Wolveskin

      Горячее дыхание у самой шеи — и по коже мгновенно пробегает целый табун мурашек. Они рассыпаются от ключиц до позвоночника, заставляя тихо, почти неслышно выдохнуть прямо в мягкие волосы над собой. Тепло чужого тела окутывает со всех сторон, растворяя остатки мыслей. Руки, крепко сжимающие талию, только добавляют ощущения: там, где подушечки пальцев встречаются с кожей, остаются горящие точки. Он чувствует каждое движение, каждое незначительное смещение ладоней.       И вдруг — тихий стон. Он срывается неожиданно даже для самого себя, когда бедро касается чего-то твёрдого. Там, под тканью, чувствуется напряжение. Это «что-то» надавливает, двигается выше, медленно и так сладко дразнит. Пальцы, только что лежавшие на шее, начинают скользить вверх. Они зарываются в тёмные мягкие пряди, перебирая их. А затем сжимаются у самого основания и слегка оттягивают. Ровно настолько, чтобы внутри всё перевернулось. — Веснушка…       Губы. Они всё ещё где-то рядом, опускаются ниже и оставляют влажные, почти болезненно обжигающие поцелуи прямо там, где под тонкой кожей сильнее всего бьётся пульс. Это заставляет слегка толкнуться бёдрами вверх, и твёрдость у бедра становится ещё ощутимее.       На секунду — только на одну короткую секунду — парень открывает глаза. Затуманенным, тяжёлым взглядом он ищет причину резкого исчезновения тепла на шее. Глубокие карие, почти чёрные глаза смотрят так, будто хотят заглянуть в самую душу. В них ничего не отражается — ни света, ни комнаты, ни его собственного лица, — но именно это почему-то не отпугивает, а наоборот, манит с невероятной силой. От этих глаз невозможно оторваться. Кажется, в них столько эмоций, но при этом — ни одной видимой. — Хёнджин... — только и получается выдавить из себя.       Звук вырывается сдавленным, почти жалобным, с лёгким протяжным стоном на последнем слоге. Пальцы одной руки сжимают талию сильнее, до лёгкой боли, а затем резко расслабляются и скользят под ткань футболки. Они проходятся прямо по напряжённому прессу, горячей дорожкой задирая ткань всё выше, открывая кожу воздуху. Он продолжает целовать. Но целует он грязно. Мягкий язык облизывает покрывшую мурашками кожу и останавливаясь, обсасывает, заставляя его простанывать из-за грязных хлюпающих звуков от слияния языка, слюни, его кожи и этих пухлых до невозможности губ. Свои же пальцы заводятся ему за спину и царапают рубашку, вызывая ногтями шаркающий шум. Хочется оторвать и вцепиться в кожу, дать этому Хвану понять, что тот долго тянет, что не свойственно ему. Слишком нежно, слишком, до слёз в уголке глаз. Чужие пальцы под футболкой сжимаются, яркие и горячие ощущения заставляют пресс напрячься.       Тело выгибается навстречу этим касаниям. Мелкая дрожь пробегает от позвоночника к лопаткам, мышцы напрягаются и расслабляются. Глаза снова закрываются. И в тот же миг с приоткрытых губ срывается очередной стон.       Томные вздохи расходятся по комнате быстро. Пальцы цепляются за одеяло, сжимая, его сильно. Ёнбок резко открывает глаза, глубоко дышит, будто вынырнул из ледяной воды. В горле пересохло. Он осматривается: знакомый потолок, серый свет уличного фонаря из неплотно задёрнутой шторы, разбросанные на кресле вещи. Своя квартира. Своя постель. Только сердце всё ещё колотится где-то в горле, а в ушках остался чей-то манящий голос.       «Веснушка».       Руки сами прижимаются к лицу. Влажные ладони, лицо горячее, словно его только что держали над открытым огнём. Щиплет глаза. На висках выступил холодный пот. Какого чёрта это только что было?       Он отбрасывает одеяло, садится. Внизу тяжело давит. Да так, что каждый резкий вздох отдаётся тупой болью внизу живота. Ёнбок сжимает зубы и идёт на кухню, стараясь не обращать внимания на собственное тело, которое, кажется, живёт отдельной, возбуждённо-беспокойной жизнью.       Холодная вода из-под крана — то, что сейчас нужно. Он пьёт жадно, не чувствуя вкуса, потом дважды ополаскивает лицо. Ледяные капли стекают по шее за воротник, вызывая короткую дрожь. Но жар внутри никуда не уходит. Наоборот — спускаясь ниже, он пульсирует в такт ударам сердца. Стояк и не думает спадать. Ткань штанов натягивается неудобно, почти до боли. Ёнбок лишь утыкается лбом в край раковины, тяжело выдыхает. — Ну и хуй с ним, — шепчет осипшим голосом.       Он возвращается в комнату, падает на постель лицом в подушки. Сержант закрывает глаза — и внутри тут же разливается обречённая тяжесть. Где уж тут уснуть, когда внизу пульсирует, требуя решения проблемы? Но сил ни на что нет. Просто лежать. Просто попытаться забыться.       