Ещё раз, без ошибок

      Та ночь оставила в груди ощущение пустоты. Впервые пришло осознание, в какую ловушку его заперло собственное сердце: как не поступи, будет или мерзко от самого себя, или тоскливо, или недостаточно.       Если бы только можно было спрятаться от этих чувств, сбежать куда-нибудь, принудительно заткнуть мысли… Невозможно, конечно же, невозможно. Не после того, что они натворили.       Впрочем, все было понятно уже в начале, после знакомства — оставался лишь вопрос времени. Чем бы он не занимался, на что бы не пытался переключиться — где-то на периферии сознания всегда маячило предчувствие конечной точки. В груди жарко вздрагивало от случайных вещей: знакомый запах, похожий мотив или фигура в толпе. Царапало раз за разом и без того воспаленную психику. Было недостаточно, было просто невозможно. Все равно, что пленник, взращенный в неволе, он впервые на несколько мгновений увидел свободу и больше не мог жить без этого неведомого, чарующего чувства. Вспоминал до тошноты, мусолил, не имея возможности представить что-то за рамками этих нескольких мгновений, но понимал, что видел лишь самую малую часть. Было бы милосерднее остаться в неведении…       И хочешь, не хочешь, а кульминация приближалась: без личных встреч страдания прогрессировали. Чарующая улыбка, комплимент, намек — намек ведь? — действовали живительным бальзамом. Он думал, что наглотавшись побольше этого неизведанного — сможет утолить интерес и остыть.       Оказалось, «живительный бальзам» тоже бывает опасен при передозировке.       После той ночи… мозг будто переклинило. Невозможно даже было ответить: он этого искренне хотел? Ему понравилось, или душа нашла способ сбросить хотя бы часть боли? Стыд затапливал тело, не умещался в нем и сочился наружу жгучими, горячими слезами. Что бы между ними не происходило, что бы не могло произойти — той ночью оно было испорчено. Браво, Моцарт! Прекрасно!       Он лежал, воспаленными глазами глядя в потолок, когда в дверь постучались. Не то чтобы был смысл отвечать. Видимо, это была Наннерль. Последнее время она беспокоилась о том, как он голодает, но что значит голод, пока душа постепенно катится в пучины бессознательного греха?       …могло ли вообще произойти иначе?       Если бы они не торопились, если бы не пытались разглядеть в грехе естественное продолжение их связи? Или эти чувства были гнилыми изначально, лишь прячась за маской тепла и восхищения?       Дверь скрипнула. Не заперта? Какая оплошность. Разве всем в этом доме не в последнюю очередь хотелось, чтобы он выходил из комнаты?       Если в доме еще остался… кто-то, помимо Наннерль. Если его не бросили в таком состоянии. Это был бы понятный и абсолютно оправданный поступок.       — Герр Моцарт?       От звука голоса внутри что-то екнуло.

