Ты достойна большего

Поздний завтрак Алисии прерывает возвращение Ренуара и Клеа. Оба усталые, они входят в столовую, и Алисия вскакивает с места. Ее губы растягиваются в улыбке, она подбегает к Papa и обнимает его, несмотря на дорожную пыль, что покрывает его плащ. Его глаза щурятся с оттенком довольства, а Клеа суетливо бросает шляпку на стол. У Алисии сжимается сердце: она рада их видеть — дом оживает, пустота последних дней растворяется в их голосах. Но вместе с тем приходит тихая грусть — ее хрупкая и такая сладкая свобода кончилась. Она уже не сможет незаметно ускользнуть вечером в салон или задержаться в городе. — Боюсь представить лето, если уже так жарко, — бубнит Клеа, наклоняясь и быстро чмокая ее в щеку. — Скучала? — игриво спрашивает она и тут же сама отвечает. — Знаю, что нет. Где Алина? — Она… наверное, позавтракала раньше, — Алисия не видела мать со вчерашнего завтрака. — Или застряла в своей оранжерее, — хмыкает Клеа. Ренуар тяжело опускается на стул и выдыхает, как будто сбрасывает с плеч напряжение дороги. — Кофе, — в его голосе звучит усталость, которой нет в глазах. Наоборот, все в нем просякнуто каким-то новым светом, то ли от поездки, то ли после встреч с новыми заказчиками и художниками. Клеа, не медля, зовет служанку и велит подать масло, свежие булочки и кофе. Она восхищенно рассказывает об Амстердаме и о своих будущих планах поехать еще дальше, возможно, в Копенгаген. Пока Алисия прижимает ладони к подолу платья, чувствуя, как на нее снова опускается тень обыденности, тяжёлое дыхание дома, в котором каждый шаг замечают. Служанка ставит тарелку перед отцом и оставляет на столе корзинку с выпечкой. Клеа делает несколько спешных глотков и вскакивает со стула. — Мне нужно в мастерскую, — бросает она, на ходу поправляя складки на юбке. Ренуар кивает, откладывая ложечку, которой размешивал сахар. Алисия сидит напротив и украдкой смотрит на него. Ей бы хотелось одолжить хоть горстку той дерзости, что Клеа носит в себе, как огонь под кожей, чтобы и самой без дрожи говорить родителям о своих желаниях. — Papa… Ренуар поднимает глаза. — Да, милая? Плечи Алисии словно сведены судорогой, пальцы мнут край платья. Горло сжимает, и голос звучит тише обычного, с хрипотцой. — Я ходила… в салон. Отец не двигается. Только отставляет чашку. Несколько мгновений он молчит, затем откидывается на спинку стула. — В чей? — спрашивает он, не повышая голоса. — К мадам Клиффорд, — выдыхает Алисия, чувствуя, как горит её лицо. Ренуар чуть морщится, будто солнечный свет ударил в глаза. — Клиффорд… — он медленно кивает, словно оценивает услышанное, — она ищет таланты, но вокруг неё слишком много пустых разговоров. Алисия быстро добавляет, с отчаянной искренностью: — Там было представление, — ей вспоминаются девушки, которые появились буквально из воздуха. — Ничего дурного. И… я бы хотела пойти ещё раз. Если ты позволишь, — просит она с надеждой. Он не отвечает сразу. Берёт булочку, ломает её пополам, крошки осыпаются на скатерть. Потом он тихо говорит: — Ты слишком молода, чтобы понимать, как всё устроено. В салонах люди улыбаются, но каждое слово там может стать орудием. Ты думаешь, что слушаешь красивые речи, а на деле становишься пешкой в чужой партии. Его голос твёрд, но не строг. Слова звучат не упрёком, а предупреждением. Алисия опускает глаза, но настаивает: — Тогда помоги мне. Скажи maman… мягко. Чтобы она не думала, что я ослушалась нарочно. Если это скажешь ты — она услышит. Ренуар долго смотрит на неё, чуть покачивая головой. В его взгляде смешиваются усталость и нежность к ребенку, который слишком спешит повзрослеть. — Мягко… — он усмехается уголком губ. — Твоя мать не любит мягкости, ты же знаешь. Но я попробую. Ради тебя. Он протягивает руку через стол, кладёт ладонь на её пальцы. — Только пообещай мне, что не будешь ходить туда одна. Алисия кивает, слишком поспешно, будто боится, что он передумает. Ренуар убирает руку, снова берёт чашку, делает глоток и смотрит на неё поверх края. — Хорошо. Но помни, Алисия: свобода, к которой ты так тянешься, всегда требует платы. И чем раньше ты это поймёшь, тем меньше будет разочарований. Алисия опускает голову, пряча смущенную улыбку, а потом подхватывается и подбегает к отцу. Ренуар сидит неподвижно, а она обнимает его за плечи с простодушной теплотой, как в детстве. Он ценит ее спонтанные проявления нежности и осторожно приобнимает в ответ, будто боится спугнуть.

