Ещё раз, без ошибок

Он хорошо помнил первый день траура. Шел дождь – мелкий, мерзкий, неспособный прибить к земле поднимаемую ветром пыль. На концерт он пришел, чувствуя, как тело облепляют дорожные пылинки – разумеется, невидимые со стороны. Зато повсюду мерещилась кровь: на руках, на белых манжетах, под ногтями, на языке. Стоило человеку пройти чуть ближе, чем обычно, и до Вольфганга доходил этот сладкий металлический запах. Он начинал оглядываться, озираться, проверять руками лицо и волосы – не может же быть, что плохо отмыл? Впивался в ладони ногтями, чтобы хоть немного прийти в себя – нет, пахнет не от него. Никто ничего не заподозрит. Очень кстати в его белой коже и неестественных замираниях люди видели симптомы глубокой скорби. “Скорбь” отражалась и на лице – это в висках пульсировала мигрень. Как ребенок, не до конца овладевший собственными конечностями, он едва контролировал новые способности: слышал слишком много, чувствовал слишком сильно, бесполезно тер глаза, пытаясь избавиться от наваждений. В другом конце зала обсуждали недавнее судебное разбирательство, в дверях вежливо спорили о каких-то музыкальных мелочах, возле сцены шептались о списке гостей… Имя “Сальери” прозвучало особенно четко. Вольфганг моргнул и поднял глаза. “Ты представляешь, чтобы Антонио Сальери начал готовить оперу за неделю?” Скрипнули зубы. Вместе с никем не озвученной фразой ему вновь почудился запах крови. Еще кое-что, к чему он не мог привыкнуть: эти приступы внезапной ярости. Можно было отдаться ей, но… Вольфганг уже отдался однажды, и воспоминание об этом сих пор сжимало горло ледяной хваткой. Сбежать от ярости было невозможно, только кружить вокруг мыслями, глядя завороженно, как хищная змея на своего укротителя. И теперь, когда Вольфганг обратил свой разум в сторону Сальери, каждое произнесенное в толпе имя царапало слух. “Сальери” “Сальери” Следом за именем появился он сам. Во рту болезненно кольнуло – удлинились клыки, Вольфганг простонал. Охотничий инстинкт гнал его вперед, десна уже пухли от непривычных манипуляций. Моцарт закрыл лицо руками: нет. Будь ярость оправданной, это имело бы хоть какой-то смысл, но сейчас – за что? За слова отца? Он мог бы поймать себе пьянчугу в подворотне или соблазнить молоденькую девушку, но почему-то Зверь усиливал это иррациональное раздражение, эту беспомощность, стыд непременно по отношению к Антонио Сальери. Он попытался отвлечься – не вышло. Попробовал выйти на воздух – застыл в дверях. Присутствие Сальери точно заперло его внутри комнаты, и можно было даже не оборачиваться – Вольфганг точно чувствовал его местонахождение. Вольфганг успел идентифицировать и запомнить его запах, тембр голоса, сердечный ритм…. Помешательство. Все события последних дней походили на помешательство. “Ты представляешь, чтобы Антонио Сальери начал готовить оперу за неделю?” Он едва досидел до своего выступления и на шатающихся ногах вышел к фортепиано. В висках болело. До слуха доносились обрывки чужих мыслей. Леопольд… вы слышали… такое горе… бедный мальчик… Разум Сальери присоединился к общему хору сожаления, и Вольфганга затошнило. Он поспешно положил руки на клавиатуру, взял первый аккорд и... Мысли Сальери стихли.