      Сальери стоял перед ним живой, настоящий. Не тот, что приходил во снах, не тот, что мерещился повсюду, изводя его день за днем. Маэстро Антонио Сальери из плоти и крови, с кристально чистой, доброй душой, способной принять практически что угодно…       Но только не его. Очевидно, свои пределы Моцарт уже исчерпал.       Вольфганг устало кивнул и снова лег головой на пол. Значит, Наннерль решила отпустить его гостя. Что ж, пускай. Как будто теперь до этого есть какое-то дело.       — Вольфганг? Вы в порядке?       Очень трогательно, что он решил попрощаться. Это… Это больно, конечно, но понятно желание сделать больно в ответ. Если на страшном суде Вольфганга спросят, он скажет, что Сальери имел полное право. Вольфганг сам виноват.       Во всем. Он виноват во всем. Еще при жизни отец говорил ему, что несдержанность до добра не доведет. Он оказался прав: теперь, после обращения, его слабый разболтанный характер пустил корни в плодородную почву греха и разросся, заполнив собой каждый уголок души. Все хорошее, все светлое, что в нем было, задавила эта пакость. Последние «чистые» участки наполняло сожаление, но с каждым днем его становилось все меньше. Прежнее умирало. Вскоре ничто не сможет оторвать его от наслаждения садистскими извращениями.       Медленно и мучительно, по капельке, выпускать жизнь из смешных человеческих тел. Наблюдать за отчаяньем в глазах, слышать надрывные мольбы…       Тело мелко задрожало то ли от грядущего удовольствия, то ли от ужаса осознания: эти фантазии были его собственными. Иногда главной фигурой в них был Сальери.       Оставить в сознании. Нужно быть бережным к дорогим игрушкам — не все за раз, не все сразу. Надежда угасает в глазах красивее любого из закатов, которые таким, как он, недоступны. А глаза Сальери были невероятны — страх, наслаждение и стыд вперемешку, попытки оправдаться, упрямая набожность и тщательно скрываемый голод во взгляде. Это свело бы с ума любого.       Вольфганг задушенно хныкнул. Какая из его частей — звериная или человеческая — желала Сальери сильнее любой из существующих женщин? Какая, тем не менее, не позволяла поддаться соблазну при одной мысли о его слезах?       — О чем вы? Я никуда не ухожу, — проговорил вдруг Сальери.       Разве Моцарт что-то сказал? Видимо, так. Он замечал, что его периодически выключает, будто в бреду, но в одиночестве это не слишком бросалось в глаза.       — Я написал сонату для двух клавиров, — продолжил Сальери.       Было бы мило сыграть ее вдвоем. Вольфганг часто думал об этом. Об их дуэте. В первые дни знакомства его воодушевляла идея единения их творческих начал, сочетания подходов, рождения чего-то нового и уникального. Он засыпал с мыслями о композициях, собранных будто из двух разных видов мозаик: классических решений Сальери, правильных и идеальных, как ограненные сапфиры, и собственного новаторства, иногда дурашливого, иногда вызывающего, но неизменно острого и привлекательного. Его фрагменты на соседних строчках с фрагментами Сальери, так близко, что кровь приливает к щекам…       И если они сядут это играть, их руки будут так близко, что, возможно, случайно коснутся друг друга! Вольфганг напишет так, чтобы точно коснулись. Наверное, тогда Сальери почувствует то же самое, что и он.       — Вольфганг, с вами все хорошо? Вы меня слышите?       …но так он думал только в начале. О музыке и искусстве, мельком, все быстрее переходя к рукам. Сальери был неподражаем. Лаконичным, галантным, чертовски вежливым — не таким, каким Вольфганг его представлял всю жизнь, но гораздо лучше. Он не кривил нос в ответ на чудачества, участливо задавал вопросы, хвалил его — и вовсе не упрекал за любую оплошность, как пророчил отец! Даже иногда спрашивал совета. Черный дамаст красиво облегал его тело, манжеты и воротник всегда были крахмально-белы, а туфли, напротив, начищены до сверкающей черноты. И эта прелестная родинка — маленькая асимметрия, всплеск небрежности вместе с вечно выпадающей прядью волос. Как будто намек: там, внутри, не все подчинено порядку, там есть место хаосу, неожиданности.       