Ещё раз, без ошибок

Говорят, обратная дорога всегда легче и быстрее, чем дорога туда. Сальери мог бы не согласиться: обе невыносимы по-своему. Путь в Вену казался ему бесконечным: экипаж за экипажем сменяли друг друга в неторопливом темпе, без езды по ночам, без спешки, останавливаясь в придорожных гостиницах, когда кучеру и его беспокойному пассажиру требовался отдых. В этот раз торопиться было некуда. Сальери и поспешил бы, но силы будто покинули тело — их вытянул тот вычурный и ужасающе сухой газетный параграф. «Испустил последний вздох» — сомнительное заявление, да только режет не хуже ножа. Он дремал в пути, засыпал в гостиницах, сонливо кивал в ответ на реплики конюхов, извозчиков, хозяек, горничных, трактирщиков, попрошаек — огромного количества людей на огромном количестве промежуточных станций. Как будто с исчезновением главной причины тревог его перенапряженный разум так расслабился, что просто не мог вернуться в нормальную форму. В Риме он заболел и провел неделю, лежа в постели, но стоило жару спасть, как Сальери выдвинулся к следующему пункту. И как всего за несколько дней побега он успел забраться так далеко? *** В Вену Сальери приехал простывший и измученный: нездоровый оттенок лица подчеркивал залегшие под глазами тени. Он то и дело доставал платок и громко сморкался, реакции стали чуть заторможенными, движения беспорядочными и торопливыми. Добрался до дома Сальери быстрым шагом, чуть не попав под копыта экипажа. Пробыл в доме недолго — его нервный силуэт всего пару минут мелькал в окне прихожей — и тут же вышел назад, накинув на плечи утепленный камзол. Каменные улочки поблескивали под его ногами, покрытые водной моросью. Он шел по-прежнему быстро, гонимый невидимой целью, наступая в лужи и разбрасывая ногами листья. Встречавшиеся на пути люди шарахались от него. Сальери не останавливался. Дорога вывела его за город, к черным полосам земли и покосившимся домикам, затем к полуголому перелеску, к ветвям, пронзающим небо, затем к пожелтевшим полям, затем… К кладбищу. Воздух над кладбищем пах грозой. Сальери остановился и оглядел распластанное перед ним пространство. Дул ветер. Под его порывами шумели деревья, облетали листья, качалась высокая сухая трава. Двигалось и дышало небо: птицы кружили низким серым шумом, а в километрах над ними нависали монументальные громады черных грозовых облаков. Громады эти неповоротливо двигались, меняли очертания, стремились слиться в единую мрачную массу, но то и дело обнажали яркие золотистые прорехи неба. Солнце прочерчивало светлые полосы до самой земли — и трава вспыхивала заплатками золота. Ярко-желтый на черно-буром: он жил несколько мгновений, тонул в тени, и тут же по полю расползались новые светлые пятна. Буря позволяла солнцу наиграться перед тем, как медленно угаснуть. Буря терпеливо ждала своего часа. Только доносился из-за горизонта тихий гул грома, будто предупреждение о конечности всего сущего… Сальери скрипнул ржавой калиткой, поднялся на холм между полуголых деревьев и огляделся. Ветер задул, покачивая полы камзола, но он только задернулся поплотнее и направился вниз, к неровным рядам надгробий, простиравшимся до самой линии горизонта. Он искал долго. Не бросил это дело, и когда с неба начали падать крупные капли, и когда громыхания усилились — только немного ускорил шаг. Когда он замирал на месте, чтобы оглядеться, то сливался с гладкими черными памятниками. Издалека его можно было заметить разве что по уверенному движению, когда он принимал решение, куда направится дальше. Неверно. И снова неверно. Неизвестно, чем руководствовался Сальери при выборе направления — сердцем ли, проблеском ли солнца на надгробии, или, может, какой-то сложной логикой? Фигурка