё говорит о спонтанности, хотя каждое элемент тщательно продуман. — Давай назовем это магией знакомств, — отвечает Версо, отодвигая для Жюли стул. — И потом, я очень хочу загладить свою вину. — Слишком стараешься, — замечает она, устраиваясь за столом. — Такие, как ты, обычно не останавливаются на вине и фруктах. — Ты хочешь сказать — идут дальше? — Я хочу сказать — уносят с собой сердца, — драматично тянет Жюли, закусывая губу. — Но не бойся, моё сердце крепкое. Его не так просто украсть. — Жаль. А я как раз собирался попробовать, — улыбается он, легко открывая бутылку. Белое вино наполняет бокалы обещанием приятного вечера. Внизу фиакры неспешно рассекают по улицам, особенно настырные торговцы пристают к прохожим, а с крыш соседних домов доносится запах сушащегося белья, прелой черепицы и жирной еды. Все кажется слишком плотным, каким-то удушающе настоящим, таким, что делает романтику лишь жалкой имитацией. Жюли откидывается на спинку стула, вытягивает ноги и с ленивой грацией тянется за виноградом. Ее губы ловят спелые ягоды, а носик морщится от терпкости. Все в ней — воплощение женственности, которую Версо научился уважать, но которой перестал верить совсем недавно. Ведь ни одна женщина не оставляла в нем след — все они исчезали, как тени в полдень, даже когда он целовал их, шепча на ушко разные непристойности. Ни одна, кроме Алисии. — Иногда мне кажется, что Париж — не город, а женщина, — говорит Жюли, нарушая круговорот невеселых мыслей Версо. — Красивая, капризная, слишком умная, чтобы тебя полюбить, но достаточно добрая, чтобы дать тебе ночь. Я в неё влюбляюсь с каждым днем все больше и больше. — Роман с городом кажется не таким захватывающим, как с человеком, — смеется Версо. — Люди слишком разочаровывающие. Особенно семьи, — она машет рукой, как будто отгоняет дурную мысль. — Мы с матерью — как две актрисы на одной сцене. Обе привыкли к главной роли, только она все еще думает, что я играю по ее тексту. — А отец? — Он… — Жюли замолкает на мгновение, и делает несколько быстрых глотков из своего бокала. — Он присылает открытки. Версо, впечатленный ее реакцией, лишь хмурит брови, но не успевает что-либо сказать. — А у тебя? Семья — легенда. Художники, известные не только во Франции. Я права? Теперь наступает черед Версо торопливо глушить горечь на языке вином. Он смотрит на башню, словно ждет от нее подсказку, но она лишь мерцает вдалеке. Фальшиво торжественная, как и вся городская богема. Как и сам Версо, лгущий самым близким людям, без зазрения совести. — Отчасти. Мать — художница. Жёсткая, дисциплинированная. Не припомню и дня в детстве, в котором бы не было бесконечной вереницы кисточек, красок, холстов. Пока она не усадила меня за пианино. А отец… иногда мне кажется, он заботится о фамилии больше, чем о ее носителях. Есть еще старшая сестра — настоящий талант. Папина любимица и гордость. Клеа. Жюли слушает с интересом, чуть подавшись вперед, и, когда Версо замолкает, она терпеливо ждет. — А еще есть Алисия. Младшая, — Версо старается говорить буднично, без лишних эмоций, но почему-то это в разы сложнее, когда вместо ребенка в голове всплывает образ девушки. — Я любил нянчиться с ней, когда все были заняты — мать в мастерской или своей оранжерее, отец на выставках, а Клеа прикипела к скульптуре и лепке. Я придумывал для нее глупые истории, а она смеялась до боли в щеках. — То есть, ты умеешь шутить? — подтрунивает Жюли. Версо чуть расслабляется, понимая, что она не заметила дрожи в его голосе. — Помню, однажды она попросила научить ее свистеть, чтобы подзывать нашу собаку. Я подошел к делу, как настоящий преподаватель: нарисовал схему, объяснил и показал наглядно. Но у нее ничего не получалось, кроме забавного, даже отчаянного звука, будто чайник вот-вот взорвется. — И как ты это вытерпел? — хохочет Жюли. — На самом деле, моего терпения хватило ненадолго. Я посетовал, что она девчонка, а значит ей просто не дано. «Свист, так же как брюки — привилегия мужчин», сказал я ей. — Тогда ты должен быть крайне удивлен нынешней модой, — в голосе Жюли сквозит притворное негодование. — Ох, брось. Мне было четырнадцать, а ей шесть. И мать выряжала ее в дурацкие платья, как принцессу, — отмахивается Версо. — Но самое страшное было впереди. В один день, она услышала, как Клеа подзывала Ноко. — И Клеа свистела, — шепчет Жюли с утвердительной интонацией. — Да, Клеа свистела. Она вообще была тем еще