Ещё раз, без ошибок

Сальери отодвинулся назад и движением руки указал перед собой. — Прошу вас. Вольфганг встал резко, чуть не опрокинув стул, глянул на Сальери, но… с места не сдвинулся. Все вокруг застыло. В гостинной тихо стучали часы, но время не шло. Моцарт знал это, потому что весь мир сузился до маленькой комнаты с иконами, шелковыми простынями и застывшими каплями крови на клавире — весь мир ждал, пока он сделает то, что требуется. Было слышно, как шумит кровь в чужом теле, как дрожат нотные листы от неуловимого сквозняка, как ногти впиваются в кожу, оставляя глубокие полукруглые борозды. Слышно, как с легким стуком опускаются на деревянный пол колени. И сразу же мир схлопнулся еще теснее, зажав его с трех сторон, оставив только мерно отстукивающее сердце напротив, тяжесть взгляда и смесь стыда с нездоровым предвкушением. Моцарт смотрел на туфли, которые сам же и заказывал, идеальные лакированные туфли без единой царапинки. «Упаковка для его дорогой куклы». Однако сейчас судорожные попытки почувствовать радость обладания ни к чему не приводили. Вольфганг надеялся, что еще может снова ее почувствовать эту радость — если все сделает правильно, то это точно произойдет. Но пока частичка контроля перешла в чужие руки, что одновеременно пугало и пробуждало в нем азарт. — Не нужно опускать глаза. Посмотрите на меня. Их взгляды встретились. Что-то безжалостно-заинтересованное мелькнуло в черных глазах. Моцарт пожалел, что не может дышать по-настоящему. Он пробовал симулировать, но мертвое тело не принимало кислород, не давало планомерно, с каждым вдохом себя успокоить. Только проживать все как есть. — Мне привычнее, когда вы дышите, — проговорил Сальери, заметив его брошенную попытку. — Могу я вас об этом попросить? Моцарт кивнул и, продолжая глядеть ему в глаза, прислушался, чтобы подстроиться под естественную, человеческую манеру дыхания. Вольфганг скопировал его ускоренный темп, глубину вдохов и сдавленное подрагивание на выдохах. Он даже идентично сглотнул — почти синхронно с Сальери — и все это вместе подействовало каким-то гипнотическим образом. Будто они слились воедино. Сальери явно был возбужден. Чужая рука осторожно прикоснулась к его скуле. Неожиданное тепло разлилось по всему телу. Вольфганг почти задрожал и тут же прижался щекой к ладони. Сальери выдохнул. — Вы спрашивали, что я представлял, когда думал о вас… Это ответ. Он провел по щеке, заправил за ухо прядь волос и добавил: — Разве что, в других ролях. — А теперь, значит, мстите мне? Я думал, вера вам такого не позволяет. На словах про веру Сальери неожиданно сжал волосы — слабо, просто чтобы обозначить. — Не вам говорить мне о вере. И это не месть. — Как скажете, — вырвалось у Моцарта насмешливо. В ответ он получил такой взгляд, что тут же добавил: — Простите. Если Сальери снова передумает… Нет, об этом даже думать не хочется. Моцарт был согласен на все, чтобы этого не произошло. Чужая рука снова расслабилась. Пальцы задумчиво перебрали волосы, затем Сальери отвернулся и пробормотал: — Вы можете приступать. Ехидный вопрос «к чему» Моцарт с усилием проглотил. Сальери мог быть неловким сейчас, мог выглядеть так прелестно и смущённо в своем желании, что тяжело было справляться с побуждением прижать его к стулу собственным телом, положить его руки себе на бедра, целовать влажно и долго, пока не потеряет дар речи от происходящего — но оба они понимали, что сейчас Вольфганг будет подчиняться. Он согласился на это, решив извиниться. И неважно, насколько уверенно у Сальери получается пользоваться ситуацией. Моцарт сам ослабил завязки кюлотов и притянул себя чуть ближе, схватившись за ножки стула. Прижался губами к ткани, оставил поцелуй, вдохнул знакомый запах. Мельком глянув наверх, Вольфганг понял, что Сальери все ещё смотрит. Какая-то нелепая пристыженность опалила щеки. Не желая разбираться в ее причинах, он опустил глаза и снова уткнулся между ног. *** Очередной день они жили как в раю. Сальери отодвигал одну из тяжелых портьер и распахивал окна, впуская в комнату свежий воздух. Залитая солнцем половина мерцала пылинками и складками шелка. Нотные листы, исписанные аккуратными знаками, сияли белизной. Вода в