его мелькала тут и там, черная, растрепанная, растерянная. Совсем крохотный на фоне этого поля и туч, он походил на заблудившегося муравьишку. Бессильная черная точка, метающаяся в поисках спасения. Вскоре закапал дождь — холодный, октябрьский. За то время, что Сальери не было в Вене, осень успела войти в свои права: все вокруг стремительно умирало. Скоро жизнь здесь покроется белой индивелой коркой и замрет, оставляя после себя только гнетущую тишину… Наконец, Сальери обнаружил причину своего визита — свежая, еще выделяющаяся белым мрамором плита блеснула под солнечным лучом на окраине кладбища, тут же скрывшись в тени тучи. К ней Сальери направился почти бегом, разбрызгивая грязь. Ведущие за ним следы, наполнялись дождевой водой и размывались, грязь проваливалась под ногами, чавкала, повисала комьями на туфлях. Сальери это не волновало. Возле памятника присел на корточки. И вдруг… Солнце вышло из-за тучи. Яркий солнечный зайчик упал сперва на его лицо, затем расползся по округе, образуя светящуюся поляну — одну единственную на всю широту взора. Мрамор засиял белизной так, что теперь увидеть его можно было за километр. Заблестели лаковые листочки ближайших кустов, засверкали на солнце стекающие ручейки, когда Сальери огладил рукой ровный угол камня, смахивая крупные капли. Волосы Сальери намокли, одежда тоже, ветер печально трепал тяжелую от воды ленту в волосах, но в свете последнего солнечного луча он выглядел так красиво, что сложно было отвести взгляд. Прошли долгие секунды, но солнце не уходило. Удивительно… Будто Господь давал ему дополнительное время на прощание. Будто Сальери, крохотный человечек, стянул к себе весь свет, всю надежду на мили вокруг, и удерживал так невозмутимо, что сама природа не могла с ним спорить. Ничего не замечая возле себя, Сальери склонился над могилой. Спина его мелко задрожала. Слезы. Как оригинально. Он мог бы пролить свою кровь — уж кто, если не Сальери, знал, чем порадовать покойного? Весь этот напускной траур и горе — просто смешно… Гром раздался совсем рядом, небо резко разодрало вспышкой. Вслед за ней солнце медленно утекло, погружая могилу в тень. Солнце покинуло Сальери, теперь он был один. Замечательно. — Вы без цветов, — сказал Моцарт громко. Сальери дернулся от неожиданности и упал на землю. Его глаза расширились от ужаса. Вольфганг сделал шаг вперед. Руки сдавили чужую шею до тихого, приятного хруста, а следом — Моцарт впился в нее зубами. Боже, как хороша была его кровь! Тело изогнулось в судороге, Вольфганг обвился вокруг Сальери всем телом, будто пиявка. Он тосковал по ощущению биения в руках, по этому вкусу и запаху. Руки и рот тотчас окрасились алым. Сейчас он мог позволить себе быть небрежным — не было больше никакого смысла мучить себя. Острый кончик языка надавил на рану, углубил, выжал. Хорошо. Ему было хорошо. Возможно, впервые за несколько недель. Расслабил пальцы Моцарт только услышав сдавленный хрип. Он позволил себе последний глоток, простонал в место укуса и оторвался. В то же мгновение на место зубов был приставлен кинжал. Кровь из незакрытой раны оросила лезвие алым цветом. Моцарт предупреждающе надавил и придвинулся ближе, пачкая ухо кровью: — Ты пойдешь со мной. Сейчас. Понял? Сальери кивнул. — Вставай. Лезвие Моцарт так и не убрал, придерживая Сальери с тыльной стороны шеи. Когда они оба кое-как поднялись, грянул гром. Дождь полил с новой силой, прилепляя пряди ко лбу и размывая алый цвет в блеклый розовый. Началась гроза. *** — Плохо, очень плохо. Это никуда не годится. — Один раз сбился всего, — понуро заметил Вольфганг, глядя куда-то под ноги. — Это просто лига, там даже не заметно. — Ты и на концерте будешь так говорить? «Успокойтесь, уважаемые зрители! Там