MVP

      Сокджин с удовольствием хомячит любимые чипсы, которые ему сюда притащил Чимин. Тот в это время отпивает из стаканчика горячий кофе и морщится от того, как сильно в этот раз в кофейне переборщили с корицей.       — Он не заходил к тебе? — имеет в виду тренера Чимин, отвлекая тем временем Сокджина от похрустывания и вынуждая высунуть нос из пачки со снеками.       — Он общается исключительно с врачами. Ко мне заглянул единожды, чтобы буркнуть, мол, поговорим после выписки. — Чимин обводит недовольное, но имеющее тень странного выражения лицо соседа. — Хочет наверняка отчихвостить меня при всей команде, чтобы показать, какое я мудло.       Чимину впору закатывать глаза от упёртости Сокджина. Он, конечно, знал, что характер четверокурснику достался тяжёлый, видимо, когда Джин стоял в очереди за мягкостью, раздавали рядом пиво, и он отвлёкся.       — Спешу тебе напомнить, что это Ревьер тащил тебя на своём горбу в больницу, чтобы ты не помер от алкогольной интоксикации. — Сокджин многозначительно и зло прожигает Чимина взглядом, пока заталкивает чипсы за щёку. — Тебе не стоит так предвзято относиться к нему, Джин. Он не хочет нам ничего плохого.       — Конечно, он боится за подмоченную репутацию. — Естественно, они с ребятами уже рассказали всё Джину об ассоциациях волейбольных, о положении тренера и их счётчике грехов для деканата, который так и ждёт, чтобы распустить команду. Джина это, по всей видимости, не впечатлило.       — И за твою жизнь тоже, — продолжает давить Чимин, подперев пальцами скулу.       Сокджин смотрит со скепсисом, подвергая сомнению каждую произнесённую Чимином букву.       — Если ты думаешь, что старшие — это априори защита и забота о младших, то ты не хлебнул ещё в жизни от этих старших дерьма, Чимин. — Сокджин уставляется в пачку с чипсами и уделяет им всё своё внимание. — Я тебе изначально говорил: никому не доверяй. Никаким хёнам, никаким преподавателям. Никому. Порой даже своей семье нельзя доверять.       Это действительно так: Сокджин сказал ему эту ошеломляющую фразу, стоило Чимину переступить порог их комнаты в спортивном общежитие в середине первого для Чимина курса. Что это должно было значить, Чимин понял, но что это отражает для Джина — потёмки до сих пор. Может, это связано с тем, что Сокджин — полный сирота.       Он не хочет третировать душу соседа и потому лишь тихо вздыхает, отводя глаза, чтобы хлебнуть из стаканчика остывающего кофе. Задумывается о том, какие изменения претерпит их жизнь ещё с появлением в ней двух новых героев второго плана.       — Как там наш соседушка? — ухмыляется Сокджин, скомкав опустевшую шуршащую упаковку и бросив её прямо за кровать. Чимин лениво прослеживает его движения, прежде чем скривить губы.       Разговор с Чонгуком всё ещё не выходит из головы, всё ещё катается раздражением между зубов, грозясь выплеснуться вовсе. Чонгук его вывел из себя. Мало кто добивается такого исхода так скоро, но Чонгук, кажется, вознамерился побить все доступные ему рекорды, будь то Книга Гиннеса или его — Чимина — мозги и ощущение реальности.       — Ты тоже от него не в восторге, — гогочет Джин, переворачиваясь с бока на бок.       — Не то чтобы не в восторге. Своеобразный.       — Откровенно странный. — Сокджин сверкает глазами и ухмыляется аки настоящий дьявол. — И как планируешь с ним уживаться?       — Взаимное игнорирование, — бесстрастно отвечает Чимин, не дёрнув на лице даже мышцей.       Быть может, у него хорошие запасы самообладания, быть может, это из-за Тэхёна, помогшего сбросить ему напряжение вчера. Вспоминая о Тэхёне, Чимина затапливает стыдом: с утра на шее друга сверкал лиловый синяк, сразу же привлекающий внимание окружающих. Да ещё и в таком месте, где его уж никак не скроешь одеждой, особенно в такое тёплое время года. Чимину до боли в рёбрах стыдно, что он таким способом выместил раздражение на лучшем друге, укусил его, будто животное какое-то.       — Тэ где? — словно прочитав мысли Чимина, спрашивает Сокджин.       — Как обычно.       — Круглосуточный?       — Кинотеатр. Круглосуточный по средам, субботам и понедельникам. Кинотеатр по вторникам и четвергам.       — Точно, — кивает Джин, — как я мог забыть.       Перечисляя график работы Тэ, Чимин удивляется, как друг по-прежнему не иссох и как не бросил всё ещё волейбол, учитывая участившиеся тренировки. Чимину жаль Тэ, он просто гробит своё здоровье, но что поделать, если его маме нужно лечение?..       — Когда тебя выпишут? — отклоняется от ещё более угнетающих чем Чонгук тем он, выдёргивая и Сокджина из его размышлений.       — Послезавтра. Им что-то не понравилось в моих сердечных ритмах, — сморщивает тот нос, отводит от Чимина взгляд. — Сказали, посмотрят анализы и ЭКГ ещё завтра, а после отпустят с дальнейшими рекомендациями.       — Будет дерьмово, если ты пропил своё сердце, а не только печёнку, — хохочет Чимин, тут же получая подушкой по лицу.       — Ах ты, мелкий засранец!       Сокджин было хочет продолжить лупить его, как вдруг телефон Чимина поёт пришедшим сообщением. Не слушая бубнёж старшего, Чимин открывает уведомление и прикусывает тут же губу.       «Сходим в кино?»       Тэхён. Отпросился со смены?..       «После закрытия кинотеатра. Я договорился с киномехаником, он поставит нам фильм, который только с завтрашнего дня будет в прокате».       Чимин лучше бы поспал, конечно. А ещё Чимин чувствует угнетающую вину за всё, что произошло минувшим вечером. И Тэхён в последнее время такой уставший и занятой, что хрен куда выберется. Чимин — не сволочь на все сто процентов. Он любит Тэ как друга, он знает Тэ всю сознательную жизнь и дорожит им. Чонгук в этом плане прав: они действительно заботятся друг о друге, словно семья. И у Чимина не поворачивается язык отказаться от его предложения.       «Ок. Во сколько мне приходить?»       Чимин ненавидит смс и телефонные звонки. Единственные, с кем Чимин говорит по телефону дольше двадцати секунд собственного лимита — мама и Тэ. Отвечает коротко, холодно и быстро, но те, кто его знают давно, привыкли к такой манере, потому что Чимину проще и предпочтительнее говорить с глазу на глаз, ощущая, видя и слыша собеседника в живую. И никакой прелести он не видит в переписке, бездушный диалог из кодов, букв и чисел, он не имеет интонаций, у него нет взгляда, нет запаха.       «После одиннадцати».       Чимин так и оставляет сообщение неотвеченным, блокирует экран телефона.       — Что такое? Тэ-тэ на свиданочку позвал? — скалится ехидно Сокджин.       Многие про них шутят, и Чимина задевает, потому что это неправда. Они — друзья, а не ёбыри друг для друга.       — Если ты ещё раз заглянешь мне в телефон, — поднимает сощуренные глаза Чимин, — я сломаю тебе ногу, и придётся твоей тощей заднице лежать в больнице дольше пары дней, питаться их едой и никаких тебе пива и чипсов.       Глаза Сокджина оскорблённо округляются, он снова замахивается на Чимина подушкой, но тот решает в этот раз не делать старшему скидку, хватает декоративную такую же только зелёного цвета с кушетки для гостей и принимается отбиваться от четверокурсника.

×××

      До момента, когда им с Тэ нужно встретиться, ещё львиная доля времени, и Чимину до одури не хочется идти в общежитие. Лишь бы не пересекаться с Чонгуком. Тот вызывает в нём неконтролируемые всполохи ярости, негодования. Внутренняя гомофобия. Какие же заумные слова вызубрил. Козёл.       Чимин гневно шлёпает по мячику, чтобы тот, ударившись о паркет напольного покрытия, отскочил, врезался в стену, и оказался у Чимина над головой. Тот выставляет руки с правильно расположенными пальцами, выполняя приём сверху. Он оттачивает движение за движением, пальцы болят, внутренняя сторона ладони горит, когда Чимин бьёт по мячу. Раз за разом, пока краски спортзала не смешиваются перед взглядом.       Закончив с отработкой приёма, пусть сегодня спортивный зал и пустует без волейболистов, Чимин становится на подачу. Только замахивается, как замечает чьё-то присутствие боковым зрением, и всё же, подбросив мяч, неловко, скомкано бьёт по нему. Тот вяло едва ли перелетает через сетку, а Чимин поджимает досадливо губы. Сколько лет играет в волейбол, но подача по-прежнему дерьмовая.       — Слишком сильный замах, — раздаётся низкий голос позади — у выхода из зала. Чимин оборачивается, оттягивает липнущую к телу футболку, и оглядывает никого иного, как тренера. — Ты сильно замахиваешься, оттого твой сустав не выдерживает. Ты не можешь вложить необходимую силу в удар.       Чимин с придыханием от физической активности наблюдает за тем, как Ревьер, одетый в деловую рубашку и красивые классические брюки, преодолевает разделяющее их расстояние. Мужчина быстро закатывает рукава, заламывая идеально выглаженную ткань, берёт один из мячей, которые валяются вокруг, вытащенные Чимином из инвентарной, а после ухмыляется игроку. Щёки и подбородок Ревьера гладко выбриты, и это убавляет ему несколько лет.       