графине на столе к вечеру становилась теплой. Резкая граница проходила через стол и отделяла вторую половину, погруженную в синеватые тени. Мрачные лица на иконах. Лакированная поверхность клавира. Холодные тонкие пальцы на клавишах. С каждым днем граница смещалась — изменения были неуловимы взглядом, но ощутимы каким-то внутренним скребущимся предчувствием. Каждый день Вольфганг обещал себе, что запретит Сальери распахивать окна, и каждый день не сдерживал обещание: стоило только увидеть его непривычную живость, согретую солнцем глубину глаз, сложенный из медных ниточек нимб и улыбку (такую же ласковую, как и в первые дни их общения), как что-то позорно ломалось внутри. В результате, Моцарт мог только промямлить: «Вы хорошо выглядите сегодня» и пройти к единственно возможному месту у клавира. — Играйте для себя, неидеально — говорил обыкновенно Сальери, сидя на кровати. — Попробуйте получить от этого удовольствие. Он закрывал глаза и довольно прислонялся головой к стене, а Вольфганга посещала мысль — сущая чепуха — что Сальери слушал его fortissimo, заглушая собой все вокруг. Так, что невозможно было вычленить из собственных мыслей, о чем он, собственно, хотел бы играть, что он не понимал даже, как ему на вкус собственная композиция, пока не услышит вердикт. Он замечал также, как белая рамка солнца каждый день движется в его сторону, неотвратимо наползает на клавиши, пожирая октаву за октавой. Стоило кисти руки спуститься до басовых нот, как кожу охватывало неприятное жжение. Моцарт его игнорировал, но незаметно для самого себя сьезжал, подстраивался. С каждым днем его музыка все больше тянулась вверх, мягко щебетала и безобидно дребезжала. Он не понимал, хорошо это или плохо. Чувствовал только, что Сальери совсем не против, и ему даже нравится. Но до какой степени? Ведь в какой-то же момент нужно будет остановится, пока в распоряжении Моцарта не останется один-единственный приглушённый писк пятой октавы… После они обыкновенно завтракали разговаривали. Пока погода держалась ясной, позволить себе ходить на рынок могла только Наннерль. Еда стала проще и дешевле: ни Вольфу, ни ей, уже продолжительное время не доставалось стоящих заказов, и если Вольфганг, отправляясь за покупками, мог найти способ добыть желаемое иначе, то Наннерль могла рассчитывать только на деньги. — Сегодня хлеб с маслом, джем и кофе, — проговорил Моцарт, входя в комнату с подносом. — Апельсиновый джем прямиком из Италии. За окном пели птица, через стенку упражнялась на скрипке Наннерль, и все это вместе создавало какой-то странный уют. — Успели туда и обратно, пока я спал? — пошутил Сальери, садясь за стол. — К сожалению, ни разу не бывал. Он переставил с подноса чайник и две изящные фарфоровые чашки. Сальери задумчиво проследил взглядом, как кофе наполняет обе, а затем заключил: — Очень жаль. Там хорошо. — А вы сами откуда? — Леньяго. Это в Вероне. — Это же город несчастных любовников! — воскликнул Моцарт. — «Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас события»… — Все верно, я жил по-соседству. Моцарт хихикнул и, чуть подумав, оставил неозвученным сравнение, которое, должно быть, пришло в голову им обоим. Или только ему? Сальери отпил кофе и молча отвернулся к окну. В глазах его возникла какая-то печальная тень — печальная, но очень красивая. Вольфганг осторожно пододвинул руку ближе и коснулся его пальцев. На душе потеплело, когда Сальери слегка сжал его руку в ответ. — Вы… Скучаете по дому? — Не совсем, — пожал плечами Сальери. — Скорее… Я думаю о нем, когда чувствую себя несвободным. В бальные периоды, когда на сон не остается времени. Хотя я люблю работу. И прямо сейчас, хотя… Он сделал паузу (во время которой Вольфганг успел представить себе самые несбыточные продолжения фразы) закончил: — …хотя в последние дни находиться здесь стало сносно. — «Сносно», — усмехнулся Вольфганг, пытаясь заглушить подкрадывающийся стыд. — Я вам лучшие условия обеспечил! Сальери посмотрел на него и медленно убрал руку, разрывая телесный контакт. — Давайте не будем об этом. Несколько мгновений Вольфганг хотел возразить, но не нашелся с ответом и угрюмо уставился в свою чашку. Повисла натянутая тишина — не