Ещё раз, без ошибок

Почтовые столбы примелькались ему до тошноты, но Сальери не отводил взгляда от окна кареты. Столбы отмеряли минуты, с каждой из которых он уносился все дальше от Вены, и чем дальше — тем тревожнее стучало в груди сердце. Удивительно. Разве не должно быть наоборот? Ему потребовалось немногим больше часа, чтобы добраться от места заключения до собственного дома, лихорадочно скидать в чемодан деньги, документы, сменную одежду и что-то еще, о чем он не успел задуматься, нанять лошадей и на всей возможной скорости двинуться в Рим. Сперва в Рим. Потом в Милан, просто чтобы запутать следы, затем во Флоренцию, а дальше, возможно, в Форли — если так и не выйдет успокоиться. Душа рвалась в Верону, но это, пожалуй, был самый опасный из вариантов. «Город несчастных влюбленных»? Город мертвых влюбленных! Возможно — нет, даже вполне точно — ему не следовало прятаться в Италии изначально. Но, стоило Сальери покинуть порог чужого дома, как его заколотило с такой силой, что едва ли во всей Европе могло найтись местечко, способное его успокоить, за исключением родной Италии. Он до сих пор не верил в происходящее. Первые часы пути Сальери то и дело вглядывался в промежутки между стволами деревьев. Пару раз ему мерещилось нечто кремово-золотое, отчего внутри все подпрыгивало куда-то в промежуток между обледенением и жаром. Он хватал самого себя за плечи и успокаивал: солнце должно остановить Вольфганга хотя бы на время. Хотя бы до ночи. До темноты. Когда же первая волна страха улеглась, наступила новая: после заката Моцарт вполне мог сократить расстояние благодаря своей противоестественности. Как много крови это потребовало бы? Смог бы он добыть достаточно, чтобы преодолеть десятки километров за пару часов? В результате этих размышлений, Сальери принял решение скакать и ночью. Поиски кучера, который не будет задавать лишних вопросов, заняли некоторое время, но результате — первую ночь он провел в дороге. Облегчение, однако, было недолгим: утром же его высадили в каком-то захудалом городишке, где единственный свободный извозчик был готов выдвигаться не иначе, как через сутки. Целый день Сальери мучил себя, выискивая, уговаривая, едва ли не умоляя местных предоставить ему транспорт немедленно. Сутки промедления сводили на нет весь его прошлый успех. Если Моцарт, с учетом его сил, действительно не уступает в скорости карете, то сегодняшняя ночь вполне могла стать последней. Со своей участью Сальери смирился только под вечер. Комната, за которую он отдал возмутительную горсть монет, пахла затхлостью и свалявшейся шерстью. Разводы на окне замутняли лунный свет. Кровать скрипела под весом и впивалась пружиной в спину. Еда, которую ему принесли за скромную плату, оказалась холодной. С горькой усмешкой Сальери подумал, что прежняя комната куда больше годилась для смерти, и покидать этот мир после чашки горячего шоколада было бы приятнее, чем после безвкусного чая с дополнительным сахаром за два крейцера. С фактом скорой смерти он уже смирился. Бессонно глядя в полоток, он ждал и даже хотел появления Моцарта. Ровно также, как человек, стоя на краю обрыва, частью сознания хочет спрыгнуть вниз. Точно так же, как от взгляда на яд, в голову приходит мысль его выпить. Волосы шевелились на затылке, когда Сальери пытался представить себе вызванный собственным побегом гнев, и все же — было в этом что-то справедливое после того, как легко Сальери удалось сбежать. Вместо сна он раз за разом прокручивал в голове события прошлых дней начиная с просьбы Наннерль. Может ли Сальери рискнуть остаться? Исправить Моцарта? Ответ был очевиден, но Наннерль слишком любила брата, чтобы взглянуть правде в глаза. Сальери ничего ей не обещал, и все же чувствовал, что своими действиями обманывает сразу обоих. Наннерль было жаль. Вольфганга… жалеть было нельзя. Лишь после их разговора Сальери дошел до такой простой мысли: пока чувства управляют Моцартом, им может управлять и Сальери. Наннерль любила Моцарта нежной, сестринской любовью — вот только Вольфу это было не нужно. Каждым своим действием, каждым словом он надеялся получить одобрение. Подтверждение, что он справляется, похвалу за безошибочность. Таков был ключ к влиянию на Вольфа. Ключ, которым умел пользоваться покойный Леопольд, ключ, который он выковал. Дальше все было просто. Немного отстраненности, затем — ласковое примирение. Соната для двоих. Разговор, который только подтвердил догадки, и доброе наставление — навряд ли Моцарт поверит в прощение, пока не попытается простить себя сам. Сальери действовал по наитию, выдерживая дистанцию, но не позволяя себе излишнюю холодность. Подбирался осторожно, тактично, пока наконец Вольфганг не поверил — действительно поверил — что Сальери может хотеть сближения. «Неужели вы соскучились?». О, он колебался с ответом. Нельзя было даться легко и потерять рычаг влияния. Сальери попробовал воззвать к вине, но извинений оказалось мало. Моцарт не умел извиняться — и речь шла не только о поборе правильных слов, но и об искреннем раскаянии. И тогда… Сальери до сих пор испытывал жар, когда вспоминал ход своих мыслей в тот момент и скорость, с которой он принял решение. Он ведь действительно плохо помнил их прошлые моменты близости, но этот вонзился в память до боли резко: большие глаза Вольфа, глядящее вверх виновато, растрепанные волосы, зажатые между пальцами, влажные звуки и собственный шепот: «умница». Нелепое, неуместное для взрослого человека слово, похвала за заглаженную вину, долгожданное одобрение. Он предполагал, что Вольфганг покраснеет, но то, что было дальше, просто выбило воздух из легких. Кто же знал, насколько он чувствителен к словам… Сальери обнаружил, что снова и снова возвращается к этому воспоминанию, когда за окном начало светлеть. Моцарт не пришел. Внизу его должен был ждать завтрак и лошади.