*****

Массивная дубовая дверь открывается не сразу. Дворецкий — высокий, поджарый мужчина в чёрном фраке и с бесстрастным выражением лица, — преграждает Версо путь, когда тот называет своё имя. — Госпожа занята, — его голос звучит мягко, но безапелляционно. — И, насколько мне известно, она не желает видеть вас в стенах своего дома. Версо хочет ответить резко, хоть и понимает, что сделает только хуже, но в глубине холла раздается звук каблуков. Мадам Клиффорд появляется сама: в светлом, длинном платье, с лёгкой накидкой на плечах, будто только что вышла из сада. Она поднимает бровь, оглядывая Версо, и чуть кривит губы в улыбке. — Месье Дессандр, — произносит с легкой издевкой. — Пришли извиниться за свою грубость? Она смотрит выжидающе, как смотрят на непослушного ребенка, который нарушил какой-то запрет и теперь должен понести наказание. — Мое поведение было недопустимым, мадам, — сдается Версо. Признание дается ему тяжело, ведь он не ощущает вины, за то, что вытащил свою сестру из салона. Алисия поступила безрассудно, и Версо не хочет, чтобы это повторилось. — Пусти его, Анри, — говорит Натали, обращаясь к дворецкому, однако ее взгляд ни сколько не смягчается. Холл ее дома поражает своей тишиной и воздухом, пропитанным запахом старой бумаги и дорогого вина. Свет мягко просачивается сквозь плотные занавески на высоких окнах. Все богатые дома похожи в своей показной помпезности, только этот хранит дивный отпечаток небрежности. Это видно в картинах на стенах. Версо помнит, как впервые разглядывал каждую: не шедевры, а скорее редкие курьезы, вроде морской акварели в стиле модерн от какого-то малоизвестного художника. Все вокруг напоминает сеть — ловит внимание и не отпускает, пока не уделишь этому должное внимание. Словно дом подпитывается внутренним вдохновением его гостей, чтобы быть пространством, где слова и образы оживают. Обычно здесь собираются десятки писателей, редкие художники и обычные зеваки, но сегодня комнаты пусты. В библиотеке на диванчике сидят лишь пара человек: юноша в стилизованной маске волка, оживленно спорящий с женщиной в бордовом брючном костюме. Версо поворачивает голову, вслушиваясь в тихие смешки и звон ложек о фарфор. Когда юноша замечает нежелательное внимание, он небрежно машет рукой, и дверь захлопывается прямо перед носом Версо. Натали идет впереди, легкий шелк ее платья шелестит по паркету. Длинный коридор кажется бесконечным, как вдруг до Версо доносится до боли знакомый голос. — … я знаю, что нужно сделать… Он вздрагивает. На мгновение ему кажется, что он слышал Жюли. Он останавливается у приоткрытой двери. Что-то болезненно сжимается в районе солнечного сплетения, когда он протягивает руку, чтобы толкнуть дверь. — Хм, — Натали стоит у своего кабинета, театрально протягивая руку — хозяйка пропускает своего гостя вперед. Версо замирает, так и не узнав, кто есть за дверью. Запах кабинета отличается особым флером чернил и воска. Версо вдыхает глубоко, на миг закрывает глаза, вспоминая свой первый и единственный визит сюда. — Вам понравилось шоу, дорогой? — вкрадчиво спрашивает мадам, прикуривая сигарету. — Да, это было… — Версо пытается найти нужное слово. — Ах, шок у всех отнимает речь при первом просмотре, — смеется она. Версо украдкой поглядывает на большие часы в углу. Ему уже пора возвращаться в отчий дом, иначе Ренуар снова отчитает его. Будто Версо все еще ребенок… — Хотите прочитать мне что-то из своих стихов? — Я… — он мнется, удивленный ее