Сальери мог удивлять. И после смотреть, очаровательно опустив глаза и улыбаясь, будто бы ничего такого не было. «Жаль, я не смог попасть на исполнение «Аполлона и Гиацинта», — и Вольфганг хлопает глазами, пытаясь понять, что этим хотел сказать маэстро. Аполлон и Гиацинт. Это намек или… «Ваша первая опера», — поясняет Сальери невинно, — «Интересно, с чего вы начинали». Моцарт должен разочароваться — не намек, очевидно — но в груди вместо этого разливается странное тепло. Особенно, когда Сальери продолжает: «Какой путь прошел ваш талант, чтобы засиять так ярко». Вольфганг смеется, небрежно бросает слова благодарности, но чувствует, как что-то щекотно шевелится в груди, и улыбка никак не пропадает с лица…       Еще Сальери любил говорить красивыми, сложными метафорами. И еще много жестикулировал. Еще от него пахло… ничем, в общем-то, примечательным, и уж точно ничем таким, что мог бы заприметить обычный человек.       Моцарт не был человеком. От Сальери пахло кровью.       Кровью пахло от всех. От каждого, даже от Наннерль и отца, что первое время немного смущало. Но Сальери — о, это было другое! Было тяжело думать о его музыке и не возвращаться к тому, как бесподобно учащается ритм его сердца, когда он играет, как пульсируют кончики пальцев, пережимающие струны скрипки, как вздымается грудь от дыхания, иногда чуть хриплого, иногда учащенного… Стоило теперь в голове дойти до касания рук, и фантазия переставала ему подчиняться — какая уж там музыка.       Его руки… Его руки были теплыми и спокойными. В них были вены — горячие, сладко-металлические, легонько пульсирующие, если прижаться к ним языком. Кровь текла по этим венам, огибала каждую клеточку его прекрасного тела, насыщала кислородом его каждого его вдоха, напитывалась его теплом. Даже одна алая капелька была драгоценной, потому что содержала в себе его. Дорогой и недоступный десерт.       Вольфганг ходил вокруг неделями, воображая себе то удовольствие, которое может подарить одна капля крови Сальери. Всего капля, может Сальери и забудет, может спишет на бред…       Наконец, когда на одном из их свиданий Антонио поранился струной, Моцарт не выдержал. Всего одно движение языка, один маленький глоток — и он сошел с ума. Это было невыносимо. Мозг отключался, когда Сальери был рядом, внутри что-то болезненно сжималось, глаза загорались — ему чертовски хотелось ещё. Но не пару капель, нет — ему хотелось пить. Глубоко прокусить шею, сжать, выдавить. С каждым глотком вливать в себя ещё порцию, чувствовать, как холодное тело наполняется чужим теплом, знать, что этот румянец и алые губы принадлежат только Сальери. Впустить его в себя.       Он боялся, что однажды не сдержится. Прильнет губами к шее и тогда — кто знает? Он ещё не разу не смог остановиться без посторонней помощи во время охоты. Чудовищная вампирская природа заставляла пить до конца. Удовлетворение не приходит без смерти.       Но смерти Сальери нельзя было допустить, нет.       Тогда, в переулке… Нежные запястья, вздрогнувшая от касания талия, робкое дыхание касается губ. Скрипка, контрабас и флейта. Вольфганг был на грани. И от этого «слишком далеко зашли» — его переклинило. Подбивало разделаться с Сальери на месте, разорвать его, обескровить, лишить жизни за этот несправедливый ответ. Моцарт ведь… Моцарт никогда не умел сдерживаться. Говорил, трогал, бил и извинялся — все это не думая, на эмоциях. Вампиризм сделал все только опаснее.       Но смерти Сальери нельзя было допустить.       