***

– Герр Розенберг. Моцарт встал и поклонился. Холодное, осклизлое чувство приближающегося конца плескалось изнутри, оседая слезами в горле и холодным потом на спине. Он не оборачивался, но внимательно слушал: дыхание Сальери, дыхание единственного живого существа в этом помещении, пусть хриплое, пусть взволнованно-учащенное, держало его в стабильном состоянии. – Вольфганг, – кивнул Розенберг. Из-за его спины вышла Аллоизия, и Моцарт машинально потер шею на месте старого укуса. По-настоящему древних вампиров нельзя было однозначно узнать в толпе – они маскировались, зачастую, даже более умело, чем птенцы. Вольфганг каждый раз старался подмечать эти мелочи и воспроизводить на себе: изменение зрачка на свету, изредка – имитация зевания или вздохов, потягивания, мелкие особенности мимики… И тем не менее, несмотря на все ухищрения, Аллоизия и Розенберг были далеки от людей. Что-то неуловимое в движениях лица и тела, в манере держаться, в интонациях и даже в запахе вызывало внутри сперва смутное подозрение, а затем – все более назревающий ужас. Они казались людьми, будучи скорее искусно вылепленными ожившими куклами. Может, сказывался возраст, может – необходимость все контролировать и осуществлять эти решения по умерщвлению вампиров. Только Вольфганг услышал, как закономерно поднимается тревога в теле Сальери. Аллоизия бросила на него холодный взгляд и спросила прямо, без приветствий: – Будем тянуть или решим все сразу? Вольфганг в смятении дернул плечом и опустил взгляд. Он убеждал себя и Сальери, что уже мертв, и все-таки смерть – настоящая смерть, уход в небытие – вызывали первобытный ужас. Моцарт знал, что не сможет сбежать. Даже один по-настоящем древний вампир справится с ним, что с маленьким котенком. Что уж говорить о двух каинитах против его неуравновешенного, голодного тельца. Аллоизия недовольно вздохнула. – Ты хочешь, чтобы мы за тобой гонялись? Прояви немного уважения, исход все равно предрешен. Она уставилась на него острым, немигающим взглядом, от которого Зверь внутри заскулил и потерял любую способность к сопротивлению. Гипноз. – Ко мне. Вольфганг задрожал. Ноги, скованные чем-то неведомым, сами собой сделали два шага вперед. Он всхлипнул и обнял себя руками, будто стремясь удержать тело на месте. Выходило плохо. – Давай быстрее. Упираясь ногами в поверхность пола он с усилием закрыл глаза. Аллоизия раздраженно фыркнула. – Прекрати. Еще шаг. Еще. Почти половина расстояния. Моцарта заколотило от паники. Он пытался вновь ухватиться за спасительный звук дыхания позади, но каждый раз, стоило распознать его среди множества отвлекающих шумов – скрип дома, гул ветра, шелест дождя – как его сбивала Аллоизия. – Хватит упрямиться, Вольф. Ты и так заставил нас бегать по всей Вене, оттягивая неизбежное. Ты просто упертый, трусливый мелкий птенчик, недоразумение, что тебя вообще обратили. Ноги подогнулись. Несколько быстрых шагов друг за другом заставили его потерять равновесие. После всего, что с ним произошло, уходить вот так – ощущалось как проигрыш. Не справился, не смог, не постарался достаточно – так какой теперь в этом смысл? Вольфганг крепко сжал кулаки и уже хотел сдаться, когда Розенберг вдруг проворчал: – Кончайте уже. Просто подойти к нему сама. Путы гипноза неожиданно отпустили тело, стук каблуков заставил его отшатнуться. Моцарт чуть не упал на пол. Когда он распахнул глаза, Аллоизия смотрела на него с жалостью. – Ты правда хочешь позориться перед смертью? – Я… Я… не хочу. Умирать. – Очень жаль, – безразлично хмыкнул Розенберг из-за спины. – Но об этом поздновато беспокоиться. На твоем счету три убийства и раскрытие сущности перед смертным. Даже закрой мы на это глаза – ты не справился с испытанием. Без должного контроля ты так и так потеряешь остатки человеческой личности. Считай, мы проявляем милосердие, убивая тебя раньше. Слезы подступили к глазам. Да, это наказание, как и их презрение, было абсолютно справедливым, но так еще больнее… – А Сальери? Его вы тоже убьете? – Он свидетель. Разве