проницательностью. — Вы не пришли бы, если бы не писали. Под пристальным взглядом мадам из головы Версо будто стерли все, что он когда-то сочинял. Будто это и не он вовсе автор, а кто-то извне. Он писал о семье, о бремени, что должно стать его наследием, но он не может вспомнить и строчки. Натали мягко улыбается, так не похоже на Алину, когда, помимо нот, она нашла на его столе сборник Верлена. Голос Версо кажется ему чужим, когда он произносит: «Я принимаю ночь, я принимаю день, В себе храню и смех, и тихий плен.» — и чувствует, как холодная тень страха, которая ещё недавно сжимала грудь, мягко растворяется. Воздух же наоборот сгущается, превращаясь в серебристо-черный туман. Слово «смех» как будто обретает голос — тихий, нежный, который смеётся вместе с ним. Версо продолжает: «И каждый мой порок, и каждый мой страх —» — каждый страх словно встаёт перед ним в образах: маленькие огоньки, не угасающие, но управляемые. Он ощущает, что это не враги, а помощники на пути. И финальная строка: «Ведет меня вперёд, как верный маяк.» — буквально освещает комнату мягким золотым светом. Версо закрывает глаза, и перед ним открывается внутренняя дорога: тёмные коридоры его души уже не пугают, они освещены этим внутренним маяком. Сердце бьётся ровно, дыхание становится спокойным, а стих, словно сам движет его руку, направляя вперед. — …Не каждый может стать Писателем. Так же как не каждому художнику дано вдыхать жизнь в полотно, — шепчет Натали с победной улыбкой. — Алина научила вас управлять Хромой, но есть нечто еще. С чем у вас тоже есть связь… — Я … — Версо колеблется. Улыбка мадам больше не кажется ему дружелюбной и приятной. В ней проскальзывает отталкивающая кривизна, будто смотришь в разбитое зеркало. — Я не пойду против своей семьи, — резко говорит Версо, вставая со своего места. — Могу я узнать цель вашего визита, месье Дессандр, — Натали приглашает его сесть. Ее письменный стол на удивление пустой, и воображение Версо услужливо дорисовывает потрепанные рукописи и смятые письма, которые он видел когда-то. Лампа в матовом стекле несколько раз мигает, будто передает ему скрытое сообщение. — Зачем вы пригласили мою сестру? — Она пришла сама, — парирует мадам, откидываясь на спинку стула. Версо знает, что это не так. В Париже несколько салонов, но в этот можно попасть только по приглашению. — Она пришла искать себя. Так же, как вы, Версо, когда вам исполнилось восемнадцать. Вы искали советов, разговоров, чего-то настоящего, и вы нашли меня. — Ей это не нужно, — отрезает Версо. — Я не хочу, чтобы вы приглашали ее. Он нашел настоящее в музыке, в то время как салон дарил своим посетителям глупые иллюзии. — А если она придет сама? Или уже приходила, но не призналась вам? — заискивающе спрашивает Натали. — Мне выгнать ее? — Она не Писательница, — хмурится Версо. — Как знать… — Натали слегка наклоняется к ящику стола, выдвигает его и достает блокнот в темно-коричневом твердом перелете. — Я думала, вы пришли за этим. Версо узнает маленькую золотистую букву «А» в правом верхнем углу. Он частенько видел этот блокнот в комнате сестры, а иногда она сидела с ним под ивой в саду и что-то рисовала. — Знаете, Версо, — голос мадам обманчиво мягкий, — читать чужие работы без разрешения — дурной тон. Но иногда достаточно одного взгляда на страницу, чтобы понять, о ком пишет автор. И Алисия пишет… с удивительной откровенностью. Тяжелая пауза повисает в кабинете. — Слишком откровенно, чтобы это осталось только