первый и не последний, по ощущениям, раз за эту неделю. Кофе остывал. — Заметил, что вы теперь садитесь завтракать вместе со мной, — попробовал возобновить беседу Сальери. — Вы ведь не можете пить ничего, кроме крови, разве не так? — Это правда, — неохотно согласился Моцарт, все ещё не отпуская это его «сносно». — Не тяжело так жить? — Еда меня не привлекает. Я чувствую запах, могу сказать, что будет вкусно, а что нет, но желания попробовать нет. Сальери задумчиво склонил голову. — Получается, человек вызывает у вас те же чувства, что раньше — тарелка спагетти? Моцарт, все ещё прокручивавший в голове прошлый разговор (это его «сносно»), наконец отвлекся и хмыкнул: — Нет, это другое. М-м-м… Когда хочется выпить человека, это не похоже на физический голод. Обычно это связано с чувством, с желанием поглотить саму сущность человека перед тобой. Отделить ее от противного тела — если человек вас злит, или слиться с ней воедино — если вызывает обожание. Он мельком глянул Сальери в глаза и ему даже почудилась промелькнувшая улыбка. — Но чувство голода у вас, тем не менее, присутствует? — Постоянно. Это голод физический и эмоциональный, сравнимый с наркотической зависимостью. Как нищий будет рад чёрствой корке хлеба, так и вампир будет счастлив выпить самого безынтересного человека в мире. И даже почувствует что-то, выдаст для себя маленькое раздражение за ярость, а небольшую симпатию — за любовь. Но рядом с вами… мне не приходится притворяться. Вольфганг произнес это и замер, ожидая ответа. Это было не совсем честно — он ведь не признался напрямую, лишь намекнул, обрисовал контур чувства. Сальери мог догадаться сам, и был обязан ответить в таком случае, как бы не пугал ответ. — И все-таки, зачем вы наливаете себе кофе? Не догадался. Что-то между облегчением и разочарованием возникло в груди. Противоречивое и неприятное. Моцарт затолкал это чувство подальше, утрамбовал к негодованию за «сносно» и попытался весело ответить: — Да просто так, забавы ради. Знаете, Наннерль, когда была маленькой, играла в чаепитие с куклой. Они пили вовсе из пустых чашек. — Вам от этого смешно? Играть в чаепитие. — Да, почему нет, — дернул плечом Моцарт. — Интересно… Сальери осмотрел его внимательно, будто решая, делиться мыслями, или оставить их при себе. Когда Моцарт уже собирался задать вопрос, он вдруг заговорил: — Признаться, я себе иначе вижу ситуацию. — Это как же? — М-м, тоже довольно забавно. И даже умильно — отчасти. Он отхлебнул чая, будто нарочно делая паузу, и только потом заговорил — неторопливо, зная, что перебивать его не будут: — Вы, верно, считаете, что просто дурачитесь или даже проявляете так свою вседозволенность. Кто вам запретит делать, что захочется? Уж точно не я. Как будто у меня есть другие способы себя развлечь, кроме как постоянно составлять вам компанию. Моцарт неловко кашлянул. — …Но вот, что меня наводит на мысли: каждое утро вы встаете, противореча естественному для вас ночному режиму, хотя могли бы насильно перестроить меня. Вы готовите и приносите мне завтрак. Рассказываете последние новости, интересуетесь моим сном и в заключение — вы наливаете себе вторую чашку чая. Это не баловство, потому что навряд ли наши подобные встречи приносят столько веселья, сколько раньше. И не попытка меня соблазнить — я видел, как вы соблазняете, у вас это мастерски получалось. Нет, мне кажется, тут другое. Вы играете в игру, не замечая — что абсолютно очаровательно — как сильно она похожа на упомянутую вами игру в куклы. Как будущие жены и матери примеряют на себя роль хозяйки дома — так и вы пытаетесь воссоздать семейную идиллию, вашу тайную, счастливую мечту. Вы же о чем-то подобном мечтаете, правда? Если бы слова могли бить — на его щеке остался бы ровный алый отпечаток. Моцарт забегал глазами по комнате, будто пойманный за чем-то неприличным. Сальери загнал его в угол — нарочно загнал, полностью осознавая свои действия. И что он теперь собирается с этим делать? Смятение сменилось внезапной злостью, когда Сальери, как ни в чем не бывало, допил чай из своей чашки. — Да что вы знаете вообще, — процедил Моцарт. — Я вас задел? — удивился Сальери, вроде бы даже искренне. — Вы просто говорите