что с лигой, что без лиги — все одно!». Так? Моцарт вздохнул и отвернулся к окну. Только что закончился третий час занятия: части произведения уже мешались в голове, окончания реприз путались, плечи болели, но оценки выше «можешь лучше» он так и не услышал. — Отвечай, — потребовал отец. — Нет. На концерте я правильно сыграю. — Тогда зачем сейчас издеваешься? — Прости. Вольфганг положил скрипку к плечу, готовясь играть, но стоило смычку коснуться струн, как отец снова начал: — Извиняться будешь перед публикой. Когда ты выступаешь? — Через неделю, — вздохнул Вольфганг, вновь убирая скрипку. Он ведь знал. Зачем спрашивал? — Не слышу понимания ситуации в твоем голосе. Ты представляешь, чтобы Антонио Сальери начал готовить оперу за неделю? — Нет… Нет, он бы раньше начал готовить. — Ты считаешь себя хуже? — Нет. — Тогда в чем дело? Воцарилась тишина. Моцарт поднял скрипку и вновь приготовился играть, когда отец прервал его: — И не делай такое лицо. Я знаю, что ты можешь играть нормально. Но почему-то не хочешь. — Да. Я знаю. Я могу. Скрипка снова завыла. *** Дом, в котором он прятался, принадлежал какому-то пахарю или вроде того. По крайней мере, когда Моцарт впервые зашел внутрь, какой-то мужчина плел косы из свежевыкопанного лука. Шея у него была толстая и сильная, крови много — Вольфганг чувствовал себя сытым даже после того, как потратил два часа на захоронение тела. Он не рискнул оставаться на нижнем этаже: мало ли, кто мог заглянуть и узнать его внешне. Чердак оказался местом более подходящим. Туда-то он отвел Сальери, заставив подняться по шатающейся лестнице. Потолок тут был невысокий, опорный столб удобно расходился в две стороны поддерживающими балками, к которым Моцарт ловко привязал чужие руки. Они оба молчали. Вольфганг не знал, что говорить, а Сальери… хотелось надеяться, что ему было стыдно. Скорее всего, он просто боялся. Закончив с веревками, Моцарт удовлетворенно кивнул, а затем отошел в сторону и упал на прикрытый простыней стог сена. Так последние полмесяца выглядела его кровать. Помимо кровати здесь почти ничего не было: пыль, старые бумажки, высушенная на зиму трава и разбросанные доски. Кусками старой ткани Вольфганг заделал все мельчайшие щели в крыше, чтобы солнце не могло проникнуть внутрь. Это должно было продлить его жалкое существование, пусть и ненадолго. Ему нужно было просуществовать всего лишь до возвращения Сальери. Что делать дальше, он все равно не придумал: в своей голове Вольфганг жестоко пытал его после встречи, затем убивал, а потом умирал сам под палящим солнцем. Вот только солнце палить отказывалось, а для пыток требовалось всколыхнуть внутреннюю злость, чего Сальери, естественно, не делал. Он грустно молчал. Это тоже в какой-то степени злило, но злило лишь потому, что делало Моцарта опять виновным. Нет, в этот раз он не мог быть виноват. Он не может быть виноват всегда. Тишина давила на барабанные перепонки. Сальери дышал, хрипловато и напряженно. Его сердце билось непривычно для слуха, по-человечески — за две недели Моцарт почти отвык от этого звука. Иногда Сальери шумно втягивал носом воздух или кашлял. Это раздражало сильнее всего — простуда делала его жалким. Вольфганг не собирался жалеть. Прошло несколько часов или десять минут — он был не очень хорош в чувстве времени. Моцарт почувствовал вопрос за мгновение до вопроса: пульс чуть ускорился, губы раскрылись, воздух втянулся в лёгкие, и Сальери произнес: — Значит, вы живы? — Хотели, чтобы я умер? — тут же огрызнулся Моцарт. Ярость закрутилась внутри колючим комком. Да, вот так. Злись, маленький зверенок, заставь его жалеть, заставь его покаяться за предательство. — Нет. Но… я скорбел по вам. — Даже вернулись по такому