***

До Рима он добрался спустя трое суток, ни разу не остановившись на ночь и проспав за это время в около двенадцати часов. Нервы не отпускали. Все, о чем Сальери мог думать, касалось Моцарта. Чем он занят сейчас? Бросился ли в погоню? Где находится в текущий момент? Что сделает, если настигнет его в одном из городов? Когда усиленная отсутствием сна паранойя заставила его накричать на подающую ужин девушку, Сальери решил, что должен заставить себя отдохнуть, и впервые снял номер с нормальной кроватью. Тут-то, наблюдая за кучером, перетаскивающим его вещи в комнату, он столкнулся с новой неприятностью. — Где моя скрипка? — Что? Скрипка? — переспросил мужчина. — Бог его знает, герр, тут только чемодан. Сальери скрипнул зубами и медленно выдохнул, прежде чем снова заговорить. — Должна быть скрипка. Черный футляр, с гравировкой. — Все, что есть. Я не видел никакой скрипки, когда принимал вещи. — Хотите сказать, прошлый возничий вам ее не отдал? — Так и у него не помню никакой скрипки, герр. Вы, быть может, в чемодан ее уложили? Сальери сердито потер виски. Нужно было везти инструмент с собой, в салоне, но он так торопился, что просто не задумался об этом. Теперь он даже не мог с уверенностью сказать, в какой момент пути скрипка пропала: присвоил ее кто-то по злому умыслу или от невнимательности оставил в багажной корзине? Вполне возможен был и третий, до смешного нелепый вариант — скрипка так и осталась на стуле в его прихожей, в Вене, оставленная впопыхах. — Может, послать письмо на постоялый двор? — Не надо ничего посылать! — прорычал Сальери громче, чем собирался. Мужчина прикусил язык. Нехорошо вышло, пытался ведь помочь своему рассеянному пассажиру… Сальери вздохнул. — Прошу прощения. Я вспомнил, что действительно уложил ее в чемодан, не нужно никуда писать. Хорош получится его побег, если он продолжит оставлять Моцарту хлебные крошки: скрипка, письмо, собственное имя в гостевых книгах… Сальери не знал, как именно Моцарт должен был обнаружить его по отправленному письму, но лучше перестраховаться. Ему предложили чудесную комнату: светлую и просторную, с мягкой, как облако, постелью. Сальери поблагодарил смотрителя, обессиленно рухнул на белые простыни и закрыл глаза. Нужно будет заглянуть в купальню и переодеться во что-то свежее. Если Моцарт и преследует его, то за несколько суток непрерывной езды Сальери непременно должен был выиграть себе время. Жаль, он не сможет отвлечься на музыку. И еще предстоит придумать что-то со скрипкой. На первое время денег должно было хватать, а дальше он планировал зарабатывать занятиями — но что за преподаватель без скрипки? С другой стороны, пока документы при нем, работа найдется. Навязчивая мысль проверить, не потерял ли он в пути еще и документы, заставила Сальери открыть глаза. Укол ужаса внезапно скрутил живот. Он не сразу понял, что именно вызвало такую реакцию — вскочил с кровати, заозирался — но спустя мгновения обнаружил причину паники. Ваза на столе. Точь-в-точь копия той, что стояла в его вынужденной тюрьме. Моцарт держал в ней сухоцветы, здесь же были три длинные веточки. В остальном различий не было. Сальери хмыкнул собственной пугливости, убедился, что документы на месте и заставил себя отправиться в купальню.