какую-то ерунду. Я… Не выношу глупости, вот и все. — Прошу прощения. Я просто предположил. Мне показалось, это хорошо вытекает из ваших собственных слов. Да и то, как вы вы ведёте себя, как смотрите… Моцарт не мог сказать, почему, но у него возникло стойкое ощущение: Сальери издевается над ним. Смеётся. Будто бы «ненароком» тыкает носом в этот позор: у Моцарта не вышло понравиться силой, и теперь он ловит хоть какие-то крохи внимания. Жалко. Он встал со стула и схватил чайник прежде, чем успел что-то осмыслить и, тем более, сказать. От резкого движения Сальери дернулся. Стало только горше. — Я кипятка долью, — быстро бросил Вольфганг, будто бы оправдываясь. Мгновение — и за ним уже закрылась дверь. Надо было не поддаваться на собственную слабость изначально. Роли были ясны: Сальери пленник, безвольная (и оттого счастливая) жертва, Вольфганг — искуситель. Так было бы проще для обоих. Сальери был сломан, морально истощен, и это красиво, правильно. Все, что нужно было сделать, это немного подождать, позволить ему привыкнуть к новому порядку вещей, не дать застать себя в момент слабости. Создать иллюзию, что у Вольфганга все под контролем и идет так, как надо. Моцарт даже тут не справился — блестяще! Все это выуживание из себя извинений — тошнотворная христианская мораль, привычка тех, до кого Богу есть дело. Не стоило об этом забывать. Пускай Сальери бы его не простил — ну и пусть. Не впервой. Может, так удерживать его было бы даже слаще? Моцарт угрюмо открыл заварник и обнаружил, что чая хватило бы ещё на несколько порций. Он развернулся к гостиной, которую успел миновать, не замечая ничего вокруг, и в этот момент понял, что Наннерль дома не одна. На него удивлённо уставились две пары глаз. — А. Да Понте, добрый день, — выдавил через силу Вольфганг. — Добрый, — кивнул да Понте, глядя на него настороженно. В воздухе повисло напряжение. Наннерль быстро перевела взгляд на дверь в комнату, видимо, желая, чтобы мужчины быстрее разошлись. Вольфганг двинулся к двери. В голове держалась мысль: нужно молчать. Нет ни одной фразы, которую он мог бы сказать сейчас, не испортив сестре занятие, не спровоцировав никого на спор, не сделав все хуже, как это всегда… — Как ваша последняя опера? — вырвалась изо рта фраза, чудесным образом миновав его волю. Моцарт сам удивился на мгновение, после чего запоздало повернулся к да Понте лицом. Тот ответил, не дрогнув: — С ней все хорошо. К концу недели мне допишут первый акт. — Кто взялся? — Талантливый парнишка, отучился в Парижской консерватории. Вы все равно не знаете, — ответил да Понте, на мгновение пренебрежительно сморщившись — лишь на мгновение, машинально, так, что что никакой человек бы не заметил. Моцарт не был человеком. Даже такая мимолётная искренность вызвала в нем волну ответного раздражения. — Я рад, что вы нашли, куда пристроить свое либретто, — елейно произнес он. — Жаль, что музыкант не так именит, надеюсь это не помешает работе. Он хотел было развернуться и уйти, но обилда снова дернула за язык. — Можете попросить Наннерль сочинить какую-нибудь арию. Используете на афише, пока фамилия ещё ей принадлежит. — Вольфганг, — выдохнула, залившись краской, Наннерль. — О, прошу прощения, если понял что-то не так, — делано рассмеялся Вольфганг и развел руками, не отрывая взгляда от чужого лица. — Герр да Понте так часто бывает в нашем доме — я лишь предположил, что за этим кроются обычные мужские мотивы. — Боюсь, вы не правы, — ответил да Понте, переходя на подобный же елейный тон. — Но причина, по которой я здесь — действительно Мария Анна. Необыкновенное дарование. Талант ее подобен вашему, но огранен… строгими требованиями к себе. Он едко улыбнулся, прозрачно намекая, что под «требованиями к себе» скрывается целая совокупность качеств, отсутствием которых было бы возможно сузить круг венских композиторов до Вольфганга Амадея Моцарта. Будто подливая масла в огонь, да Понте многозначительно протянул: — Кто знает, будь у Леопольда два сына… Кто из них был бы талантливее? Каких успехов они могли бы добиться? — Вожможно, выбрали бы себе либреттиста получше, — огрызнулся Моцарт. — До сих пор не видел толпы желающих в вашей гостинной. Пока