поводу. Чтобы поковырять любовно свою скорбь. Умница, зверёнок. Сальери пропустил мимо ушей его колкость и продолжил: — Я хотел помолиться за вас. Подозревал, что это может быть ловушка. Но я не мог позволить, чтобы за вашу душу… — Это не была ловушка! — выкрикнул Моцарт, вскакивая на ноги. — Мир не крутится вокруг вас! — Зачем же тогда… — Подумайте головой. Вспомните, что я говорил, если хоть когда-нибудь слушали! Он не слушал. О, ему было все равно, Сальери просто посмеивался, ожидая момента, когда сможет усыпить чужую бдительность и сбежать. Доставал из Моцарта слабости, страхи, искал точки воздействия. — Я вас ненавижу, — выпалил Моцарт, не дожидаясь ответа. — Вы понимаете это? Не знаю, зачем вы приехали, только я больше не собираюсь с вами возиться! Не после того, как вы взяли и… вы растоптали всё, что я делал! Вы мне всю душу вымотали своими… своим… Горло пронзила игла, и голос дрогнул. Низкое, поганое предательство даже от собственного тела. Он зарычал и схватил Сальери за грудки, но слова не шли в голову. Ударь. Ударь. Ударь. Вольфганг зажмурился. *** Затихли последние ноты и наступила тишина. Вольфганг с надеждой поднял глаза на отца, тот покачал головой. — Всю душу мне вымотал своими скрипами. Неужели сразу так нельзя? — Извини. В этот раз… нормально было? — Всяко лучше, чем пять раз до этого. Но не вздумай мне расслабляться! Вольфганг кивнул и попытался угомонить внутреннюю дрожь, но усталость давала о себе знать. Последние несколько дней после… после всего… он чувствовал каждую эмоцию обостренно. От солнца болели глаза, от криков внутри все сжималось, от шлепков по рукам — вспыхивала боль в кажой клеточке тела. Хуже всего был голод — не только по крови, но и… черт, какой-то другой, странный. Будто в груди была дыра, стремительно растущая и саднящая с каждым неосторожным словом. Будто она была там всегда, но только сейчас Вольфгангу стало тяжело с ней жить — сейчас она расширялась и грозила заглотить само его небьющееся сердце. — И ты доволен? — спросил Моцарт, чуть не прикусив себе язык. Отец хмыкнул. — Твоей игрой? У меня никаких нервов после нее не осталось. Поистине вызывающее эмоции исполнение. — Но я играл как мог, — возразил Моцарт. — Я не халтурил. — Если ты так «не халтурил», то мне становится страшно. — Нет, я старался! Правда старался! Наннерль учила это произведение больше месяца! — Мой сын теперь с девочкой себя будет сравнивать? — Я не сравниваю! — выпалил Моцарт. Руки затряслись. Голова будто стала ватной, внутри все похолодело. — Я просто хочу, — дрожащим от злобы голосом начал он, — чтобы ты хоть раз сказал мне, что я молодец. Скажи, что я молодец! Отец фыркнул, будто не замечая изменений в его состоянии. — Я бы каждый день говорил, что ты молодец… Если бы это было заслужено. — Это заслужено! — Сейчас? Ну, если для тебя заслужить — значит выпросить, то тогда ты молодец. Молодец, Вольфганг. — Нет, я… я ведь правда… Слезы затуманили взгляд. Вольфганг вдруг отчетливо услышал, как медленно, безразлично бухает сердце отца. Голод вспыхнул с новой силой. Сам не понимая, что делает, он шагнул навстречу… *** Вольфганг размахнулся и со всей силы ударил в живот. Тело согнулась с резким выдохом, Сальери зажмурился и застонал. — Что вы… В голове громко стучала искусственно разгоняемая кровь, мир вокруг плыл. Тело горело, как при жаре. Моцарт почувствовал, что качается на месте, пытаясь перехватить контроль над собственным телом, и едва ли у него получалось. Голос сорвался на рычание: — Я заставлю вас пожалеть. Вы будете страдать, как я страдал! Второй удар пришелся по рёбрам, но, так как бить Моцарт никогда не учился, кулак нелепо съехал в бок. Все внутри взбунтовалось, и он попробовал ударить снова. Черт, черт, черт. Сознание