Смерти Сальери нельзя было допустить.       Если бы только совет видел — о, они бы не поверили, как хорошо он тогда совладал с собой. Сальери делал невероятные вещи с его выдержкой. При мысли о том, что Антонио не станет, его прошибало током и голод мерк перед страхом. И разве это не знак, разве не показатель того, что они созданы друг для…       — Вольф.       Вольфганг вздрогнул и увидел чужое лицо прямо перед своим. Сальери присел рядом, склонившись над ним, будто над покойником. Мысли схлопнулись в голове, что-то животное внутри толкнуло его вперед: так близко, соблазнительно близко! Но Вольфганг с силой придавил затылок к полу и прошептал:       — Маэстро?       — Вы неважно выглядите.       — Знаю.       Его голос звучал на удивление обеспокоено. От этого хотелось расплакаться, а еще — поцеловать его, а еще — ударить по лицу, чтобы вел себя… как должен был вести.       — Вы больны?       — Вампиры не болеют, — ответил Моцарт и отвел глаза. Не болеют, но осталось ему недолго. Он не протянет без Сальери: станет монстром, а затем его убьют свои же.       — Вы… нуждаетесь в крови?       Если бы дело было только в крови! Вольфганг посмотрел ему в глаза и кисло усмехнулся:       — Я всегда нуждаюсь в крови.       Сейчас не больше обычного. Хотя было бы замечательно протянуть руку к его шее, дернуть вперёд, нарушая равновесие, прокусить, напиться, позволить Сальери наполнить его тело, слиться воедино, утолить этот адский голод — не по крови, по нему!       Вольфганг простонал и схватился за виски. Нельзя. Убивать. Сальери. Нельзя.       Это принесет только страдания. Сальери должен жить, Сальери дорог ему… Он любит Сальери.       Да! Есть всего одна возможная причина, почему Моцарт до сих пор держится. То, что происходит между ними, никакой не грех — ибо грех не обладает магией, не делает лучше, он лишь ослабляет. Любовь делает человека сильнее.       — Я хотел пригласить вас поиграть со мной.       Щелчок — и наступает темнота. Поиграть с ним, заставить часто дышать, не останавливаться, пока не задрожат колени, пока не потекут слезы, пока имя не будет звучать с хриплым придыханием. Поиграть с ним, заставить просить, заставить краснеть, потребовать послушания, развести ноги, прогнуть спину…       Моцарт сглотнул.       — На клавире?       — Да. Несложная партия. Вы справитесь без подготовки.       Есть всего две возможных причины. Причина вторая: его личный грех настолько ужасен, что затмевает собой все остальное. Настолько силен, что гонит Моцарта в ад быстрее, чем вампиризм. Настолько коварен — что прикрывается светлыми и прекрасными чувствами.       Вольфаганг понял, что Сальери ждет ответа, и силой заставил себя проговорить:       — Без подготовки… Да. Да, я справлюсь. Естественно.       Он вновь вернулся к тому, что крутануло карусель его мылей: Сальери здесь, он не ушел. А должен был. Нужно сказать ему, чтобы уходил. Ему больше ничего не угрожает… Через пару дней точно не будет угрожать.       — Мне подождать вас внизу?       — Нет! Не уходите, — выпалил Моцарт быстрее, чем успел задуматься. — Я пойду с вами. Сейчас.       Слабак.       Он пошевелился, вставая с пола. На мгновение его лицо прошло так близко, так близко к чужому… Так близко, что можно повалить на пол, проникнуть языком в его рот, просунуть руки под одежду, втянуть в себя его жалобный выдох…       Нет, нет, нет.       Замолчи!       Боже, он ведь не выдержит, не выдержит играть рядом с ним! Нельзя было соглашаться. Он не справится.       — Вы идете?       Сальери стоял уже у двери.       Смотреть на него загнанным зверем — это слабость. Взять его прямо здесь — вот, где кроется сила. Забирать желаемое. Что может быть естественнее?       Звучит и на самом деле соблазнительно…       Моцарт крепко сжал кулаки и мотнул головой:       — Иду.       