ты не собирался сделать это сам? Моцарт всхлипнул и покачал головой. – Ты ведешь себя как… – начала было злиться Аллоизия, но Розенберг остановил ее взмахом руки и сказал, глядя на Вольфганга: – Ты знаешь правила. Или ты его убьешь или мы. Вольфганг зажмурился и снова попытался прислушаться. Сальери дышал хрипло. Сердце билось в нем родным, привычным теплом, напоминая о том, кем когда-то был сам Вольфганг. В день, когда они встретились впервые, Сальери был единственным, кто слушал его музыку. Слушал, слышал и наслаждался, не ударяясь в пустую жалость и сочувствие. Сердце Сальери в тот волшебный момент билось быстрее, билось в такт сердцу Моцарта и его произведению. В нем не было презрения или осуждения, как пророчил отец, напротив – кажется, Сальери был единственным человеком, способным понять его по-настоящему. Они еще не успели друг другу представиться, но крохотная искорка любви уже проскользнула в воздухе. Вольфгангу этого было достаточно. Он наконец-то смог высечь любовь, и все, что оставалось – это не дать ей погаснуть… – Я… могу попрощаться с ним? – пробормотал Вольфганг без особой надежды. – Мы только поговорим, и… Я полностью ваш. Честно. – Ты и так нас вымотал! – возразила Аллоизия, но Розенберг лишь поморщился и махнул рукой: – Десять минут. Потом – полное повиновение. Вольфганг отрешенно кивнул и на ватных ногах развернулся к Сальери. Он заметил, как его лицо, напуганное, измученное, при взгляде на Моцарта приняло сочувствующую маску. Вольфганг устало выдохнул. Он подошел ближе и положил подбородок на чужое плечо. Рука Сальери, привязанная к балке, чуть дрогнула. – Маэстро, я… Он уже не пытался побороть слезы. “Простите, маэстро, я проиграл. Испортил вашу жизнь и мою, и, должно быть, ничего не держит вас рядом кроме жалости, которой я бессовестно пользуюсь, чтобы утешить себя в последние секунды”. Вольфганг кашлянул и вслух прошептал: – Вам не страшно умирать? – О, Вольф… – пробормотал Сальери, и Вольфганг с болью заметил, что голос его сел. – Всем страшно умирать. Это нормально. – Вы попадете в рай, – слабо улыбнулся Вольфганг. – Не знаю. Никто не знает. Быть может, вы попадете в рай скорее меня. – Нет. Я… Я не могу. Я вампир. Меня не существует для Господа. Я не могу получить прощения, что бы не делал. Да я и… не больно то много смог сделать. Сальери слегка наклонил голову. Вольфганг почувствовал, как его теплая щека касается собственной. – Глупости. – Нет, нет. Не глупости. Вы ничего не знаете. Вампиры – они потомки Каина. Это проклятие, которое передается… – Я знаю, слышал, – прохрипел Сальери. – Я в это не верю. Вольфганг замер на мгновение, сбитый с толку этим ответом. Как будто можно было так просто откреститься от правды, отказаться верить в нее и принимать. – Господь любит всех своих детей, – зашептал горячо Сальери. – Всех. Каждого. И вас, сколько бы вы не натворили. Эта любовь, она… витает в воздухе. Заполняет весь мир. Ее частичка есть в каждой живой душе – благодаря ней мы способны прощать и принимать чужие ошибки. – Но то, что я сделал… – Не важно. Покуда вы стремитесь к исправлению, это неважно. Вам нужно признать свои грехи, покаяться и отпустить их. Господь вас услышит и простит. – С-сальери, нет, – всхлипнул Вольфганг. Сальери не понимал, совсем не понимал. Вольфганг обхватил его руками, проталкивая пальцы между спиной и деревянным столбом. От объятий колотить стало меньше. Жаль, что Сальери, связанный, не мог обнять его в ответ. – Помолитесь, и вам станет легче, – прошептал Сальери. – Что-то я не заметил, чтобы вам последний раз было легче, – неожиданно для самого себя съязвил Вольфганг и тут же осекся, уставившись в пол: – Извините. Сальери замолчал. Сердце медитативно стучало в груди, и Вольфганг мог бы слушать его долго. Вечно. Но темп вдруг начал ускоряться, будто предвещая что-то важное. Вольфганг поднял глаза за секунду до того, как Сальери начал говорить: – Знаете, тогда я был не прав. Когда решил, что Бог от меня отвернулся. Моцарт захлопал глазами. Кажется, это было