что выбирать приходится мне. — Выбирать, на ком паразитировать? Да Понте хмыкнул, прикрыв рот ладонью. — Уж не вам, герр Моцарт… Впрочем, оставим этот спор, пока не перегрызли друг другу глотки. Он явно рассчитывал, что в присутствии Наннерль Вольфганг не посмеет сделать ему ничего дурного. Большая ошибка. В глазах помутнело. Зрение, как у хищника, медленно сфокусировались на одной цели: да Понте. Убить да Понте. Как смеет он, отвергнув Вольфганга, возвращаться в его дом, так легко обращаться к его сестре, рассуждать о его таланте, почти открыто называя паразитом — разве недостаточно Вольфганг сделал? Разве это не предательство? Разве не правильно будет напомнить ему, как скоротечна бывает жизнь? Моцарт метнулся вперёд, крепко обхватив его за горло. Взвизгнула Наннерль, что-то упало. Шея под его пальцами задрожала от запертого хрипа, сладко поджалась, выгнулась, хрустнула. Звук приятный, музыка для ушей. Да Понте судорожно обхватил его руки своими, пытаясь расцепить хватку, но это безумное наслаждение — впервые за долгие дни он поддался на внутренний зов — наполнило Вольфганга какой-то новой силой. Да Понте разинул рот и прикрыл глаза так, что видно осталось только широкую полоску белка. Уморительное зрелище! Если бы он только знал, как по-дурацки сейчас выглядит! Впервые за долгое время Вольфганг чувствовал себя счастливым. Сквозь дымку доносился испуганный, умоляющий лепет Наннерль, но он не волновал психику. Ощущение судороги под собственными руками дарило экстаз. Вольфганг склонился ближе, чтобы успеть напиться, пока жизнь ещё не покинула это жалкое тело. Да Понте не помешало бы остаться обескровленным перед смертью. Какие-то шаги на фоне, скрип двери, сумбур — как будто возможно было помешать его наслаждению в такое мгновение! Моцарт позволил жертве глоток воздуха, чтобы продлить процесс, и обнажил клыки. В этот момент сквозь дымку прорезался голос: — Вольфганг, уберите руки. Громко и четко, будто всаженный в ухо кинжал. Вольфганг остановился в паре сантиметров от шеи, уже вдыхая манящий кровяной аромат. Странное дело — близость смерти сделала Да Понте привлекательнее. Если бы не этот голос… — Руки. За спину. Удар плети по спине — так это ощущалось. Не справился. Опозорился. Ему нужно сдаться и признать свою ошибку, чтобы получить за нее наказание. Новая судорога сотрясла тело в руках и вызвала дрожь у него самого. Отпустить. Или закончить начатое. Его заколотило от противоречия. Сладость момента ускользала, в груди засаднило от неудовлетворения. И будто в ответ чьи-то теплые ладони накрыли его руки. Поддаваться не хотелось, потому что это значило бы, что он опять ошибся. Снова. В очередной раз. Слезы подступили так легко и противно — будто привычка плакать так и не подчинилась его вампирской воле за все это время. Вольфганг ослабил хватку. Воздух разрезал оглушительный хрип, стон, перемещающийся с кашлем. Все вокруг плыло. Руки завели ему за спину. Чужие ладони держали запястья на манер кандалов, но куда теплее и будто бы бережнее. Вырываться из них не хотелось. Моцарт опустил глаза. Внутренний монстр до сих пор мертвой хваткой держался за да Понте, скрупулёзно следил, как кислород возвращается в лёгкие, как смерть отступает, поднимая внутри горькое чувство досады и невыносимого разочарования. Слеза скатилась до подбородка и упала вниз. Он слышал, как голос позади него что-то серьезно говорил, раздавал приказы. Сальери… Конечно же это был Сальери. Наннерль убежала на кухню, потом вернулась с влажным полотенцем и стаканом воды. Да Понте хрипел. И снова голос приблизился к его уху: — Полюбуйтесь, что вы натворили. Начиная от груди, все тело быстро заполнило холодом. Вольфганг сжался, не смея поднять глаз. — Вы собирались его убить? Молчание. Ни один ответ не казался достаточно правдивым, и Моцарт боялся выглядеть жалко, пускаясь в объяснения. Сальери понял это и спросил иначе: — Вы осознавали, что делаете? Моцарт задумался и медленно покачал головой. — Хорошо, спасибо. Теперь ответьте честно: вы собирались его убить? Он втянул носом воздух и быстро кивнул, будто отдирая корку со старой раны. Еще одна слеза скатилась вниз. Самое неприятное — он все еще этого хотел. И он