Dominus Vobiscum

«Он не овладел мной, он стал мною. И я молилась, чтобы больше никогда не быть собой.» — из записей заблудшей неизвестной святой.

***

      Их встречи стали тайной. Запретной мессой. Тем, о чём стыдно рассказать даже священнику в министерстве во время еженедельной исповеди. И не потому что он донесёт и её закроют в Азкабане. Притяжение между ними было… грязным. Порочным. Стыдливым.              И личным. Очень личным.              Он называл её «Моя святая».              Она молилась в белом, тонком, почти прозрачном платье, на латыни, дрожащими губами читала псалмы. Закрывала глаза, стоя на коленях перед разрушенным алтарём в часовне, и чувствовала, как с каждой молитвой её вера в добро и чистоту души рассыпается в пепел. Но продолжала читать.              А он смеялся.              Переворачивал её слова. Изменял звучание. Из святого делал грязное кощунство.              Он шептал ей в ухо:       — Dominus vobiscum. И да будет он с тобой и в плоти твоей.              И прикасался к ней, как к таинству.              Она и была таинством. До невозможности невинна, чистая. Он ведь смеялся над ней и называл «грязнокровкой», но, подойдя так близко, понял, что самая грязнокровная девушка, которую он знал, была самой чистой девушкой, которая вообще могла существовать. Или не могла.              Она его искушение. Его слабость.              То самое сладкое сочное яблоко, которое нельзя было срывать с дерева и есть.              Но он срывал.              И ел.              И не жалел об этом ни одной чертовой секунды.              Однажды, когда над руинами начал литься поздний осенний дождь, они остались в исповедальне. Там было тесно и темно, как в склепе.              За перегородкой свет, за границей реальность. А внутри только дыхание и горячие тела.              Он провёл пальцем по её щеке, будто давал отпущение.              — Исповедуешься? — спросил Малфой.       — Да… — Гермиона выдохнула, будто стоном.              Она смотрела прямо в его светлые усталые глаза, без страха. В ней что-то уже сломалось. Чего-то уже не было. Или было, но стало свободным.              Вместо слов были губы на её шее, руки под её одеждой, жар тела. Малфой медлил, словно проверяя, останется ли она.       Гермиона не сдвинулась ни на дюйм. Лишь наклонилась, поцеловала его шею, медленно, с какой-то жуткой нежностью.              — Ты — мой грех, — прошептала Гермиона с малой долей безумия.       Безумия, что так похоже на него.       — Нет, Грейнджер. Я — твой единственный бог.              Малфой вжал её в стену, бетонные стены затрещали, как будто даже храм и исповедальня отказывались быть свидетелями. Гермиона сняла платье. Он приподнял её за бёдра, вошёл резко, без стеснения, без промедлений. Будто не впервые.              Она не кричала, только тяжело дышала. Наслаждалась. Ей было хорошо. Очень хорошо.              — Не останавливайся… — прошептала Гермиона.              Каждое движение отзывалось внутри неё, как глухой колокол. Она чувствовала, будто с каждым толчком из неё вырывают остатки былой чистоты, прежней Гермионы, той, что верила в правила, в спасение, в себя.              Он держал её за горло. Не больно. Как напоминание, что теперь даже дыхание больше ей не принадлежит. Что жизнь её больше вовсе не её. Что всё, что она знает, принадлежит теперь ему. Что вся она теперь его.              Когда они кончили, дыхание было рваным, как после пытки. Гермиона соскользнула вниз, положила голову ему на грудь. Ритм его сердца был размеренный, как месса. Как будто всё это было частью обряда.              — Что ты сделал со мной? — шептала она.       — Обрядил, — ответил Драко, усмехнувшись, будто шутил, хотя ни черта он не шутил. — Ты больше не их.              Если до этого момента Гермиона ходила в часовню несколько раз в неделю, то теперь ходила каждый вечер. Чтобы быть с ним в пустых разрушенных залах, под проломленным куполом, среди призрачных теней потрескавшихся чёрных и грязных икон.              