её тайной. Версо смотрит на блокнот, как на улику против самого себя. Он встает, чтобы забрать его, но Натали мягко прикрывает блокнот ладонью. — Не спешите, — произносит она. — Знаете, что мне больше всего нравится в юных поэтах? Их наивность. Они думают, что метафоры — это маска. Но самые прозрачные признания всегда спрятаны именно там. Руки Версо сами сжимаются в кулаки. — Алисия пишет стихи. Это естественно для ее возраста. — Естественно, — кивает Натали, и в её глазах мелькает тень улыбки. — Но когда каждая строка дрожит от того, чьё имя скрыто, становится ясно: пишется не о звёздах, не о вечности, а о ком-то куда ближе. О ком-то, кого видят каждый день. Сестринские чувства могут быть такими отчаянными. Версо хочет вырвать блокнот из ее рук, но это лишь усугубит назревающий скандал. — Что вы имеете в виду? — делано спокойно спрашивает он. Натали чуть приподнимает подбородок, наслаждаясь его реакцией. — Лишь то, что мы все черпаем вдохновение из разных источников. Он делает шаг к столу, его голос срывается на шёпот: — Замолчите. Я не позволю вам вмешиваться в её жизнь. Натали тихо смеется, как будто услышала забавный афоризм. — Но, милый Версо, вы уже вмешались, задолго до меня. Она берет блокнот и прижимает его к груди, словно держит залог. Ногти оставляют заметные следы на коже обложки. На столе виднеется след от стакана, кругляш подсохшего вина, будто печать. — Эта вещица принадлежит Алисии. И, разумеется, я верну её. Но прежде… Она снова делает паузу, наслаждаясь тишиной, и продолжает уже медленнее: — Предложите мне услугу, от которой я не смогу отказаться. Дыхание Версо становится резким от едва скрытого раздражения. — Что вы хотите? — Пока не знаю, — она проводит пальцем по корешку блокнота, будто проверяя прочность переплёта. — Но когда придёт время, вы сделаете то, что будет нужно. Версо обдумывает последствия: скандал — завтра, слухи — к полудню, сестра — без защиты уже сегодня. Отказ — роскошь для тех, кому нечего терять. Он глотает, чувствует, как в горле дерет от бумажной пыли. «Хорошо» едва не вырывается — страх толкает вперёд, гордость удерживает. Он выбирает форму, с которой едва может смириться: — Когда… придёт время, — произносит медленно, словно примеряя каждый слог, — я исполню вашу просьбу. Натали довольно кивает. Она медленно протягивает ему блокнот. Её пальцы касаются его ладони — холодные, лёгкие, как у человека, который всегда держит власть в руках. — Вот и хорошо, — говорит она, — что мы понимаем друг друга. Алисия больше не получит приглашения от меня. Блокнот тяготит его руку — не предмет, а целый багаж чужих невысказанных чувств, тяжёлых и липких. Версо сдержанно кивает мадам, но замирает на пороге: среди полумрака, вновь раздается знакомый голос. — Мы уже довольно близки… — звучит слишком знакомо. Он стоит как вкопанный. Сердце колет резкой болью, будто ему вогнали нож в грудь. — Кто это? — резко оборачивается Версо. Натали уже успела зажечь сигарету и теперь смотрит на него с ленивым, почти кошачьим интересом. — Ах, вы имеете в виду моих гостей? — ее тон снова легкий, почти насмешливый. — Удивительно, что вы беспокоитесь о них. — Я спросил, кто там, — голос Версо предательски дрожит. Натали чуть приподнимает бровь, изучая его, как коллекционер редкий экспонат. — Голоса так легко обманывают, Версо. Особенно те, что звучат в нас самих, — дым от ее сигареты поднимается узкой спиралью и растворяется в тусклом свете лампы. — Что ж вам уже пора, не так ли?