бы убил, не будь Сальери прямо тут. Возможно, говорить об этом не стоило. Может, он поступает очень глупо. Неожиланно Сальери потёр его запястье большим пальцем — мягко, будто погладил. — Вы правильно делаете, что отвечаете, все хорошо. Он этого жеста стало лучше. Тепло коснулось сердца, напряжение куда-то исчезло — так резко, что у него чуть не подкосились ноги. Вольфганг качнулся назад и прислонился к чужому телу, но тут же испуганно отпрянул. — Скажите мне, сейчас вы способны себя контролировать? Моцарт пожал плечами. Не способен. Но может попытаться, если это так нужно. Сальери спокойно заговорил ему на ухо: — Сейчас у вас одна задача, сконцентрируйтесь на ней. Вам нужно позволить да Понте уйти отсюда без происшествий. Если вы броситесь на него… я буду вами разочарован. Это понятно? Моцарт кивнул. — Хорошо, — серьезно сказал Сальери и размкнул руки. Вольфганг продолжал стоять молча, стараясь совсем не думать не думать о гадкой ухмылке, которую было так просто стереть с чужого лица. Наннерль вилась вокруг Да Понте, будто он вот-вот мог умереть. Актер! Моцарт прекрасно чувствовал, как жизнь возвращается в его тело. Омерзительный процесс. Ничего ему не грозило. — Маэстро Сальери? — удивленно прохрипел Да Понте, когда пришел в себя достаточно, чтобы перестать притворяться, будто умирает, притягивая к себе всеобщее внимание. Как жаль, что следы от укусов успели сойти. Он увидел бы, кому принадлежит Сальери сейчас. — Я попросил Наннерль принести нашатырь. Вам лучше выйти на свежий воздух, — вместо приветствия ответил Сальери. — На свежий… Постойте. Постойте! Вы знаете, в какой вы опасности?! Вольфганг почувствовал, как Да Понте смотрит в его сторону. Как будто напрашивается на продолжение. — Герр Моцарт не всегда владеет собой, но, поверьте мне, я знаю, с кем имею дело. — Нет, вы не знаете! — Вам нужно выйти и… — Это монстр! Вы видели?! Видели, что он со мной сделал? Если бы Мария не подоспела… Вольфганга затрясло от злости. Он не выдержал и глянул в сторону да Понте, устрашающе сверкнув глазами. Тот аппетитно дернулся назад, будто от удара. — Прямо сейчас. Вам надо подышать, — Сальери бросил предостерегающий взгляд в его сторону. Моцарт сжал кулаки. Можно бы было убить Да Понте так, чтобы Сальери не заметил… Какая бредовая идея. Сальери взял Да Понте под руку и помог подняться, затем кивком головы указал Наннерль, чтобы шла следом. — Я не понимаю… — бормотал Да Понте. — Сальери, а что вы вообще делаете в этом доме? Разве вы не должны быть… — Поездка сорвалась. Я захворал в пути, пришлось вернуться. Герр Моцарт оказывал мне посильную помощь. — Какую помощь, вам от него надо держаться… Сальери вывел его на порог и кивнул Наннерль: — Посидите с ним, пока не придет в себя. — Но я уже в порядке! — возразил Да Понте. Наннерль понимающе кивнула и присела на ступень крыльца, заводя какую-то невинную, отвлекающую беседу. Сальери удовлетворился этим и вернулся в дом, захлопнув дверь. Вольфганг почувствовал, как внутри что-то испуганно падает, когда услышал приближающиеся шаги в свою сторону. Когда Сальери устало вздохнул, голова сама по себе вжалась в плечи. Все еще хотелось убить. Все еще хотелось есть. Сальери знал об этом, Моцарт ведь сам ему сказал, Сальери теперь точно… …провел по его плечу и остался держать за локоть. Пахнет. Пахнет вкусно. В отсутствие других людей в комнате — особенно заметно. Спрашивает. Не жестко, как до этого, с беспокойством: — Насколько вы сейчас можете себя контролировать? — Не особо, — пробормотал Моцарт, изо всех не позволяя пелене голода снова заволочь взгляд. Нужно было как-то продержаться, пока голод не уйдет на второй план. Тогда… — Очень хочется есть, — прошептал он, не отдавая себе в этом отчета. — Вы давно не ели. Вам поможет, если… — Да! — выпалил Моцарт и поднял лицо, впившись глазами в его шею. Мгновение осознания, и взгляд его упал на протянутое запястье. Вольфганг заморгал, смиряясь с этой мыслью и пробормотал: — Хорошо. Хорошо, спасибо. Есть сейчас хотелось сильнее, чем настаивать на своем. Он встал на одно колено. Кровь была божественно-сладкой, теплой, как его руки, манящей, долгожданной, согревающей — она была лучше, чем всегда, потому