не так важно сейчас, но как вообще определить, о чем может быть последний разговор? Сальери чуть улыбнулся: – Нет. Он никогда не уходил. Отвернулся я. Вольфганг невротически усмехнулся, а Сальери только прижался губами ближе к его виску, выдавливая хриплое: – Не смейтесь. Я возненавидел себя, посчитал ничтожным и недостойным. Мне не хватало духу себя простить. Даже… допустить возможность, что я все еще могу получить искупление. Он вздохнул, собираясь с мыслями, и продолжил: – Но потом я понял. В этом… нет, определенно есть частичка похоти, но все-таки она не главенствует. Мы с вами сформировали связь. Ее можно назвать порочной, если судить по писанию, но писание – слова, только форма для истины. Истина кроется в чувствах. А наши чувства не порочны. Разве может считаться порочным то, что помогает нам делать правильный выбор? То, что помогает двигаться к свету, то, что порождает искусство? Слова несовершенны, законы несовершенны, но стоит прислушаться к сердцу, и вы поймете – наши чувства не грех, а добродетель. Его слова путались в голове, не складываясь в единый смысл. Вольфганг слишком устал. Но, когда, Сальери отстранился, пытаясь поймать взгляд, увидеть реакцию – Вольфганг послушно на него посмотрел, наскоро выделяя главную мысль из его речи: – То есть… вы считаете, что Бог вас все еще любит? – Да. Да, конечно. И вас. – Меня? – обомлел Вольфганг. – После того, что я сделал? Разве это возможно, простить такое и продолжать любить? – Вольфганг… – Сальери слабо улыбнулся, борясь с приступом кашля. – Можно. Конечно можно, мы же люди. Я же вас люблю. Люблю. Оглушающий удар колокола – вот на что были похожи эти слова. Внутри все свело каким-то робким, недоверчивым восторгом, скорее напоминающим панику. – Вы меня… – он споткнулся и расширил глаза. – …Правда? Сальери кивнул. Их лица были так близко, что холодные, растрескавшиеся губы Вольфганга согревало живым дыханием. Он перевел взгляд чуть ниже, потом снова в глаза – господи, они улыбались. Сальери прошептал, почти касаясь его: – Я… пока не понимаю, что с этим делать, как относиться. Но знаю, что это не ошибка. Моцарт растерянно моргал, пытаясь обработать эту информацию, принять ее, поверить. На некоторое время он даже прекратил всхлипывать. Сальери тем временем говорил: – Когда я уехал, то долгое время не мог понять, что чувствую. Каждую ночь я ждал, что вы магическим образом объявитесь в моей комнате. Я представлял, как вы наблюдаете со стороны, сводя меня с ума деталями, как вмешиваетесь в сны. Эта мистификация дошла до того, что я уверовал, будто сыграв на фортепиано я призову вас к себе. И только когда вы скончались – вернее, когда об этом написали в газетах – я понял, что происходит. Сальери вдохнул и зашелся в приступе кашля, прежде чем продолжить: – Все это время я боялся себе признаться: ваши чувства взаимны. И высокие, и низкие. Пока я пытался с ними бороться, я мог винить во всем происходящем вас, но стоило немного поддаться… Боже. У меня было столько шансов сбежать, но я убеждал себя, что это невозможно по вашей вине, что все наше общение – исключительно ваша прихоть. И мне это неплохо удавалось. Ослаблять тиски все больше и больше, идти навстречу лишь слегка, чтобы не быть обвиненным в поддавках, наслаждаться вами ненароком. Но потом, той ночью… случился срыв. И вы отказались от своих ухаживаний. Что мне было делать? – Вы могли уйти, – прошептал Моцарт. – Не мог, в том-то и дело, – усмехнулся горько Сальери. – Ведь вы бы не пошли за мной! Я боялся, что так будет. Поэтому разыграл этот спектакль – чтобы задеть вас, вовлечь в эту игру заново. Убедил себя, что вы блефуете и не отпустите, пока не будете “доверять достаточно”. – И вы… притворялись, что вам со мной хорошо? Что вы передумали? Сальери отвел глаза. – Притворяться не пришлось. Но это было тяжело. Я чувствовал, что поступаю искренне, и меня это, конечно, пугало. Самовнушение накладывалось слой за слоем, и вся эта надуманная логика, все объяснение, становилось таким шатким, что любая мелочь