сорванцом. Впрочем, ничего особо не поменялось. Он все еще внутри, скрытый за изящной оболочкой. — И как же Алисия наказала тебя за вранье? «Попросила меня забыть…», — Версо вовремя прикусывает язык. — Она поступила как дочь художников — разрисовала мое фортепиано. Жюли взрывается новым приступом смеха — звонким, искристым, чуть хрипловатым от вина. Таким заразительным и легким, что Версо улыбается тоже — впервые по-настоящему за весь вечер. И хоть тяжесть на сердце по-прежнему давит, в этот миг он позволяет себе забыть, кому принадлежит его смех. Вино кончается быстро — не из-за жажды, а скорее потому, что говорить о семье оказывается куда проще, будучи слегка навеселе. Жюли по-хозяйски берет бутылку, наклоняя её, и смотрит на пустое горлышко с недовольной гримасой. — Праздник закончился, — недовольно бурчит она, вставая и поднося бутылку к глазам, будто в ней может остаться ещё капля. — Либо в корзинке есть вторая, либо… — она поворачивается, но пальцы соскальзывают по стеклу. Бутылка падает. Они оба замирают, слыша глухой треск внизу. — Осторожнее, черт вас побери! — густой бас полон едкой ярости. Версо подходит к краю. На улице под ним стоят трое мужчин: рабочие, в грубой, грязной одежде. У одного перевязана голова и несколько глубоких царапин на щеке. Другой — худой и изможденный — держит в руках свернутый агитлист. — Putains de bourgeois, — выплевывает третий — жуткий громила, с тяжелыми, как бревна, руками. — Они там вино распивают наверху, пока мы сражаемся за хлеб! — Нужно показать им наше гостеприимство, — лыбится верзила в повязке. — Они идут сюда, — говорит Версо, оборачиваясь. Он не помнит, когда в последний раз был в потасовке, но твердо уверен, что зачинщиком в тот раз был Симон. Версо любит свой образ примерного сына, умеющего выходить из острых ситуаций с помощью слов, но в этот раз что-то внутри него с извращенным ожиданием надеется на хорошенькую взбучку. — Merde, — шепчет Жюли. — Время бежать, Версо. Она, не раздумывая, хватает его за руку и тащит к другому краю крыши. Ее поступь твердая, будто вместо вина они баловались соком. — Уверена, один лезет по лестнице, остальные пойдут через ресторан, — она замирает у края и оборачивается, глядя на Версо с волнительным ожиданием. — Будем прыгать. — Чт… Расстояние между зданиями небольшое, где-то метра полтора. Жюли приподнимает юбку, и словно кошка, приземляется на соседнюю крышу. — Месье пианист, ожидание — смерти подобно, — она делано поправляет несуществующие складки на юбке. Все о чем успевает подумать Версо, прежде чем прыгнуть за ней — что он недостаточно пьян для подобных приключений. Разозленные рабочие уже рыскают на крыше ресторанчика. Один из них переворачивает стол, бокалы разбиваются с печальным звоном. Недоеденные фрукты становятся частью печального натюрморта среди осколков и скомканной клетчатой скатерти. Версо спускается по шаткой лестнице первым. Последнее, что он замечает — это владельца ресторанчика и его сына на месте их катастрофического свидания. Они спорят на повышенных тонах с хулиганами, требуя компенсацию. Когда его ступни, наконец, достигают земли, он подает руку Жюли. Но она уперто стоит на ступеньке, так чтобы быть вровень с ним. Намек слишком явный, особенно, когда одна ее рука опускается к нему на плечо, а другая — проводит по волосам, убирая темные пряди со лба. Мягкое прикосновение, заставляет его вздрогнуть, вспомнить другие прикосновения. Версо задерживает дыхание. Мгновение — и этого достаточно, чтобы всё могло случиться. Если закрыть глаза и не думать, если разрешить себе ошибку… «Нет.» С ловкостью акробата Версо подхватывает Жюли за точеную талию и ставит на землю — перед собой. В её взгляде на миг мелькает разочарование, тонкое, почти детское, прежде чем ее губы растягиваются в улыбке. Он не смеется, но ему становится неожиданно весело. Весело и опасно легко. Будто всё происходит не с ним. Он точно сходит с ума, раз отвергает такую женщину. Или, может, это — единственный способ сохранить себя, не погрязнув в трясине из смешанных чувств. Жюли выдыхает слишком громко — громче любых слов — и берет его под руку. Прижимается крепко, словно он — ее мужчина, ее защита. — Лучше поскорее уйти с места преступления, — предлагает она. — Я не очень хочу кокетничать с полицией. Она не обижена. Не по-настоящему. Просто удивлена. И может быть, немного задета, как любая женщина, привыкшая быть желанной. Во