что Сальери предложил ее сам. Его похолодевшие пальцы невесомо гладили подбородок и проходились по кадыку, от этого хотелось пить медленнее, чтобы только это длилось как можно дольше. Моцарт знал, когда стоит остановиться. И тем не менее, ожидал просьбы перестать, каждую секунду надеясь, что у него есть еще хотя бы пара маленьких глотков. Сальери молчал. Рука холодела. Отрываться не хотелось, но страх того, что может случиться, потеряй он контроль, помог пересилить себя. Широким движением языка он приостановил кровь и спросил, глядя вверх: — Еще… не слишком много? Сальери улыбнулся сквозь блаженство. — Да. Теперь достаточно. Вольфганг разочарованно опустил взгляд на рану, но Сальери вдруг направил его лицо вверх: — Спасибо, что остановились сами. Вы хорошо справились, и я прекрасно себя чувствую. — Правда? Я рад! Моцарт почувствовал, как улыбается в ответ. Несколько секунд они смотрели друг на друга, прежде чем Сальери неловко напомнил: — Но вы хотели исцелить укус. — А… Да, сейчас. Вольфганг лизнул запястье несколько раз, пока кожа не затянула повреждения. Встал — хотя вставать отчего-то не хотелось — и с прежней нежной улыбкой взглянул на Сальери. — Вольф, вы знаете, нам с вами надо… — начал было Сальери, но Моцарт его перебил: — Простите, можно я скажу? Я просто подумал… Я хотел сказать… Слова вились в его голове стаей диких птиц, беспорядочно и неугомонно. Нужно было установить какой-то порядок, пока Сальери ждал, но самый емкий вариант — всего три слова — отпугивал его своей прямолинейностью. Моцарт заговорил, старательно выбирая формулировки: — Рядом с вами я становлюсь сильнее. Точнее, не весь я, ведь по большей части я себе не принадлежу. Но человеческая часть — да. Вы делаете меня лучше, понимаете? Мне кажется, мы… ну, точнее я… что наше знакомство влияет на нас. И это прекрасно. Я просто хочу сказать, что… Если бы я не был, ну, вампиром… Вы бы могли, помните, когда я хотел лечь с вами в одной кровати, в этом ведь не было похоти, мы могли бы просто лежать вместе, знаете, просто лежать рядом. В смысле, не только это, но… — Вольф, — прервал его Сальери мягко. — …я ведь могу сдерживаться, вы только что видели, и с каждым разом получается лучше, особенно если рядом есть вы… — Вольфганг. Моцарт замолчал. — Я понял, о чем вы, — кивнул Сальери. — Это все… звучит интересно. Хотя я и не привык к такому, но… могу подумать. Только у нас есть небольшая проблема, которую очень важно решить прямо сейчас. — Какая? — Лоренцо да Понте узнал, что я в Вене. В вашем доме. — О… О, я… Я не хотел, чтобы все так вышло, — промямлил Вольфганг, оборачиваясь на дверь. Это признание, и кровь Сальери, и его прикосновения — совершенно выбили его из происходящего. Сальери ободряюще взял его за руки и продолжил: — Это ничего. Пускай думает, что хочет. Но мне нужно появиться в свете раньше, чем вокруг этого появятся слухи: отправить пару писем, навестить людей, поработать. Сделать разные вещи, которые я бы сделал, преждевременно вернувшись из путешествия в Париж. — Вы… хотите уйти? — испуганно переспросил Моцарт. — Но я никуда не отпускал вас! Я думал, вам тут теперь нравится! Вы же только что сказали… — Тш-ш, не кричите так, Вольфганг, — Сальери примирительно улыбнулся, как будто ничего плохого не происходило. Хотелось ему в этом верить. — Я вернусь к вам сразу же, как закончу. Через два дня, хорошо? — Нет, не хорошо! — выпалил Моцарт. — Это… Это очень долго! — Мне нужно убедить свое окружение, что у меня все в порядке. Это для моей — и вашей! — безопасности. Два дня, хорошо? Моцарт печально посмотрел себе под ноги, но не ответил. Сальери сжалился: — Хорошо. Давайте я вернусь, скажем… завтра вечером. — Завтра вечером, — повторил Моцарт. — Да. Не так долго. Отпустите меня? Моцарт помолчал, а затем уточнил осторожно: — Я могу… могу пойти с вами? Мы ведь появлялись раньше в свете вдвоем, в этом ничего такого нет. — Я знаю, — ласково ответил Сальери. — Я был бы только рад, но не хочу лишний раз тревожить да Понте. По крайней мере, сейчас. Да и солнце сейчас такое, что навряд ли вам будет под ним комфортно. Моцарт некоторое время молчал. Все слова звучали логично, но мысль о том, что он останется один