могла меня вывести из равновесия. Сальери вздохнул: – Теперь вы понимаете, что со мной происходило и… Я хотел бы извиниться. Знаете, когда я понял, что врал, притворялся и намеренно причинял вам боль, когда понял, как вас исцеляет любовь, я подумал – неужели мы все делаем правильно? Неужели грешно будет не так, а иначе? – Если честно, мне все равно, – сказал Моцарт искренне. – Мне достаточно вашей любви. Я не хочу ничего другого, да и люди в большинстве своем терпеть меня не могут – я их понимаю. – Это тоже неправильно, – покачал головой Сальери. – Мне больно видеть, как вы бежите отовсюду. Вы отвергаете своих близких чтобы только не позволить им себя ранить, но… вас можно любить. Вы не прокляты, и мир не ополчился против вас. Позвольте себе простить свои прегрешения, двигайтесь дальше. И… вы поймете, что мир все еще вас любит. Бог все еще вас любит. Я не единственное, за что можно держаться. Вольфганг горько усмехнулся. В голове роились, пополняясь с каждой секундой, все его прегрешения. Маленькие, большие, катастрофические, они мешались в одно сводящее с ума марево и не давали сконцентрироваться на чем-то конкретном. Каждая из ошибок требовала, чтобы после нее он становился лучше, но вместо исправления – он сбивался с пути снова и снова. Силы кончились. Он был неисправим. Любая ненависть к нему была оправдана, это совершенно очевидно. – Я не могу, – вздохнул Вольфганг. – Что ж, нужно дать себе время и… Сальери споткнулся: времени у них не было. Был ли тогда вообще смысл что-то менять? Для чего? Скрасить последние секунды существования или понадеяться, что на том свете они будут счастливее? Пускай Моцарт проклят, и все же – кто знает, что ждет их за чертой. Его научили, что после обращения шансов нет – но научили такие же, как он, грешники. Сальери точно знал лучше. Сальери любил его. Разве это не значит, что для Вольфганга еще не все потеряно? – А если я… Сальери, если я и вправду помолюсь? – робко предложил Моцарт. – Извинюсь и… что там еще делают. – Это было бы прекрасно! – Только я не умею. Увидев его недоуменное лицо, Вольфганг поспешил исправиться: – Нет, я… понимаю, как. Но никогда не чувствовал ничего подобного тому, как вы это описываете. Никакого отклика. Я как был, так и остаюсь потом каким-то… жалким и беспомощным. – Ох, да, я понял, – кивнул Сальери. – Вам ведь тяжело отпускать ошибки, так вы ничего не почувствуете. И вы не доверяете Господу. И этому миру. И… Сальери сделал паузу, обдумывая что-то, а затем медленно проговорил: – Но вы можете все равно попробовать. Я буду рядом. Я… не священник, конечно, но попробую провести вас через молитву, чтобы вы поняли. Я буду говорить так, как обычно молюсь я, а вы можете повторять. Хорошо? Вольфганг кивнул. – Нужно встать на колени? – Это не обязательно, но… я думаю, да. Он отстранился и неловко потоптался на месте. Все это было дико и непривычно. Когда Вольфганг обернулся, чтобы проверить, смотрят ли Розенберг и Аллоизия, Сальери его остановил: – Забудьте пока, это неважно. Колени уперлись в твердые доски. Здесь, внизу, поддувал сквозняк, пахло пылью и немного тише доносилось чужое сердцебиение. Вольфганг взглянул вверх. Сальери стоял, раскинув связанные руки по сторонам, подобно спасителю, и смотрел на него мягко и ласково. Моцарт уткнулся лбом в чужое бедро и вздохнул. Молитва Сальери… это что-то очень личное, ведь так? Он сконцентрировался на голосе Сальери, отметая все вокруг. Умиротворенный, певучий, голос отзывался в сердце недавним “люблю”. Будто свет маяка в непроглядной ночи, он вел за собой и не давал разуму видеть ничего сверх необходимого. Смирение, благодарность, покаяние, просьба о спасении. Сколько бы ошибок он не делал, сколько не подводил ожидания, не ранил – Сальери все же вернулся к нему. Любовь Сальери не ставила условий, и если любовь Господа так же безусловна… Так тому и быть. Вольфганг поверит этому миру, если ему верит Сальери. Шепотом он повторял чужие слова, каялся в своих деяниях, и чувствовал, как боль в груди отпускает. В