Ещё раз, без ошибок

Пережитые холод, кровопотеря и стресс сказались на здоровье. Следующие три недели Сальери пролежал с пневмонией. Его бил озноб и сотрясал кашель, а потому сложно было сказать, заходил ли к нему Вольфганг. В те недолгие моменты, когда жар утихал, и ему удавалось заснуть, Сальери снились дивные, солнечные дни: в них они с Вольфгангом перемещались по всей Европе, украткой держались за руки в каретах, посещали мессы, концерты, оперы и неизменно возвращались домой вместе. Просыпаясь, он еще долго испытывал нежность – вполне вероятно, впрочем, вызванную усилившимся жаром или слабостью в теле. Он гадал, бывает ли в его комнате Моцарт. Смотрит ли на него украдкой, волнуется ли, может, размышляет, как незаметно от приходящего врача оставить записку или письмо. Однажды ему привиделось почти как наяву: благоухали фруктовые деревья, лицо обдувал теплый воздух и вдруг – к губам прикоснулись чужие губы. Сальери не смог вытолкнуть сознание из сна, а когда очнулся часом позже – в доме никого не было. Реальность это была или наваждение – сказать сложно. Только пришедший на другое утро лечащий врач громко подивился: оставшиеся от кровопускания раны за ночь затянулись кожей, как ни в чем не бывало. Лишь на четвертую неделю Сальери стало чуть лучше. Он уже мог встать и налить себе воды, хотя все еще боялся отпускать сиделку – состояние могло вновь ухудшиться в любой момент. Почти беззвездной ночью, когда болезнь едва перестала мучить его всеми возможными способами, Сальери вдруг услышал в коридоре тихий стук каблуков. Для врача было уже поздно. Он с усилием сел в кровати. Сердце забилось с надеждой. – Вольфганг? – спросил он громким шепотом. Шаги замерли, а затем развернулись в его сторону. Секунду спустя – дверь распахнулась. На пороге стояла Аллоизия. Сальери испуганно втянул воздух, когда она в короткое мгновение переместилась ближе и склонилась над его лицом. – Доброй ночи. – Вы пришли, чтобы меня убить? – спросил он уставшим голосом. Над его смертной душой только перестала дышать перспектива скончаться от пневмонии. В последнее время смерть слишком часто стала появляться в его жизни. – Я похожа на умалишенную? – оскалилась она. – Нет, Сальери. Вы нужны нам на земле. Сальери вопросительно поднял брови, на что Аллоизия не обратила решительно никакого внимания, своевольно хватая подбородок и оголяя его шею. – Скажите мне, герр Сальери, – пропела она, глядя, как зачарованная, на бьющуюся под пальцем вену, – Как вышло, что простой человек, вроде вас, смог удержать человеческую душу в буйном, бесхребетном создании, вроде Вольфа? Сколько вы были у него в плену? Год или около того? Кажется, понятия о человеческом времени у нее были весьма размытые. Сальери попытался ответить, но она посмотрела в глаза, и язык присох к небу. Аллоизия усмехнулась. – С его самообладанием, он должен был убить вас в первый же день. Я помню вас на том вечере, в комнате Леопольда – никто не держит жертву недобитой так долго. Что вы с ним делали, чтобы удержать? Говорили? Сальери сглотнул. Вот, кого он видел за дверью в ту злополучную ночь. Она склонилась к шее и протерла чем-то влажным – вода? Нет, спирт. Аллоизия подула, кожу обдало иголочками холода. Когда Сальери осознал, что она собирается делать, холод распространился и по его спине. – Нам нужны такие в наших рядах, Антонио Сальери, – промурлыкала она на ухо. – Я вас всему научу. Думаю, гипноз дастся особенно хорошо. Клыки впились глубоко, разрывая плоть до самого основания. Сальери вскрикнул и попытался схватиться за шею, но Аллоизия остановила руку с такой силой, какую едва ли может проявить взрослый человеческий мужчина. Он слабо застонал, ожидая привычного прилива удовольствия, приглушающего боль – но ничего не произошло. Кровь лишь выталкивалась из раны, тело стремительно холодело. В глазах начало темнеть. Уже теряя сознание, Сальери услышал ее последние слова: – Думаете, Вольфганг будет рад вас видеть? После этого все померкло.