дворике прачка, тихо напевая знакомую песню, снимает с веревок сухое белье. Группа детишек носится между белыми простынями, рискуя испачкать их и быть наказанными. — Идем. Нам нужно смешаться с толпой, — тихо говорит Жюли. — Ты можешь идти чуть медленнее? Не как человек, сбежавший с крыши. А как тот, кто может себе позволить всё. Он подстраивается. Она права: чем спокойнее шаг, тем меньше шансов, что на них обернутся. Париж не верит беглецам. Париж верит тем, кто идёт, будто владеет улицей. Вдоль тротуара медленно проезжает телега, запряженная тощим конем. У лавки несколько дам с корзинками спорят с торговкой. Вяло текущий вечер обволакивает ложной безопасностью. — Куда ты ведёшь меня? — спрашивает Версо. Жюли поворачивает голову, смотрит из-под опущенных темных ресниц и чуть сжимает его руку: — Туда, где нас не найдут. Они неспешно ныряют в узкий переулок и выходят на небольшую площадь. Среди зданий выделяется церковь — забытый символ веры, вдавленный в город. Вечнозеленый кипарис растет под самым фасадом, будто защищая её от дурного взгляда. Выцветший от дождей фасад с темной аркой, которая когда-то была выложена с любовью, а теперь крошится по краям. Узкие витражные окна в свинцовых переплётах едва пропускают внутрь свет. Низкая колокольня с единственным колоколом кажется слишком маленькой, чтобы звать к чему-то великому. Версо даже становится любопытно, когда в последний раз колокол зазывал прихожан. У тяжелой, темной от чужих ладоней двери лежит пес. Рядом с порогом кто-то оставил полусухой букет — может быть, в память, может быть, просто так. — Мы уже поиграли в бессовестных буржуа. Теперь нужно поиграть в кающихся, — Жюли отпускает его руку и заходит внутрь. Версо не уверен в существовании бога. Сложно верить во что-то, когда ты сам можешь играть роль Творца в картине — дарить или забирать жизнь, заставлять страдать или быть благосклонным. Но даже будучи циником, он замирает у порога. Насколько грешны его помыслы в рамках веры? Точнее будет ли он гореть в аду после смерти или же воспламенится прямо сейчас, ступив под свод Храма Божьего? Густой воздух пропитан воском, гарью и пылью. Версо делает несколько шагов, будто проверяет, не провалится ли под ним пол. Но ничего не происходит, лишь доски жалобно поскрипывают. В углу тихо посапывает нищенка, накрытая грязными лохмотьями. Жюли стоит в широком проходе между лавками, на которых, склонив головы, сидят несколько старух. Ее тонкий пальчик замирает у губ, призывая к молчанию, но улыбка выдает озорной настрой. Легким движением головы она приглашает Версо следовать за ней. Алтарь мерцает свечами и иконами в желтой позолоте, но Жюли не доходит к нему. Она сворачивает налево к кабинке исповедальни. Свечи резко мигают, словно от дуновения ветра, порицая приблудивших богохульников. Версо едва сдерживает улыбку. Церковное спокойствие разливается по его телу, отгоняя серость дум, что нещадно мучили его весь день. Жюли проскальзывает в кабинку, и у него нет иного выхода, чем занять место по другую сторону перегородки. — Я… согрешила, mon père, — ее голос приглушенный, даже интимный. Таким едва ли кто-то исповедуется. — В чем, дитя мое? — Версо подыгрывает, стараясь звучать серьезно. — Мне нравится мужчина. У него руки художника и талант музыканта. Он добрый и упрямый, но … он не мой. Не мой по положению… вот только когда он рядом — я не слышу ни Парижа, ни лозунгов, ни улиц. Только музыку. Снаружи слышен скрип двери. Кто-то входит в церковь. Размеренные шаги эхом разносит под сводами. Версо надеется, что это лишь поздний прихожанин, а не обозленные рабочие. — Я представляю, как целую его. Прямо здесь. Между исповедальней и крестом, — продолжает Жюли с придыханием. — Мне стыдно, ужасно стыдно. Но я хочу, чтобы он нарушил молчание. Чтобы, наконец, сделал шаг. — В чувствах… нет греха, — отвечает Версо, и едва заметная хрипота в собственном голосе кажется ему почти смешной — не от слабости, а от неловкости сказанного. Грех? Это слово звучит здесь, в исповедальне, как устаревшая монета: официально в ходу, но не принимаемая торговцами. Кто сегодня говорит о грехе? Разве что умирающие. Или лгущие себе. Версо прижимается затылком к деревянной перегородке и чувствует, как шершавое дерево царапает кожу, усиливая ощущение реальности. Он ловит взглядом силуэт Жюли за решёткой — её утончённый профиль, излом тени на щеке, полуулыбку, таящую в себе и вызов, и