на один со своим «Зверем», пусть даже всего на полтора дня, пусть даже Сальери вернется к нему сразу же как закончит — пугала так сильно, что выдавить согласие было невозможно. Будто заметив это, Сальери сжал его ладони крепче и спросил: — Пока вы думаете, хотелось спросить… когда вы спите, ваше тело живет? — К чему это? — растерялся Моцарт. — Я… просто подумал, что если я вернусь уже завтра вечером… Это, в общем-то, ерунда, но мы могли бы все это обсудить и затем лечь вместе. Но если ночью вы холодный, как труп, но нам понадобится дополнительное одеяло. — Да, это точно, — усмехнулся Моцарт. — Я никогда не пробовал… — Можете потренироваться, пока меня не будет. — Могу. Да… Да, я потренируюсь. Вольфганг выдохнул. Одна мысль о том, чтобы спать с Сальери в обнимку, вызвала в нем такой восторг, что все проблемы показались на его фоне сущими пустяками. Подумать только: перетерпеть еще полтора дня, и он сможет заснуть, свернувшись в человеческом тепле и запахе, обнимая, слыша дыхание, все равно, что заново оживший. Он поцелует Сальери в губы с утра и осторожно выпьет крови — всего один глоток, в качестве утреннего ритуала. Разве это не чудо? Наконец Вольфаганг набрался храбрости и сказал: — Хорошо. У вас полтора дня, не больше.

***

Ниточка слюны вперемешку со смазкой тянулась от члена к кончику его языка. Моцарт поймал ее и губами, обхватил головку и позволил проскользнуть глубоко, в самое горло. Сальери сдавленно выдохнул и с нажимом провел рукой по его голове. — Хорошо. Очень хорошо. Моцарт застонал в ответ на эти слова и ускорился, будто стараясь сделать еще больше, заслужить еще больше. Когда он поднял взгляд, Сальери заинтересованно смотрел прямо ему в глаза. Удостоверившись, что он доволен, Моцарт снова переключил внимание обратно, но Сальери вдруг проговорил: — Мне нравится, когда вы на меня смотрите. Вольфганг снова взглянул вверх. В тени чужие глаза были черными, и притягивали, как магнит. В этом было что-то жуткое. Когда Сальери провел рукой, убирая с его лица мешающие обзору пряди волос, Моцарт отчего-то смутился. — Не-ет, не отводите, — с любопытством попросил Сальери. Вольфганг заставил себя смотреть, куда нужно. В ответ получил тихое: — Вот так, да, — и затем, после небольшого молчания, вопросительное, как бы на пробу: — Умница. Жар затопил тело. Он почувствовал рвущуюся из-под контроля человеческую реакцию — покраснеть, и так, чтобы кровь зашумела в ушах. Кровь Сальери, разумеется. Сам не отдавая себе отчет, Моцарт задвигался глубже и резче, следя за тем, как Сальери прикрывает глаза. За несколько секунд до окончания, Вольфганг попытался отстраниться и перехватить его член рукой, но пальцы на волосах неожиданно сжались. Сальери тихо простонал: — Пожалуйста, вы так хорошо это делаете… И в этот момент Вольфганг потерял способность собой управлять окончательно. Глотая горячую жидкость, он запоздало запаниковал, но позволил в себя закончить, а затем закрыл рот рукой. Не прошло и мгновения, как его начало мутить. — Вы в порядке? — встревоженно спросил Сальери. — Да, я… Его вырвало сразу же. Мутная красноватая жидкость лужей растеклась по паркету и самое ужасное — запачкала лакированные туфли Сальери. Те самые, которые Моцарт сам же заказал. Вольфганг сконфуженно отвернулся и прошептал: — Прошу прощения. — Вы ведь пьете только кровь, — растерянно протянул Сальери. — Я не подумал. Почему же вы… Вы могли просто сказать мне нет! Моцарт закивал. — Да, я… в следующий раз — обязательно. Я сейчас все вытру. Он ушел и вернулся с тряпкой, после чего пристыженно протер сначала туфли, затем пол. Сальери позволил ему закончить без расспросов и непрошенных комментариев, лишь задумчиво наблюдая за работой, за что Моцарт остался благодарен. Уже закончив, Вольфганг уточнил: — Я могу считать, что извинения приняты? — Да… Конечно. — Это хорошо. Он постоял немного, испытывая неловкость за произошедшее, а затем молча направился к выходу. Стоило ему открыть дверь, как Сальери окликнул: — Вольфганг! Моцарт обернулся. — Вы… были очень хороши. Спасибо. Сальери посмотрел на него пристально, будто ожидая какой-то конкретной реакции. Вольфганг растерянно кивнул, смутился и закрыл за собой дверь.