Гермиона вышла из часовни слишком поздно. Туман окутывал улицы, как покрывало. На повороте её встретил Гарри. Он помахал ей рукой и тепло обнял, когда подошёл к ней близко.              И сразу понял, что с ней что-то не так. Не те объятия. Какие-то чужие. И пахло от неё как-то противно сладко и чем-то будто бы горелым. Глаза блестели странным светом, зрачки расширены, словно после зелий. Походка мягкая, как у спящей. Волосы спутаны. Гермиона улыбалась, но не той улыбкой, что он знал. Это была не радость, это было удовлетворение, дикое, затуманенное.              Гарри взял Гермиону под руку, боясь, что она рухнет на месте.              — Гермиона? Всё в порядке? Ты… Ты выглядишь уставшей…       — Конечно… устала… тяжёлые дни в последнее время… — её голос был почти весел.              Гарри почувствовал, как внутри всё сжимается. Это была не она, а её оболочка. Маленький кусочек от Гермионы, которую он знал и любил как сестрёнку, о которой всегда нужно заботиться, ведь даже такая умница, как она, иногда забывает про свои потребности.              — Где ты была? — спросил Гарри.       — На исповеди, — прошептала она. — Сам знаешь, Бенедиктус велит нам исповедоваться… Хотя бы раз в месяц… А я не хочу делать это в министерстве…              Он ничего не сказал тогда. Гарри сам ничего не делал и не шёл на поводу министерского строя. Мог себе это позволить. Он, тот, что сравнимый пророк, благословенный и единственный спаситель от зла и геноцида.              Беспокойство о Гермионе брало верх всё больше. Она его сестра, хоть не родная и не по крови. Она его сестра по выживанию в войне.              Гарри начал наблюдать. Следил за перемещениями Гермионы, за её усталостью, за тем, как в её руках начала дрожать палочка, будто она стала ненадёжной. Видел, как Гермиона всё чаще закрывается в тишине, как будто молилась. Не им. Не министерству. Не магии. На латыни. Никто не молился в министерстве на латыни. Вообще никто во всей магической Британии не молился на латыни.              Гарри видел, как её глаза менялись, как её личная вера уходила, как приходила чужая тьма.              На обеде Гарри присоединился к Гермионе.              — Гермиона… это…? — Гарри посмотрел на её ланч.       — Яблоко и чёрный пудинг на сером хлебе… А что? — она хлопала глазами, будто не понимала, в чём проблема.       — Ты это есть собираешься? Ты же не любила все эти кровяные колбаски и котлеты… Даже если их готовит Молли…       — Ну да… не любила. Теперь полюбила. Гемоглобин там… ну, полезно, в общем.       — Ладно. Приятного аппетита, Гермиона. — Гарри взял свой сэндвич и снова посмотрел на Гермиону, но прежде чем откусить, он заметил чёрный блик под её белой блузкой.              Присмотрелся. Крест. Чёрный перевёрнутый крест. Гарри начал складывать кусочки воедино. Это символ Чёрных. Подарок Дьявола.              После работы Поттер незаметно пошёл за Гермионой. Она привела его в часовню.              И в глазах многих и даже Господа Гарри совершал плохие вещи. Подглядывать и подслушивать не было самым ужасным грехом в его жизни.       В конечном итоге он и сам был человеком с кровью на руках. Гнилой, но кровью. Вряд ли та вера, в которую заставляет верить министерство, может оправдывать убийство. Даже если это Тёмный Лорд. Даже если после все говорили ему «спасибо».              Он услышал голос Малфоя.              — Моя святая… Ты богиня, милая. Чистая и такая невинная… Моя любимая святая…              Звуки грязные. Использующие. Поцелуи, стоны, иногда шлёпки, тихие крики и мычание.              Гермиона. Драко. Гермиона. Драко.              Гермиона. Гермиона.              Драко.              Тошнота подступала к горлу. Гарри сжал зубы.              Малфой. Чёрные. Дьявол. Ублюдок.              — Драко… — шёпот Гермионы.              Благоговейный. Любящий.              — Драко… Я люблю тебя.