***

Холодные руки сомкнулись на его шее, затрудняя дыхание. Сальери дернулся и попытался распахнуть глаза — не вышло. Он попытался вдохнуть, но легкие будто стали каменными. Что-то ласкало его грудь прямо под ночной сорочкой, наслаждаясь — он чувствовал — его судорожными попытками пошевелиться хоть немного. «Вы будете дышать, когда я скажу», — голос звучал отовсюду, звучал прямо у него в голове. На глаза выступили слезы. Сальери попробовал повернуть голову вбок, попробовал крикнуть или хотя бы захрипеть — ничего. Тряпичная кукла. «Я еще не разрешал». Его легкие горели, а голова будто стала чугунной. Сальери попробовал выдохнуть, но и это не дало результата. От нехватки воздуха он почти начал дрожать. Дрогнула рука… Сальери схватился за грудь и сел на кровати, прерывисто дыша. Лицо покрывал холодный пот, тело все еще с трудом двигалось, в горле стоял сухой ком. Кто-то был в комнате, это чувствовалось в воздухе. Чье-то жуткое, незримое присутствие. Сальери заскулил и закрыл лицо руками. — Вольфганг? — позвал он дрожащим голосом. Никто не ответил. Он заставил себя открыть глаза и оглядеть комнату. Мягкие тени в углах. Картина на стене. Хрустальная ваза с издевкой глядит на него со стола — мистический двойник своей жуткой сестры. Больше в комнате никого не было. — Вы здесь? — спросил Сальери на всякий случай. Отголоски кошмара все крутились в голове. Ответа не последовало. Он рывком лег назад и медленно выдохнул, повторяя мысленно, что это всего лишь сон. Простой сон, не более того. Способность Моцарта разговаривать мыслями еще не отменяла существование обычных человеческих вещей. Он лег на бок и обнял руками одеяло, но стоило закрыть глаза, как гадкое ощущение чужого присутствия вернулось. Сальери поспешно сел и огляделся. Ваза… сдвинулась, или ему кажется? — Если вы в комнате, то выйдете. Пожалуйста. Наверное, окажись Моцарт здесь, он бы просто придушил Сальери, а не играл с ним в эти жестокие игры. Или выпил крови. Или совершил другое непотребство. Разве похожи на него подобные издевательства? Ему казалось, что ваза смотрит на него, словно живое существо. Сальери громко сглотнул ком глубже, глядя прямо на нее. Может ли случиться так, что Вольфганг просто решил свести его с ума? Не та ли это самая ваза, что стояла в его комнате — доставленная сюда заранее? Сальери не мог вспомнить, видел ли ее здесь, когда только заселялся. Может статься, что Моцарт бесшумно… но нет, это даже звучит глупо! Сальери нахмурился и встал с кровати, не обращая внимания на дрожь в ногах. В одно мгновение ваза была перемещена на подоконник и закрыта шторой. Теперь-то его воспаленная фантазия перестанет подкидывать ему постыдную ерунду. Некоторое время он лежал, просто вслушиваясь в свое дыхание, и ближе к утру вновь задремал. Очередная ночь беспокойного сна прибавилась к прошлым, и перекинула мостик к столь же безрадостным будущим. Проснувшись с утра от стука горничной, Сальери почти поседел — не увидев на столе вазу, он успел решить, что Моцарт явился и ночью и забрал ее обратно.