этот миг Сальери стал проводником между земным и небесным миром – маленькое, совсем крохотное человеческое звенышко на фоне могущественных сил природы. Сальери не боялся. Сальери позволял себе ошибаться и просить прощения, любить и не чувствовать за это вины, делать и не искать подтверждения. Так мало, и все же – больше, чем было дозволено Моцарту. Заключительное “аминь” прозвучало совсем без дрожи в голосе. Вольфганг замолчал и повел плечами, пытаясь понять, как он себя чувствует. Никакой особой радости или легкости – только его обычное тело. Но… что это было за тело! Будто обе его руки от кончиков пальцев и до самых плеч преобразились во что-то новое. Это не были те же руки, которые бесконечно опаздывали за метрономом, смазывали аккорды и не попадали по клавишам, нет – самые обычные руки. Сердце не сжималось болезненно от мысли о Сальери. Воспоминания об отце не накатывали тошнотой и не сковывали в тисках виски. Скорбь и чувство вины. Не более. Будто искусный портной подшил его тело и мысли ровно по контурам пусть не идеальной, но вполне человеческой души, отрезав разъедающую сознание боль, переварить которую Вольфганг был не в силах. Он медленно встал на ноги. – Господь вас простил, – сказал Сальери, но Моцарт и так это знал – ведь Сальери улыбался и смотрел на него с нежностью. – Я могу… – прошептал Моцарт. – Я могу… – Прошу вас. Вольфганг подался вперед. Губы скользнули по губам, нежность сковала лицо почти до онемения. Сальери тянулся к нему, насколько это было возможно, и это удивительное ощущение взаимности выдавливало из него все остатки слез – на этот раз от счастья. Лишь на небольшое мгновение Сальери отстранился, чтобы шепнуть: – Укусите меня, пожалуйста. В последний раз. Это приятно. Просить дважды не требовалось. Прислонившись к шее, Моцарт сделал небольшой надкус – аккуратный, почти безболезненный. Совсем не такой, какими он баловался раньше. Сальери выдохнул и блаженно запрокинул голову – красивый до невозможности в своей открытости. Сладкая нега заполнила тело с первого глотка. После второго Вольфганг прижался ближе и обхватил шею двумя руками. Под пальцами жадно пульсировала вена. Третий глоток замкнула счастливая улыбка. Вольфганг зализал рану одним движением и отстранился, как делал это раньше – с легким чувством голода и острым ощущением собственной влюбленности. Лишь тогда, обернувшись, он понял, что все это время Розенберг и Аллоизия наблюдали. Время вышло. Странное дело, но страх перед смертью совершенно пропал. Вольфганг выступил вперед, все еще дивясь тому, как спокойно и послушно его слушается тело, и объявил: – Я закончил. – Мы заметили, – ответила Аллоизия. Только по ее голосу Моцарт понял – она была крайне удивлена. Нет, даже ошарашена. Неужели их невинная нежность с Сальери могла произвести такое впечатление? – Что-то не так? – спросил Вольфганг, совершенно сбитый с толку. – Что? Нет. Нет, в смысле… – Аллоизия задохнулась словами, и снова начала: – Ты только что укусил его? Моцарт обернулся. Неосторожно оброненная свежая капля впиталась в чужой воротник алым кружочком. Он пожал плечами и кивнул. – Да. – Ты не мог его укусить. Ты не умеешь кусать, не доводя до смерти. – Иногда у меня получается. Повисла тишина. Вольфгангу вдруг стало катастрофически смешно. Он улыбнулся и подавил улыбку, затем снова, а после не выдержал и рассмеялся, чуть перебарщивая от нервов: – Я же говорил! Я говорил, что иногда у меня получалось. На прошлом испытании говорил, вам обоим. – Мало ли, что ты говорил, – вставил слово Розенберг. – Мы этого не видели. Если бы ты раньше… Он запнулся, а потом тяжело вздохнул, массируя виски. Сверхъестественно серое лицо разом будто состарилось лет на двадцать. Аллоизия хлопала глазами, переводя взгляд с Моцарта на Сальери, с Сальери на Розенберга и обратно на Моцарта. Вольфганг кашлянул. – И что теперь? Неохотно убирая руки от лица, Розеберг пояснил: – Мы не можем тебя убить. С того момента, как мы зафиксировали твой укус, ты больше не птенец. Ты полноправный вампир.