Он переворачивается на бок, поджимает колени, закрывает глаза и начинает считать дыхание.       Вдох — выдох. Вдох — выдох.       Темнота за веками сгущается, тело постепенно обмякает. Ещё немного — и провалится. Ещё совсем чуть-чуть.       И в этот самый момент перед глазами вдруг всплывает лицо. Узкий, острый взгляд. Глубокие карие глаза. Ехидная усмешка, от которой внутри всё переворачивается пополам.       Хван Хёнджин.       Ёнбок резко распахивает глаза, сердце снова пропускает удар. Комната всё та же. Но внутри уже всё горит с новой силой — и это совсем не от духоты.       Ёнбок зажмуривается, трёт лицо ладонями, до красноты. — Съеби нахуй, — шепчет в пустоту почти отчаянно. Совершенно не понятно кому: то ли Хёнджину, то ли самому себе.       Он понимает почти сразу: с таким стояком и с таким кино перед глазами он точно не уснёт. Ни через час, ни к утру. Потому что стоит ему только закрыть веки — и перед мысленным взором снова возникнет этот человек, до безумия красивый, внимательный... Эти руки, трогающие талию и живот... Губ, касающиеся нежно и горячо.       В комнате по-прежнему тихо. Только слабое поскрипывание пружин, когда Ёнбок наконец перестаёт бороться — обмякает, запрокидывает голову на подушку и с громким выдохом отпускает последнюю попытку притвориться, что он спокоен.       «Со стояком я точно не усну. А уж тем более когда перед глазами — этот...».       Он не знает, что делать дальше. Но тело подсказывает быстрее, чем голова. Пальцы правой руки медленно, будто крадучись, ведут от живота ниже. Прямо под резинку штанов. Подушечки проходятся по гладкой коже лобка и на секунду замирают, привыкая к новой температуре.       Давит. Очень сильно. До тупой, нудной боли в самом низу живота.       Ёнбок шумно выдыхает сквозь зубы, коротко зажмуривается и решается: приподнимает бёдра, упираясь ступнями в простыню, и одной рукой стягивает штаны вместе с бельём ниже.       Член наконец высвобождается из тесного плена и с влажным шлепком падает на разгорячённую кожу живота. Позвоночник прошивает короткой электрической дрожью. На секунду становится легче, как-то свободнее. Но только на секунду. Он всё ещё не двигается. Лежит с закрытыми глазами, часто дышит, чувствуя, как член тяжело и влажно лежит на животе, периодически неприятно пульсируя. Каждая секунда бездействия — маленькая пытка.        Ёнбок медлит. Словно надеется, что это само пройдёт. Или что он сможет просто лежать и не трогать. Но он не может. Особенно когда сейчас перед глазами снова это лицо. Эта ебаная ухмылка, отчего глаза складываются в полумесяцы и смещается родинка. Это до безумия красивое лицо, в которое так и хочется вцепиться пальцами.       Рука опускается сама. Подушечки пальцев осторожно скользят по чувствительной головке. Они собирают мутные капли, выступившие из узкой щели. Ёнбок отчётливо чувствует каждую каплю. Он размазывает эту влагу — сначала по всей головке, потом ниже, по коже, чтобы создать лучшее скольжение. Движения неуклюжие, чуть дрожащие — но от этого только острее.       С горла срывается сдавленный и придушенный стон. Он тут же прикусывает губу, но поздно: звук уже повис в тишине комнаты, отразился от стен и медленно утонул в шуме за окном. Рука сжимается чуть плотнее — так, чтобы чувствовала каждая клетка. Большой палец выводит круги на влажной головке, задевая самый край, а он сам уже сходит с ума от любого касания. Ёнбок выгибается навстречу собственной руке, бедра сами приподнимаются с кровати, заставляя скользить член в сжатом кулаке.       Скорость пока медленная, но внутри уже всё горит. Он позволяет себе почувствовать каждый сантиметр, каждое движение вверх и вниз. Как кожица ходит под пальцами. Как головка наливается кровью.       Глаза всё ещё закрыты. Но за веками — не темнота. За веками — всё ещё он, его лицо. — Сукин сын... — Выдыхает Ёнбок, и в этом шепоте уже нет злости, что окутывала минуты назад. Только желание, перемешанное со стыдом.       Пальцы левой руки вцепляются в подушку над головой, сминают её, тянут на себя и одновременно с этим правая ускоряется. Теперь каждое движение ощущается резче и жёстче. Слышны тихие влажные звуки. Из члена продолжает сочиться, смазывая и без того влажную кожу. Ёнбок почти не контролирует себя. Он двигается почти в такт своему быстрому сердцу. Бёдра поднимаются всё выше, толкаясь в тугой кулак. Рука ходит быстро и грязно, не жалея — не его, ни этого мерзкого, сладкого наваждения с именем «Хван Хёнджин».       «Ты дрочишь на своего начальника. На этого ублюдка...» — но мысль тонет в новой волне удовольствия.       Он сжимает пальцы на члене сильнее и несколько раз проводит — резко, отрывисто, задерживая дыхание, которое потом выходило со стоном.       «Хван...»       Представляя только одно: того кто сейчас сверху.       «Хван Хёнджин…»       Того кто прижимает его к кровати, раздвигает колени, целует под ухом.       «Хван Хёнджин!»       Он уже не контролирует мысли, у него только одно желание: чтобы эти чёрные глаза смотрели. Чёрные и бездушные, в них только рациональность и логика. А ещё и насмешка.       Тогда почему под софитами его карие глаза смотрели так… нежно?       «Хван Хёнджин, Хван Хёнджин, Хван!..»       Ёнбок чувствует, как приближается. Ноги уже дрожат, пальцы на ногах судорожно сжимают простыню, а рука всё быстрее, быстрее...       Комната наполняется влажными звуками, прерывистым дыханием, сдавленными стонами, которые он уже не в силах сдерживать. Тело выгибается дугой. Оргазм накатывает резко. Глубоко внизу живота что-то взрывается белым, горячим, нестерпимо сладким. Мышцы бедер и промежности сокращаются волнами.       Первая густая струя ударяет в грудь — чуть ниже ключиц. Вторая — на живот, расплываясь неровным пятном прямо между кубиками пресса. Третья уже слабее, вытекает почти вязкой каплей, стекает по члену на пальцы, почти обжигая.       Ёнбок кончает с тихим, протяжным стоном. Рука продолжает двигаться по инерции ещё несколько секунд, выжимая остатки, пока последние капли не падают ему на живот, смешиваясь с уже застывающими разводами.       Почему он так смотрел? Почему он делает то, что несвойственно его маске? Почему? Почему, почему почему…       Это сводит с ума. Если бы не этот взгляд. Если бы не эти руки, обхватывающие его. Если бы не этот томный голос, шепчущий прямо в ухо. Если бы не…       «Веснушка»       Если бы не эта Веснушка!…       Мир возвращается медленно. Сначала — потолок. Потом — собственная ладонь, всё ещё зажавшая полумягкий член, в липких разводах спермы и смазки. Потом — тяжесть в ногах и жжение в мышцах пресса, которые он перегрузил, пока выгибался. Ёнбок несколько секунд просто лежит, широко раскрыв глаза, и смотрит в никуда. Грудь тяжело вздымается, по вискам стекает пот. Сердце колотится где-то в горле, постепенно замедляя бешеный ритм.       Он медленно убирает руку — и та тянет за собой мутные нити. Липко, тепло, противно и одновременно до чёртиков приятно. Он чувствует, как сперма медленно растекается по животу, затекая в ложбинку между мышцами.       Ёнбок вздыхает и проводит пальцами по своему животу, размазывая белую густую жидкость. Он смотрит на свою руку. На блестящие следы между пальцев. — Хван Хёнджин... — произносит он вслух, и голос звучит хрипло, с непривычки. — Чтоб ты провалился, ёбаный ублюдок.       Из-за этого ублюдка в глазах щиплет.       Из-за этого ублюдка сердце бешено скачет.       Из-за этого ублюдка его тело поддается похоти.       Из-за этого ублюдка!.. Всё это!..       Ёнбок с силой жмурит глаза. Честно говоря, хотелось орать во всю глотку о том, какой Хван Хёнджин подонок, ублюдок и вообще… притягательный. Настолько, что хочется связаться с этим дьяволом и забрать это его высокомерие и посмотреть, что же за ней скрывается. А скрываться там должна лишь гниль. У дьявола ничего кроме этого и не должно быть.       Он вытирает пальцы о край простыни — всё равно её стирать — и снова закрывает глаза. Внизу всё ещё пульсирует слабо, тихо, но уже не больно. Голова тяжёлая, а в висках стучит.       И как теперь смотреть на этого детектива завтра на работе? Как смотреть в эти невозможные чёрные глаза и не краснеть? А будут ли они опять чёрными, бездушными? Что если он вновь посмотрит так нежно и загадочно, отчего все мысли спутаются, а ноги будут дрожать, захочется либо убежать, либо же поддаться его власти?       Ни за что. Ёнбок знает — нельзя в него. Нельзя в него влюбляться. Только не Хван Хёнджин!       Но запретный плод всегда был слишком заманчив. Даже когда видно за километр, что от него будут одни проблемы…       Ёнбок переворачивается на бок, подтягивает колени к животу и тыкается носом в скомканную подушку. Пахнет потом, сексом и почему-то — обидой. Он обещает себе, что это было в последний раз. И почти не верит. Не верит, потому что он имеет дело с иллюзией в голове, которому дано имя «Хван Хёнджин»…