*****

Версо закрывает за собой дверь квартиры и, наконец, остаётся наедине с собой. Тишина укрывает его сознание мнимым покоем: лишь паркет скрипит под ногами, да шум улицы доносится из приоткрытого окна. Он оставляет блокнот на столе — чужая вещь жгла его карман всю дорогу домой, а теперь, оказавшись на виду, бросает вызов его любопытству. Обложка с потемневшими от времени следами чернил, уголки страниц, загнутые в спешке — всё это кажется таким личным, что он почти чувствует прикосновение пальцев сестры. Внутри всё противится соблазну: это чужая тайна. Тайна Алисии. Особенно потому, что её. Он вспоминает, как она иногда, робко улыбаясь, зачитывала ему свои первые стихи. Они были наивны, простодушны — о цветах в саду, об их собаке, о рисовании. Он слушал рассеянно, иногда даже подтрунивал, и Алисия смущённо отмахивалась, словно защищая хрупкий росток своего дара. Раньше ее увлеченность поэзией казалась безобидным баловством, теперь же она приобрела иной вес, более опасный. Версо наливает себе немного вина, но бокал остается нетронутым. Мысли возвращаются к словам Натали, к ее холодной улыбке: «слишком откровенно, чтобы это осталось только её тайной». Золотистая буква «А» в уголке слегка шероховатая от краски, и Версо невольно задерживает на ней палец. Что она пишет обо мне? Этот вопрос всё сильнее заглушает остальные: про этику, про предательство доверия. Он раскрывает блокнот. Сначала все в рисунках: наспех схваченные лица гостей дома, легкие наброски в которых угадывается сам Версо. Он задерживает дыхание, переворачивая страницы. Дальше — стихи. Одни незаконченные, другие перечёркнутые. Он читает бегло, не вникая, пока взгляд не спотыкается об имя: Этьен. Простые строки, написанные ее витиеватым почерком, пропитанные юной искренностью. Алисия описывает его улыбку, голос, в котором была «летняя лень и хмель свежескошенной травы». Как он слушал ее, а значит — видел. Слово видел особенно колет. Стих, написанный рядом, отличается — почерк неровный, какой-то нервный, будто Алисия писала его в спешке, под давлением собственных эмоций. Чернила кое-где расплываются, слова накладываются друг на друга, затрудняя чтение, и, тем не менее, Версо замирает, когда его глаза скользят по последнему четверостишию: Твои губы дрожат на моих губах, Как первый огонь, что сердце сжигает. Я тону в дыхании, в тихих страхах, И вновь к тебе душа моя тянет. Строчки отзываются внутри него резко, невыносимо, как неправильно взятая нота коробит слух. Он перечитывает их снова и снова, словно надеется, что буквы сложатся в нечто иное, но ничего не меняется. Версо ощущает, как невидимая рука ревности сдавливает его горло, а изумление зудит под кожей. Алисия пишет о поцелуе — слишком живом, чтобы быть лишь плодом ее фантазии. Неужели она целовала кого-то до него? Он сминает страницу, хочет вырвать ее совсем, но останавливается. Это может быть все еще важно для нее, да и блокнот нужно будет вернуть. Когда-нибудь. Он проводит рукой по волосам, словно пытается удержать мысли в узде. Рука тянется к забытому бокалу. Белое вино плещется в стекле — и в этом дрожащем отблеске мерцает совсем иная вода: озёрная гладь, горячее лето, её звонкий смех. Версо выпивает до дна и смотрит в потолок. Белая пустота превращается в бескрайнее небо того дня, когда впервые в Алисии открылось нечто большее чем сестра. Два года назад Версо возвращается домой в начале лета, впервые за долгие месяцы учебы. Консерватория осталась позади — экзамены, шумные залы, гул оркестра. Теперь — тишина загородного дома, запах цветов и семья, по которой он успел изрядно соскучиться. Его чемодан скрипит, когда он ставит его в холле, а из кухни выбегает старая служанка Жанна. — Месье Версо! С возвращением! — восклицает