как в бреду рисовало проломленную грудную клетку, слабый крик, мольбы, извинения — но сил хватало разве что оставить слабые синяки — и то навряд ли. Сальери молчал. Молчал… Вольфганг зарычал гнусаво: — Я… я вспорю вам живот клыками. Огромную рану, вы слышали, слышали?! Я вас изувечу и залижу! И потом снова, и снова. Если понадобится, вы будете висеть тут вечно, как чертов Прометей! Дрожащими руками он попытался разорвать ткань, выругался и хлопнул себя по карманам. Нож оказался в правом. Ткань приятно треснула под лезвием, повисла по бокам, обрамляя нежный живот двумя рваными кулисами. Моцарт сжал нож крепче. Гул в его голове пульсировал, бормотал, шептал, и концентрировал внимание на этом беззащитном кусочке тела. Он слышал, как Сальери что-то говорит на фоне, но не мог разобрать слов. В голове гудела не кровь — сердце его, несмотря на старания, билось все медленнее. Гул походил на слова, множество слов разом. Моцарт схватился за голову. — Хватит! Тихо! Но голоса говорили с ним и использовали его интонации… *** — Скажи, что я молодец! — прокричал Вольфганг, замахиваясь для удара. — Скажи, что я молодец и ты любишь меня, скажи! Он хорошо услышал ответ — влажное чавканье и треск доламывающейся скрипки. Торчащие деревянные края почернели от впитанной крови. Вольфганг замахнулся снова и закричал, срываясь на визг: — Скажи, скажи, скажи! Ты меня любишь, скажи это вслух! Удар. Измученный корпус отвалился от грифа. Если слова и были — Вольфганг их не слышал, просто бил и повторял, как заведенный. Будто неведомая сила завладела его телом, и он не мог остановиться, пока заряд не кончится. Он уже не целился в части тела и не пытался услышать ответ, просто бил в красное и крепче сжимал скользкое от крови дерево. — Скажи, что любишь меня, пожалуйста, скажи, что любишь… *** Сердце остановилось, губы побледнели. Он больше не мог сохранять эту имитацию, не мог, несмотря на сытость. Тело все меньше принадлежало человеку, и все больше — монстру. Моцарт стиснул нож и поднес к мягкой плоти. Его колотило так, что лезвие не ложилось ровно, грозясь исполосовать тело от груди и до самых бедер. Некрасиво, но так заманчиво… Острый кончик все же оставил тоненькую царапину, углубил к концу, выдавил алую капельку, и следом — живот его жертвы болезненно поджался. Нутро среагировало на это зрелище приливом хищного удовольствия, настолько сильным — что Моцарт практически протрезвел. Нет. Нет, ему нужно отвести руку и… и выбросить этот нож. Сейчас же. Он всхлипнул, не в силах подчиняться собственной воле. — Сальери, я… Сальери… Мозг сдавило в черепной коробке. Сальери, вы любите меня? Вы любите меня? Вы любите меня? Вы любите меня, несмотря на то, что я постоянно ошибаюсь? Вы любите, видя, как я пытаюсь совладать с собой и раз за разом терплю поражение? Вы полюбите меня, если очень стараться? — Я вас ненавижу, — проскулил Моцарт, утыкаясь лбом в его плечо. — Я сделал все, что мог. Я больше не могу. Разве… разве этого недостаточно? Голоса в голове перешли с нашептывания на крик. Моцарт должен был сделать больше, нельзя ведь просто выпросить чужую любовь, верно? Нужно взять себя в руки, проявить терпение, подавить слабость и снова выйти на сцену. Как он смел надеяться, что очаровать Сальери будет так просто? Нет, это дерзость, кощунство. Он достаточно сильный чтобы… Он достаточно слабый. Чтобы все бросить как есть, и забрать желаемое силой. Пустить Сальери кровь тонкой струйкой, чтобы растянуть умирание. Пить его ртом, умывать в нем лицо, впитывать каждой клеточкой. Природа подарила этот новый, легкий путь, так зачем выбирать сложный? Вольфганг всхлипнул и послушно прижался губами к его шее. Перед смертью положено быть слабым и беспомощным, так