мольбу. Он знает: она хочет быть выбранной. И она достойна этого. Так почему он всё ещё думает об Алисии? Потому что это чувство не имеет выхода. Не имеет оправдания. Оно не кричит, не требует, не умоляет. Оно просто есть, как пульс. И каждый раз, когда он вспоминает, как она смотрела на него, как дрожала в его руках, он не видит в себе чудовище. Есть лишь человек, которому позволили быть рядом. «Разве можно упрекать в желании, которое не просил?» Версо вдруг ясно понимает: он слишком долго отказывал себе в праве на личное. Слишком долго думал, что выбор сделает за него кто-то другой: семья, фамилия, музыка, мораль. Но, может, выбор — это как раз то, что ты делаешь, зная цену, и всё равно делаешь. Возможно, он никогда не избавится от того, что чувствует к Алисии. Но если нельзя изгнать из сердца одно имя, почему он должен отвергать всё остальное? Жюли не Алисия. Несмотря на сходство, что он так жадно улавливает, глядя на нее. Она — женщина, рядом с которой не нужно бороться с собой. С ней можно просто… дышать. — Я не боюсь греха, — шепчет Жюли. — Я вижу, что он не всегда со мной. И я боюсь, что в его сердце не найдется места для меня. Что он выберет грезу, вместо яви. Ее половина исповедальни пустеет, легкая поступь отдаляется от кабинки. Момент откровения прошел и теперь только Версо решать — что будет дальше. Он поднимается. Тело немного затекло — он даже чувствует это с некоторым облегчением, будто напоминание, что он не только думает, но и живёт. Выходит из исповедальни. Церковь выглядит пустой. Жюли стоит чуть в стороне, в полутени колонны. Поправляет за ухо прядь длинных волос и смотрит на него. Взгляд без привычного кокетства, какой-то уязвимый, даже нежный. Версо замирает, едва дыша. Он вдруг видит то, что обычно скрыто за щитом остроумной и независимой, то, что показывает зеркало, когда остаешься наедине с собой. И он, сам того не замечая, делает шаг вперёд. Тот самый шаг, который она просила — не в исповеди, а в ожидании, в том, как стоит, как приглаживает волосы. Версо приближается, чувствуя, как в нём борются две правды. Одна — зовёт к Алисии, как зовёт бездна: сладко, мучительно, непреодолимо. Другая — говорит: выбери путь, по которому можно идти, не разрушив всё. Он протягивает руку и касается лица Жюли. Проводит пальцем по нижней губе, с интересом пробуя мягкость. Она не отводит взгляд. В ее тихом ожидании — простая готовность и надежда, что он не уйдет. Молча Версо наклоняется ближе, и она тянется к нему, чуть приоткрывая губы. Поцелуй получается тёплым, немного неловким, и оттого настоящим. В нем нет той рвущей изнутри страсти, что искрилась в Версо накануне, но есть нечто другое — легкость. Версо не спешит. Он целует её с вниманием, как будто слушает её тело. Он пробует — медленно, почти музыкально, переходя от одного движения к другому: от лёгкого касания к более плотному нажиму, от поверхностного к глубокому. Жюли отвечает мягко, с затаенным терпением. Её рука ложится ему на грудь, там где бьется сердце. Версо запоминает её вкус: терпкость винограда, мягкую пыльцу кожи и тёплое, почти неуловимое дыхание, скользящее по его губам. Он касается её щёки, проводит пальцами по шее и скользит вниз, до ключицы, чувствуя чужую дрожь. И на какой-то краткий миг Версо больше ничего не нужно. Может, это и есть то, что называют спасением? Его ладони чуть сильнее вжимают её в себя, тело действует по инерции, неподвластное его воле. И он тут же отпускает, осторожно, будто боясь, что сам себя разоблачит. Но все же ощущение её кожи и секундной близости остаётся в пальцах, как след. Жюли отступает на полшага, с легким смешком, в котором прячется смущение. Ее пальцы непроизвольно касаются губ, а глаза блестят радостью. Как будто она хотела этого поцелуя чуть больше, чем позволяла себе признать. Молчание между ними совсем необременительное. Версо просто не знает, что сказать, и даже не уверен, нужны ли сейчас слова. Ему хочется поцеловать ее снова, только уже не под взглядами икон. Они неспешно направляются к выходу. Несколько свечей у алтаря гаснут, и Версо поворачивает голову, замечая движение. В тенях между колонами ему чудится силуэт. Церковная пустота вдруг становится подозрительно обманчивой. Он не подает вида, но что-то в нем знает: они здесь не одни. Теперь он ясно чувствует на себе чужой взгляд. Ощущение не покидает его даже на улице, когда Жюли берет его за руку, и они бредут в сумерках.