она, приглаживая белый передник. — Юная мадемуазель у озера. А семья еще в городе, обещали вернуться к обеду. Вы, наверное, голодны с дороги? — Я дождусь их, Жанна. Спасибо, — отмахивается Версо. Он оставляет вещи в своей комнате — знакомой до мелочей, почти нетронутой с детских лет: стул с облупившейся спинкой, книги на полках, старая игрушка, оставленная на кресле. Окно приоткрыто, и в комнату тянет тёплым воздухом, влажным от близости воды. В этой тишине всё кажется неизменным — до того момента, как он выходит в сад. Вымощенная камнями дорожка ведёт его к озеру. Листва шелестит, и с каждым шагом становится слышен звонкий смех. Алисия. Её голос он узнает сразу, безошибочно. Когда он выходит к поляне, перед глазами открывается сцена, будто вырванная из какой-то пасторали. Алисия стоит на деревянной кладке. Ее светлое платье кажется почти прозрачным на солнце. Внизу, в воде, плескается парнишка. Версо с трудом узнает в нем сына соседей по имени Этьен. Алисия несколько раз писала ему о нем и о его почти такой же пагубной любви к музыке, как и у самого Версо. Этьен мокрый с головы до ног, рубашка облепила плечи, и, смеясь, он брызжет в Алисию водой. — Перестань! — кричит она, но в её голосе нет настоящего протеста, только смех. Она заслоняется рукой, делает шаг назад, и в тот же миг доска под ногами скользит. Алисия теряет равновесие и с коротким вскриком летит прямо в воду. Всплеск. На мгновение поверхность идет кругами, и Версо, не успев даже вдохнуть, видит её снова: она выныривает и плывет к берегу. Рыжая коса совсем растрепалась и теперь мокрые пряди пристают к щекам, а платье, намокшее и тяжёлое, липнет к телу, обрисовывая линии, которые ещё недавно казались угловатыми и детскими. Он замирает на месте, будто вбитый в землю. В груди всё сжимается от непонятного, почти болезненного волнения. Это та же Алисия — его сестра, вечная девчонка с чернильными пальцами и наивными стихами. Но в то же время — уже не та. Она изменилась, подросла. Еще не женщина, но уже не тот ребенок, что был зимой, когда Версо приезжал на Рождество. Этьен, всё ещё в воде, подбрасывает ладонью струю, и Алисия визжит, смеётся, отбегает в сторону, но смех её кажется призывным, манящим. Мир Версо трескается, как старая краска на холсте. Он вдруг понимает: то, что он ощущает, больше не укладывается в братское чувство. Эта лёгкость, этот смех, эта кожа, дрожащая под солнцем, то, как она вскидывает волосы, отбрасывая пряди с лица — всё в ней зовёт его не как родного, а как мужчину. Он стоит в тени вишневых деревьев, как вор в собственном саду. Жар стыда перемешивается с влечением: хочется отвернуться, но взгляд возвращается, словно привязанный. Чувство запретное, грязное, и оттого ещё более жадное. Внутри него всё протестует — воспитание, долг, память о том, кем для него была Алисия ещё вчера, — и всё же тело, сердце, сама кровь шепчут иное. В этот миг он впервые чувствует себя чужим в собственном доме, изгнанным в свой же тёмный угол, потому что знает: он уже никогда не сможет смотреть на неё так, как прежде. Алисия плещет в ответ, вода разлетается радугой под прямыми лучами солнца. Юноша хватает ее за руку и тащит назад в воду. — Русалки не могут ходить по суше, глупенькая, — доносятся до Версо его слова. Версо кривится, когда к новым, манящим чувствам примешивается нечто тяжёлое и вязкое — ревность. Она липнет к коже, словно смола, проникает в каждую мышцу и нерв, делая жаркое, тянущее желание едва выносимым. Влечению противостоит боль: то, что должно быть сладким и волнующим, теперь окрашено горькой завистью, и она режет его изнутри, не давая забыться. Алисия не должна так смеяться с каким-то мальчишкой, когда домой вернулся ее брат. И когда он решается