***

Каким-то чудом он добрался до Милана, и еще большим чудом умудрился поспать. К этому времени мысли о преследовании в его голове начали разбавляться другими — о потерянной карьере, о том, что сейчас думают о нем в опере, и как распорядятся его жильем, если Сальери не вернется в Вену. Быть может, он поспешил с побегом, но времени на раздумья не было… Он ведь собирался подготовиться получше: придумать оправдание для оперы — какую-нибудь болезнь, спланировать дорогу и все пересадки, денежные траты, внеплановые ситуации. По возможности выяснить, как долго… как долго продержится Моцарт после его отъезда. Прежде чем его убьют свои же. Но случай распорядился так, что лучшей для него ситуации могло и не выпасть — кто знает, когда да Понте снова будет в гостях? Несколько неприятных фраз, и Моцарт вылетает в коридор голодный и обескровленный. Сальери переживал, что действует слишком очевидно, но за своими эмоциями Вольфганг не замечал притворства. Или действительно верил в столь скорые перемены? Или поддавался ему, выпуская наружу будто играющийся с добычей зверь? После десятого прокручивания одних и тех же сцен неминуемо начнешь искать подвох… Милан встретил его дождливым серым воздухом и наступлением осени. Было даже странно ощущать, что мир продолжает двигаться дальше и сменять сезоны, пока существуют такие ужасы. Сальери убедил себя задержаться на несколько дней, прогуляться, сходить на службу в величественный собор — в спешке он упустил такую возможность в Риме. От привычного запаха ладана и звуков церковного хора ему стало легче. В надежде, что это также поможет избавиться от кошмаров, он снял комнату в доме богатой пожилой пары. Женщина постоянно улыбалась и задавала вопросы, Сальери с удивлением понял, что произвел благоприятное впечатление. Мужчина говорил немного, только хмыкал периодически в пышные усы. Они предложили Сальери поужинать за общим столом, что сперва вызвало смутную тревогу, но, в конце концов, показалось неплохим способом отвлечься. Вид клавира в гостиной вскружил ему голову, словно кусок жирного мяса во время поста. Мужчина перехватил его жадный взгляд и сказал: — Беатрис чудно играла раньше. — Сейчас уж не смогу, — засмеялась женщина. — Зрение не то, да и память… — Почему бы не попробовать? — проговорил Сальери завороженно. — Руки помнят больше, чем голова. — Милая, осчастливь нашего гостя! — подхватил мужчина, и Беатрис, немного поломавшись для приличия, согласилась сесть за фортепиано. Играла она скверно, в чем было виновато не столько ее мастерство, сколько наслушанность Сальери. Очевидно, что профессиональные музыканты играют совсем иначе. Кроммер, Гуммель, Гайдн, великий Глюк… и Моцарт. Тем не менее, это было лучше изводившей его тишины. Следовало поблагодарить хотя бы ради приличия. Сальери похлопал вместе с мужем Беатрис и почти искренне улыбнулся: — Видите, руки все помнят. Она смущенно поблагодарила и заметила, что вовсе не заслужила апплодисментов, а затем спросила, играет ли их гость сам, назвав его фамилией, которую Сальери выдумал при заселении. Конечно же, его фальшивая копия тоже играла на клавире. Руки коснулись клавиш и замерли. Его слушатели смотрели доброжелательно и даже подбадривающе, заранее предоставляя свои приторные восторги. Сальери поморщился, и в тот же момент его охватило беспокойство — такое пренебрежение было совсем на него не похоже. Отчего так? Разве не были эти люди к нему добры? Клавиши под его пальцами успели потеплеть от промедления, но начать Сальери не мог. Вольфганг говорил ему, что теперь они связаны — музыкант и верный слушатель, естественный и правильный дуэт. Они играли лишь друг для друга, говорили на своем языке, таком сложном и высоком, что никто не мог бы их подслушать. Сальери видел в этом привычный Моцарту драматизм, но сейчас сердце сжалось: может ли случиться так, что Вольфганг найдет его единственно потому, что Сальери приступил к музыке? Возможна ли такая магия сама по себе или с использованием каких-нибудь его способностей? Сегодня днем он видел и слышал, как ангельские мальчишеские голоса приблизили прихожан к Господу. Возможно, существует и дьявольское отражение подобной связи. Он взял аккорд, всем телом ощущая себя так, словно подал знак. «Я здесь». В конце концов, жить без музыки он не сможет. Руки его дрожали, потому Сальери отказался от импровизации. Будто мальчишка, нарочно давящий себе на синяки и расцарапывая раны, он заиграл нечто знакомое. Отвратительно знакомое. Потом был чай, какой-то разговор, улыбочки и мычания — все это смешалось меж собой в одну бесформенную массу. Когда же Сальери, сославшись на дурное самочувствие, собрался уходить, хозяйка спросила его напоследок, что за композицию он играл. — Соната сорок. Моцарт, — ответил Сальери и слабо улыбнулся. — Доброй ночи.