Чимин заворожённо смотрит за тем, как Ревьер, едва ли напрягшись, подкидывает мячик. Вздымается рука тренера, и, словно бы с лёгкостью, он бьёт по круглому сине-жёлтому боку. Удар слышится хлёстким, громким, размашистым, мяч перелетает сетку и с хлопком сталкивается с паркетом в линии центра — недалеко от позиции сеттера.       — Ты размахиваешься и не успеваешь концентрировать мышцы на нужной силе удара. Вместо этого бей всем корпусом. — Ревьер прикасается к плечу Чимина, и того чуть сковывает спазмом. Тренер грубым движением пальцев как бы направляет половину туловища, показывая направление удара. — Попробуй. Не рукой, корпусом, Чимин.       Чимин, задыхаясь от вдруг накатившего, отходит от Ревьера на шаг, подхватывает мяч, лежащий неподалёку, и невысоко подкидывает его в воздух. Старается повторить движение, показанное тренером: не рукой, а целым боком, резко замирая, когда лопатка и плечевой сустав встанут в параллели, а после ладонью, сложенной «лодочкой» бьёт. Его внутренности взрываются восторгом, когда он слышит приятный, ровный и правильный шлепок подачи. Глаза расширяются, когда Чимин оборачивается к тренеру, сложившему руки на уровне паха.       — Не обольщайся. Нужно больше тренироваться, — выдыхает низко Ревьер, а по его лицу видно, что и сам тренер, тихо, но радуется даже такому маленькому успеху.       — Вы ходили куда-то? — рискует задать вопрос Чимин, видя нетипичный для любителя спортивного стиля облик.       — В деканат.       — По поводу Джина? — волнуется Чимин. Ревьер кивает. — И что они?.. Закроют команду?..       — Нет. — От этого Чимин с облегчением выдыхает и моргает, будто бы чувствуя, что тренер ещё не договорил. — Мы на испытательном сроке. Ещё один косяк — и волейбольную команду распустят. Университет не хочет никаких скандалов, а информация о Сокджине и так просочилась среди студентов.       Ожидаемо, у людей языки без костей.       — Чимин…       — Почему вы хотите именно нас? — выпаливает он, перебивая Ревьера. — Почему Чонгук здесь?       — Я не могу рассказать. Это личное. А причины, что я озвучил ранее, правдивы.       Чимин жуёт внутреннюю сторону щеки.       — Если мы снова провалимся даже под вашим началом, команду уберут, — задумчиво произносит он. — Ваша репутация будет испорчена. Нам-то…       — Вам плевать, я знаю, — моргает утвердительно Ревьер.       — Тогда почему?       — Каждый заслуживает возможность попробовать, испытать себя. Я не хочу идти в команду к зазнавшимся корейским спортсменам, которые будут кичиться, что популярный тренер из Штатов выбрал их за мастерство. Хочу взрастить команду, которая будет выдирать победу зубами, — взгляд его карих глаз встречается с Чиминовым. — Я вижу, что вы, парни, неплохие. И каждый пришёл сюда не просто так. За ростом, за спортом, за командой и друзьями. Вы просто упёртые засранцы, которые никогда не признаются, что волейбол вам дорог.       Чимин опускает взгляд. Тренер так о них думает?       — И я хочу, чтобы вы были искренними. А для этого придётся вас немного перестроить и верно направить.       — Вы верите в это? — уставляется снова на тренера он.       — Верю.       Чимин поджимает губы, судорожно размышляя. Ревьер — их шанс. Не просто шанс стать какой-никакой командой при университете. Шанс на надежду и изменения в жизни? Словно катализатор при никелировании, он, попав в раствор, позволяет им, кусочкам странного, непонятного, несуразного металла, покрыться слоем блестящего никеля, выглядеть и ощущать себя иначе. Чимин снова поднимает глаза на тренера и решительно выпрямляет плечи.       — Поговорите с Сокджином. Так, как сейчас говорили со мной. Вы для нас можете не просто тренером стать, а наставником. Знаю, это никому не всралось…       — Не выражайся, — строго одёргивает его тот.       — Простите, — машет Чимин рукой. — Так вот… оно вам и не надо. Но если вы хотите изменить отношение команды к спорту, сперва отыщите то, что так привлекло их сюда. Иначе так и будете биться в закрытые ставни.       Ревьер хмуро его осматривает, но кивает и ухмыляется. Ни слов благодарности, ни возмущения наглым поведением, тренер просто задумчиво чешет подбородок.       — Закрой за собой, — бросает он, развернувшись, чтобы уйти. А Чимин, ощущая какую-то взволнованную пульсацию в центре грудной клетки, подхватывает с пола мячик. У него есть ещё пару часов, прежде чем его из зала выгонит охранник, и так или иначе придётся идти в общежитие.