***

Дождь вскоре кончился, ветер утих. Тучи, затягивающие небо сплошным черным полотном, начали рассеиваться, и под ярким солнечным светом тут и там начала вспыхивать роса. Они вышли на крыльцо и вдохнули этот воздух – кристально чистый и кисловатый после дождя. Наполняя грудь, воздух будто приподнимал над землей – и они оба чувствовали себя совсем легкими. – Мы бы могли начать все заново, – сказал Сальери. – С момента, когда вы пытались меня поцеловать. Вольфганг печально улыбнулся. – Нет, это… не выйдет. Я же мертв официально, вы помните? Мне нужно будет уйти в тень лет на десять-двадцать. Многому научиться. Влиться в общество каинитов – без этого никак. Вольфганг взглянул на него и понял по лицу – Сальери это осознавал, но надеялся, что вместе они смогут что-нибудь сделать. Моцарт улыбнулся краешком губ: – Нам повезло, что я смог не убить вас, но все-таки… Я до сих пор плохо себя контролирую. Это опасно для вас. И… Я сам не хочу вам навредить. – Мы бы справились, – без особой надежды протянул Сальери, но Вольфганг отрезал: – Нет. Навряд ли. Сальери, я люблю вас больше, чем что угодно в этом мире, но именно поэтому мне стоит уйти. – Раньше вы говорили иначе. Вольфганг рассмеялся и поцеловал его. Удивительное, ничем не передаваемое чувство ответной нежности – о, он будет очень скучать. Сальери обнял его и крепко прижал к себе, сливаясь в одну, трепещущую от любви фигуру. – Я буду заглядывать к вам, если вы не против, – выдохнул, наконец, Вольфганг. – Это запрещено, но мне плевать. В конце концов, они вас не убили. Уж не знаю, почему, но это тоже нарушение. – Заглядывайте чаще, пожалуйста. – Хорошо. Я постараюсь. – Если вам нужна будет помощь или поддержка… – Обязательно. А вы, если поймете, что не можете больше ждать – поставьте на окно розу. Я обращу внимание и приду. – Тогда мне придется разбить розовый сад, – улыбнулся Сальери. Вольфганг фыркнул и отвернулся от этой глупой шутки, чувствуя, как улыбка пересиливает его самообладание, а щеки покрываются румянцем. Разъединяться не хотелось, но солнце разгоралось все опаснее. Сальери вдруг подвинулся, и Вольфганг запоздало понял, что он пытается повернуться к солнцу спиной – чтобы заслонить своей тенью. – Может, сбежим в Италию? – Вы все проблемы так решаете? Сальери проигнорировал его остроту. – Я был в Риме, Милане, Флоренции. Вам понравилась бы Флоренция. Это колыбель ренессанса: галереи, мосты, храмы, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Данте Алигьери… – Хорошо сохранились. Они вампиры? Сальери рассмеялся. – Почти. Его попытки переубедить звучали чрезвычайно трогательно, и больше всего, конечно, убеждал сам факт: Сальери хочет быть рядом. Вольфганг вздохнул: – Не смотрите, что я так отшучиваюсь. Я хотел бы, очень хотел, но когда говоришь об этом вслух – становится тяжелее отказаться. Боже, я впервые в жизни так себе отказываю – вы вообще представляете, как это тяжело? Хватит меня искушать! Ветерок разрушал остатки облаков и сбивал росу с высокой травы. Птицы поднимались кучными стаями, печально кричали и улетали на юг. Хотелось надеяться, что расстаться им двоим придется ненадолго.