***

      Сальери поселился в их доме задолго до того, как Вольфганг впервые вышел на сцену. Отец рассказывал им с сестрой про то, как устроен мир музыки — рассказывал субъективно и страстно. Как молодое поколение извращает классику. Как итальянцы вероломно занимают места при австрийском дворе. Как Антонио Сальери — о, этот Сальери! — водит всех вокруг вокруг пальца, заставляя верить в свою гениальность.       Сальери был вторичен в своей музыке. Сальери привносил нововведения — тошнотворно нелепые.       Сальери устроил из императорской оперы не пойми что, хаос, полный бедлам! Сальери раздражающе педантичен, пунктуален и не даёт музыкантам свободно дышать.       Сальери донельзя консервативен и показательно набожен — уж не пытается ли подмазаться к императору? Но вы видели его постановку «Тарара», вы видели Кальпиджи? Содомия на сцене театра, какой позор…       Он обвинялся во всех грехах, и ему же отец приписывал все добродетели. Императорский капельмейстер стал в их семье фигурой почти мифической. Причина проста: такой яд в адрес музыканта может значить лишь то, что Леопольд Моцарт признает его талант.       Теперь под живое влияние попал и младший из Моцартов: идеален, слишком идеален. Его музыка. Его вера, доброта, нежность и строгость. Его безупречные волосы и аккуратная родинка над губой. Внимательные глаза и чуткие руки. Даже одежда — будто все эти элегантные силуэты придумали специально для него!       Сама идея о том, что нечто настолько прекрасное можно осквернить… Вызывала бурю противоречивых эмоций. Заказывая у портного копию парадного костюма своего будущего пленника, Моцарт бледнел и краснел от эмоций. Стыд перемещался с обожанием, тело потряхивало от счастливого предвкушения. Белый шелк, черный дамаст. Все равно, что завернуть красивую куклу в дорогую упаковку. Подарок себе, сбывшаяся мечта.       Мечта испортить Сальери, просто, чтобы сделать человеком. Убедиться, что у него есть слабости. Никто не может быть настолько идеальным!       — Я все хотел спросить, почему клавир стоит не в гостинной?       Моцарт моргнул и медленно перевел глаза на Сальери — настоящего Сальери, не из фантазий.       — Это спальня отца.       — Я понимаю. Но… вы приглашаете гостей в спальню?       Он спрашивал с искренним интересом — что удивительно не меньше, чем все его поведение. Вольфганг настороженно попытался разглядеть хоть толику притворства, но разве не кощунством будет — найти притворство в Сальери?       — Вас это разве удивляет? — пошутил Вольфганг и тут же добавил более серьезно, не позволяя ответить: — Мы редко приглашали гостей. Я играю на званных вечерах, конкурсах, концертах. Дома только учеба.       — Наверное, неудобно?       — Что именно?       — Ну, репетировать, тренироваться. Приходится каждый раз отпрашиваться у хозяина комнаты. Хотя я могу себе представить, чтобы вы проскальзывали без разрешения, стоит Леопольду куда-нибудь отлучиться. Я прав? — Сальери улыбнулся уголком рта. Моцарт растерянно перенял эту улыбку.       — О, я… Я никогда не играл один. Отец ведь учил меня. Он присутствовал на всех занятиях.       — А самостоятельно не играли? Для удовольствия?       — Ну, разве что, пока он был занят чем-нибудь рядом.       Вольфганг помолчал пару секунд, раздумывая, стоит продолжать или нет. Неожиданная доброжелательность Сальери подкупала. Настораживала — опеределенно — но подкупала очень хорошо.       — Когда играешь в одиночестве, в особенности, если учишься, легко допустить какую-нибудь ошибку и привыкнуть к ней. Всегда должен быть кто-то, кто будет указывать на недочеты. Даже если играешь для удовольствия. Вы это не хуже меня знаете, маэстро.       — Да? Я как раз с вами не согласен.       Вольфганг удивленно вскинул брови.       — Отчего же?       — Попробую объяснить…       Он задумчиво наклонил голову, формулируя ответ. Свет из окна красиво высветлил темные глаза — жаль, не так часто Вольфганг мог себе позволить разглядывать их при солнечном свете. И губы, розовые и теплые.       — Я думаю, человек, который постоянно слышит про свои ошибки, начинает их бояться как чего-то неестественного. Музыка совершенна, человек — нет. В результате, мы начинаем оправдываться, врать — себе и другим, терять надежду после вполне понятных и предсказуемых неудач. Тяжело свыкнуться с ошибками, играя лишь на публике. Тем более, если публика столь критична. Музыкант, который стремится к совершенству каждое мгновение своей жизни, теряет способность наслаждаться музыкой. И признавать свои ошибки.       По непонятной причине, эта формулировка больно задела Вольфганга.       — Я наслаждаюсь музыкой! И признаю!       — Это замечательно. Я говорю лишь в общем, не принимайте на свой счет.       Он сказал это примирительным тоном и замолчал, будто нарочно давая Моцарту успокоиться после этой короткой вспышки. А затем закончил:       — В общем, тому, кто не научился прощать себя — будет невыносимо тяжело искать прощения у других.       И, пока Вольфганг обдумывал его слова, расположил на клавире ноты.