зачем себя мучить? Клыки, схваченные той же дрожью, что и все тело, вжались в плоть, когда до слуха неожиданно долетело окончание фразы Сальери: — …вы не виноваты. Моцарт застыл прямо так, как стоял. Сальери, наконец заметив отклик на свою речь, осторожно повторил: — Вы не виноваты. В том, что полюбили меня. И в том, что… это не было взаимно. Не корите себя. Челюсть отмерла. Моцарт медленно закрыл рот, но не отстранился — лишь плотнее прижался губами к его шее. От Сальери пахло чем-то родным и спокойным, это почти перебивало жуткий зов крови в его венах. — Помните, мы с вами говорили об ошибках? — спросил Сальери мягко, как с душевнобольным. Голос звучал прямо у уха. Будто ничего этого не было, и они снова перенеслись в комнату с клавиром, было утро, они разговаривали, шторы надувались от свежего воздуха… Моцарт зажмурился. — Вы прекрасно играете. Вы п-прекрасно любите. И то, и другое ценно само по себе, даже если результат неидеален. Отпустите эту гонку, бросьте. Я вас очень ценю. Я… Я скучал по вам. — После того как бросили, — просипел Вольфганг. Слезы лились по его щекам. — После того, как… оставил вас. Да. Д-да. — Мне было плохо. — Я знаю. Мне жаль. Моцарт сморгнул слезы и потерся носом о чужую шею. Конечно, Сальери знает. Стоит ли вообще напоминать, если это не имеет никакого значения? — Я вас люблю, — зачем-то сказал Моцарт. — Я… — Сальери замялся, и в сердце вспыхнула маленькая нелепая надежда, но потом он продолжил: — Я был не прав. Когда говорил, что ваша любовь грешна. Наннерль говорила о вас, она открыла мне глаза. Послушайте, ведь вы… ведь вас держит это чувство, даёт силы бороться. Это часть света, пусть и странная — да, странная — но пути Господни неисповедимы. — Это единственное, что не даёт мне уйти во грех полностью, — прошептал Моцарт, все ещё не открывая глаз. — Я понял это, — вздохнул Сальери. — Мне не стоило называть это ошибкой. Но я испугался. — Испугались? Разве я угрожал вам чем-то? — Нет. Впрочем, с-скорее да. Но испугался я не угрозы с вашей стороны, — губы Сальери дрогнули. — Когда вы пытались… К-когда… О… черт… Сальери шумно выдохнул, сглотнул, и только тут Моцарт почувствовал, как он трясется. Тело покрывал пот, дыхание сбилось, лицо побледнело… Осознание ошпарило кипятком — и этого короткого момента хватило, чтобы с силой откинуть нож в сторону. Вольфганг убрал губы от его шеи, прислонился к плечу лбом, чтобы уменьшить ощущение опасности и прошептал: — Простите. — Да. Спа… спасибо. Несколько минут он пытался отдышаться, и Вольфганг чувствовал, как вместе с медленно приходящим в норму дыханием успокаивается внутреннее нечто, уступая ему бразды управления собственным разумом и телом. Если бы только это случилось раньше, всего на две недели раньше — возможно, они бы не прятались сейчас на чердаке чужого дома. Когда Сальери заговорил, Моцарт вдруг подумал, что это уже не нужно. Если ему было суждено умереть окончательно, он бы хотел стоять вот так в тишине до самой смерти. Но Сальери, тем не менее, заговорил: — Что бы вы не делали, я уехал не из-за вас. Понимаете, если вы сами творите со мной все эти…. порочные вещи… легко убеждать себя, что я здесь не при чем. Я думал, что избегаю греха как могу. Но как только вы дали мне немного свободы, то все изменилось, потому что… Громкий стук распахнутой двери сотряс воздух. Сальери замолчал. Вольфганг резко обернулся. Высокий силуэт мужчины блестнул вместе с молнией в проеме, позади него уже поднималась девушка. Моцарт панически отскочил в сторону и поклонился. — Герр Розенберг. Что бы он сейчас не сказал — было уже поздно. Смерть нашла его временное убежище. Все, что Моцарт сейчас мог — это добиться того, чтобы они оставили в живых хотя бы Сальери.