выдать себя, на дорожке появляется Клеа. Она застывает на миг, наблюдая сцену, а потом торопливо идет к воде. — Алисия! — её голос резкий, полный осуждения. — Немедленно выйди! Посмотри на себя! Алисия вспыхивает, будто только сейчас понимает, как выглядит. Она выбирается на берег, мокрое платье просвечивает белье. Этьен выходит следом, смущённо отводя взгляд. Его рука тянется к ней, но Алисия машет головой и бредет к сестре. — Как ты могла так себя вести? — Клеа отчитывает ее с холодным негодованием. — Мари! — вдруг зовет она. Версо замечает компаньонку Алисии на покрывале под ивой у самой воды. Она вскакивает на ноги и щурит сонные глаза. — Тебе платят за сон на работе? — резонно спрашивает Клеа. Мари подбегает к ним. Вся красная от неловкости ситуации. До Версо едва доносятся ее тихие извинения. — Все в порядке, пусть идут в дом, — спокойно говорит он, когда присоединяется к ним. — Ох… — успевает протянуть Клеа, но ее перебивает радостный возглас Алисии. — Версо! — она хочет броситься к нему на шею, но старшая сестра хватает ее за руку. — Тебе солнце в голову напекло? Ты вся мокрая. Марш в дом, переоденься сначала…. Версо смотрит на пустую бутылку вина, и пытается вспомнить, есть ли на кухне ещё. Ему хочется забыться, утопить в алкоголе странные, жгучие чувства, что живут в нём, наказать себя за то, что тело и разум так предательски откликаются на имя Алисии. Одной бутылки точно мало, но мысль о том, чтобы подняться, кажется невыносимой, и он остаётся на месте. Блокнот всё ещё раскрыт, и он листает страницы, не вникая в слова. Он пытается вспомнить, куда пропал соседский мальчишка: точно, уже осенью его увезли на юг из-за здоровья, и тогда Алисия сидела в беседке, держала в руках прощальное письмо и долго пыталась смириться с утратой. А потом разревелась, прижимаясь к Версо, и в тот момент он старался показать сочувствие, гладил её волосы и шептал что-то мягкое, но внутренне ликовал, будто заполучил маленький кусочек её уязвимости, её доверия. Бездумное перелистывание заканчивается, когда Версо натыкается на дату «Май 1905». Уже после ее дня рождения. После объятий, когда он дал слабину, а она прильнула к нему, не как ребёнок к брату, а как кто-то, кто ищет опору в ином, взрослым телом. Он слишком крепко тогда прижал её к себе, задержался, ощутил изгиб, мягкость, тепло. И теперь — строки, будто подтверждали, что его прикосновение осталось в ней, что оно проросло, нашло выход. Touch me — but don’t be kind. I want your hands to make me blind. Your mouth below, your breath like flame, a slow descent that shapes my name. Your fingers deep — a careful sin, that teases soft, then drives within. Don't ask me if I’m sure — I burn. The dark inside me twists to yearn. Spread me wide like sacred scrolls. Read the lines between my folds. Write yourself in strokes and moans, with biting lips and broken tones. No promise made, no vow to chase. Just let me feel you take your place. Grip my hips and lose control. Fuck me like it saves your soul. Let me break — and make me bleed for every breath you think you need. Стих настолько не похож на привычный голос Алисии, полный чистой робкой романтики. Наоборот, в нем явно читается вызов, открытость к боли. Опьяненное от вина сознание Версо сразу рисует очень живые образы: ее губы, голос, зовущий его, разгоряченное готовое тело… Он сглатывает, чувствует сухость во рту. Внутри — странная смесь смущения и возбуждения, тревожного ликования: она могла написать это для него, про него… Версо едва осмеливается прикоснуться к строчкам кончиками пальцев, как будто гладит её кожу. Бумага шероховата, но в воображении — совсем другое. Он вздрагивает и захлопывает блокнот, когда его наваждение разбивается о стук в дверь.