***

      Они сыграли чисто. Сальери не врал — партия оказалось будто нарочно проще обычного. Из-за этого, сколько Моцарт не старался погрузиться в произведение, в голову лезли дурные мысли.       Хотелось бы залезть в голову Сальери и узнать, о чем он думает. Как он настроен? Неужели, простил за все? Разве Моцарт того заслуживает?       Все эти слова про ошибки — они ведь не просто так.       Может, Сальери не видит всей картины? Может, не осознает, чего именно хочет от него Вольфганг? Как именно хочет? Что… они уже сделали?       Разве Моцарт не должен винить себя до конца своей короткой не-жизни?       Да, хотелось бы залезть в голову Сальери… но это было невозможно. Моцарт давно не ел. Применять способности сейчас — значило подвергнуть опасности Сальери и Наннерль. Голод легко возьмет свое, стоит дать себе волю.       — Благодарю, — кивнул Сальери, когда они завершили произведение. — Играть с вами — одно удовольствие.       — Спасибо. Это взаимно, вы знаете.       — Может, попробуем со скрипкой?       Нет, это все похоже на какой-то спектакль. Или Вольфганг спит. Почему он не говорит прямо? Его надо лично спросить?! Сальери же должен чувствовать, как это молчание изводит!       — Маэстро, а…       Нет-нет, какая-то жалкая интонация. Так нельзя. Будто Моцарт… в самом деле пытается повиниться перед ним.       — Да? — отозвался Сальери.       — Давайте лучше поговорим.       В конце концов, надо воспользоваться положением. Сейчас, пока он в добром расположении духа, охотно поддерживает беседу и даже беспокоится о состоянии Моцарта, будет легко с ним поговорить даже о сложных и неприятных вещах. Будет легко…       …соблазнить.       Но лучше все-таки поговорить. Не выкидывать в мусорку свой второй шанс. Если он есть. Если все, что происходит — действительно второй шанс.       — Я вижу, музыка подняла вам настроение.       — О, произведение было совсем легкое. Обычно я играю вещи посерьезнее, — отмахнулся Вольфганг. — А вот вы сегодня в таком расположении духа, даже непривычно.       — В каком?       — М-м, в общительном. Такие перемены. Мне показалось, что вы плохо себя чувствовали после нашей последней встречи.       — Вот как? Весьма проницательно.       Они встретились взглядами и замолчали. Моцарт ждал, нетерпеливо отсчитывая секунды в голове. Почему Сальери молчит? Как будто это Вольфганга очередь говорить! Что вообще можно на такое ответить?       — А сейчас… вам лучше?       Сальери не ответил и лишь повернулся к клавиру. Невольно Моцарт засмотрелся на профиль, поймал себя, обозлился, но отвернуться не смог. Ответа не последовало. Вместо этого, из-под пальцев маэстро полилась музыка, сперва медленно, задумчиво, постепенно все более свободно. Отвечает?       Моцарт прислушался — не ушами, сердцем — но ничего не почувствовал. Сальери рассчитывал, что Вольфганг поймет? Или решил таким образом вовсе избежать ответа?       — Я просто, признаюсь, в недоумении, — беспокойно хихикнул Моцарт, когда молчание уж слишком затянулось. — Не могу вас понять. Я был уверен, вы не хотите меня больше видеть.       Сальери играл. Не агрессивно, не слишком резко. Красиво, признаться. Что-то… более сложное, чем то, к чему привык слух Вольфганга. Щекотливо-меланхоличное, насмешливо-печальное. Не поддающееся интерпретации — для интерпретации ему чего-то не хватало. Или слуха или… сдержанности. Способности отличать оттенки.       — Неужели вы волновались за меня? — снова попробовал Вольфганг. — Или соскучились?       Сальери хмыкнул, но играть не прекратил.       В голове проскользнуло неприятное воспоминание: Моцарт слег с температурой перед отчетным концертом, и отец два дня с ним не разговаривал…       Было бы чудестно стать вампиром лет в двенадцать: оставаться всеми любимым «одаренным ребенком», понимать, о чем думает отец, с первого раза играть даже самые быстрые произведения… Он бы научился с этим жить, он бы стал самым настоящим гением. Таким, что никто бы точно не посмел сомневаться. Сальери не смог бы устоять, будь Моцарт еще лучше. Сальери бы его полюбил, будь Моцарт таким же идеальным.       — По вашему поведению сложно что-то сказать.       Он собрал все остатки силы, чтобы произнести это твердо. Но ответа не было. Музыка ускорилась. Все эти попытки подойти к сути — такая нелепость. Бессмысленные кривляния скомороха, когда очевидный вопрос лежит на поверхности. Нужно только произнести, как бы жалко он не звучал. Когда он попытался, голос предательски дрогнул:       — Сальери, вы любите меня?       И музыка прекратилась.       Сальери посмотрел на него как будто бы с любопытством. От этого взгляда стало не по себе. Вольфганг поежился. Он пронаблюдал за тем, как Сальери разворачивается на стуле, чтобы смотреть на него прямо, и задумчиво касается подбородка. Будто нарочно тянет.       Очень жестоко с его стороны — нарочно тянуть.       — Знаете, — произнес медленно Сальери. — Это очень сложный вопрос.       — Постарайтесь уж ответить! — вырвалось у Вольфганга от нервов.       Удивительно, но его извечный аппетит притупился: сейчас Моцарта скорее подташнивало от долетающего до него теплого запаха и размеренного стука жизни в теле. Дразнящие, издевающиеся сигналы: так просто заполучить силой, но ведь это будет совсем не то…       Сальери снова хмыкнул.       — Вы в первую очередь, мой тюремщик.       Первая же фраза ударила под дых. Моцарт скривился.       — Вы обманули меня, — продолжил невозмутимо Сальери. — Обманом затащили в свой дом. Угрожали. Я отрезан от реальности и других людей, плохо понимаю, что происходит вокруг. А вы этим пользуетесь. И делаете… хм, распутные вещи.       Сальери отвернулся, и если раньше Вольфганг счел бы это очаровательным, то теперь ему скорее захотелось сбежать к себе в комнату и забиться в угол. Сальери вздохнул:       — Это все должно заставить меня вас ненавидеть. Вера учит нас прощать, но впервые в жизни ненависть начинает казаться мне самым правильным решением. Я не представляю, как кто-то на моем месте… Впрочем, вряд ли вас интересуют «кто-то».       Моцарт машинально кивнул. Сальери кивнул и развел руками:       — Но вы спрашиваете, как я к вам отношусь. И… я не могу ответить на этот вопрос.       Он взглянул Вольфу в глаза, набрал воздуха и снова отвернулся. Обострённым восприятием Моцарт почуял, сам тому не веря, как ускорился ритм его сердца.       Человеческие сердца устроены чрезвычайно трогательно: их обнимает, защищая от мира, мягкая плоть и твердая костяная клетка, но тем не менее — люди находят способы проникать внутрь. И сердца ускоряются.       Сальери заговорил, не глядя ему в глаза: — Я плохо помню все, что происходило после ваших укусов. Только общие образы: страх, стыд, чувство… целостности с вами.       «Целостности с вами». Фраза казалась настолько интимной, что резала уши от произнесения вслух. Внутри что-то всколыхнулось, а Сальери продолжил:       — Вы мало что мне оставили, чтобы осмыслить. В каком-то смысле это и хорошо. Но… Иногда я думаю, как это было бы. Вернее, как это было.       Он шумно выдохнул. Моцарт сидел, замерев, будто перед ним предстала редкая зверушка, которую было страшно спугнуть.       — Когда… Когда вы потребовали, чтобы я встал на колени…       Как же развратно это звучит из его уст, и прекрасно, до мурашек прекрасно…       — Это произошло не по моей воле, но мой разум вовсе не был затуманен. В отличии от большинства наших более близких встреч, я… Помню это хорошо. И иногда представляю, что могло бы быть дальше. Что вы могли бы сделать.       — И что я мог бы сделать? — пересохшими губами спросил Моцарт. Это откровение: Сальери думал о нем, фантазировал о них двоих — гудело в голове и поднимало жар в теле.       Сальери смущённо повернулся к нему лицом и проговорил:       — Я никогда не заходил далеко.       — Тогда до куда доходили?       Заметив неловкость в его взгляде, Вольфганг все понял и поспешно разрешил:       — Ну или не отвечайте. Говорите дальше о чем хотели.       — Спасибо. Я хотел сказать, как плохо это все выглядит вместе. Было бы куда проще без… В общем, если бы мы просто поговорили после того случая. Мне больно от того, как вы поступаете, и от того — что не видите в этом никакой проблемы.       Давно позабытое чувство стыда внезапно подкралось к Моцарту. Сколько раз в голове вспыхивали гневом слова Сальери о неправильности чувств, сколько раз он списывал все на «Зверя» внутри, сколько жалел себя, но было сложно и дальше закрывать глаза: он совершил ошибку. Признавать это было и вправду страшно.       — Иногда я хочу поговорить об этом, но почему-то мне кажется, что никто не способен излечить мою боль кроме вас. Хотя это и парадоксально — вы ведь и есть ее источник.       Моцарт хотел возразить, но спорить тут было сложно.       — Так что я не могу ответить на ваш вопрос, — закончил Сальери и посмотрел в глаза. — Мне бы самому привести мысли в порядок. ...однако, я ждал, что вы извинитесь.       Удушливое ощущение собственной ничтожности сковало горло. Моцарт опустил глаза. Ну конечно, он должен извиниться. Только имеет ли он право надеяться на прощение после всего? Просить об этом… Слишком самоуверенно. И почему-то в этот раз неведомая сила, толкающая его на самоуверенные глупости, перестала работать.       — Сальери, мне очень жаль, — на одном выдохе пробормотал Вольфганг, больно стискивая запястье. — И-извините меня, если сможете.       — Вольф, я боюсь, что…       — Этого недостаточно, я понимаю, — нервно перебил его Вольфганг. — Но… вам нужно учесть, что я просто не умею. Вообще не умею, я очень плохо извиняюсь. Сальери улыбнулся его посмешности и почему-то порозовел. Вольфганг невольно услышал, как учащается его пульс, как он сглатывает, прежде чем попытаться что-то сказать, но все еще напряженно молчит.       — Маэстро?       — Помнится, я обидел вас, и… моих извинений было недостаточно.       Моцарт растерянно моргнул, осмысляя сказанное.       Все не может быть вот так, это похоже на спектакль, на сон, и разве не унизителен сам факт того, что он попросил прощения, разве может Сальери требовать…       Но Сальери чуть отодвинулся назад и неловким движением руки указал на пол перед собой. — Прошу вас.