×××

      Попкорн сладкий, как Чимин любит, с редкими зёрнышками, полностью покрытыми карамелью, чтобы раскусить их приторную корочку и с удовольствием разыскивать в ведёрке похожие. Чимин любит карамелизированный. Фильм откровенно скучный; они вроде хотели посмотреть боевик, а в итоге уже час почти смотрят скучную драму ревностного собственника и его недалёкой девушки, просящей звёздочку с неба у мошенника, за которым идёт охота. Чимин вяло смотрит в экран, пережёвывая найденное карамелизированное зёрнышко, пока Тэхён сёрбает из трубочки разбавленную водой колу.       — Ты сам не свой, — голос Тэ привлекает внимание Чимина, вынуждая отвернуться от дешёвых спецэффектов. — С момента, как нас застали.       Громкость фильма порой оглушает, и Чимин морщится. И не только от усиленных намеренно гулом взрывов, а от того, что Тэ снова заводит эту тему.       — Всё нормально. Он не станет никому рассказывать, а это всё, что я хотел от него узнать.       Тэ смотрит недоверчиво, окидывает Чимина с головы до ног, концентрируясь на лице, где синие отсветы фильма искажают черты и делают их заметно острее. Чимин уставляется в экран, продолжая думать; каждый раз всем нужно коснуться темы Чонгука, будто тот пуп земли, и это выводит из себя. Он сюда пришёл Чонгука обсуждать?       — Ты чаще стал выходить из себя, — тихо продолжает Тэ. — У вас точно не было драки?..       Чимин не хочет рассказывать. Не хочет объяснять, какой болью отзывались чужие упрёки внутри уже после того, как первая волна схлынула. Его выставили обманщиком, геем, не слушая ничего. И Чимин не станет доказывать обратного, если Чонгуку так угодно. И всё равно неприятное облако внутри отказывается рассеиваться.       — Всё в норме.       — Он сказал тебе нечто обидное, — Тэ не отстаёт, придвигается ближе, но резко обернувшись к нему, Чимин остывает тут же, заметив синяк, оставленный им.       Протягивает руку и виновато тычет подушечками пальцев в след, Тэ морщит нос и зажмуривает один глаз.       — Мне жаль.       — Всё нормально.       — Мы оба придурки, да? — усмехается горько Чимин, положив ладонь на шею друга и слегка прихлопнув.       — Есть такое.       Они молча сидят; Тэхён тихо и осторожно дотрагивается до костяшек Чимина, отчего тот сразу же убирает руку. Он не противится прикосновениям лучшего друга, но отчётливо чувствует, какой подтекст они несут — просто дружеские касания, те, что приносят им облегчение или те, что вызывают сомнения и панику в душе, когда Тэхён касается его слишком мягко и неловко. Ему странно становится тут же, Чимин отворачивается к огромному экрану кинозала, показывая этим, что якобы увлечён фильмом. Тэ улыбается грустно, а после, тут же сметя это выражение, расслабляет лицо и укладывает всклокоченную голову с кудрями на плечо Чимину. У того ворочается что-то внутри.       Они… правда выглядят как пара педиков, что ли?.. От этого хочется смахнуть с себя все прикосновения. Но это ведь Тэ, они дотрагиваются друг до друга постоянно и неосознанно — руки, плечи, обхватить за пояс, здороваясь, подвинуть, сжав руками талию, хлопнуть по коленке и приобнять на эмоциях. Они… не такие. Тэхён сопит на плече Чимина, уже уснувший почти, его длинные ресницы закрывают карие глаза.       — Мне тоже не особо нравится этот Чонгук, но тебе с ним жить в одной комнате долгое время, — доносится до слуха Чимина уставший голос. — Хотя бы не конфликтуй. Он откровенно странный, сам ведь сказал. Если невмоготу — приходи к нам в блок. Постелим на диване.       Чимин устало вздыхает. Накидывает капюшон худи на голову — сегодня ночь выдаётся прохладной — и пытается закрыть им лицо. Чонгук, Чонгук, Чонгук, он словно вихрем ворвался в жизнь Чимина. Чонгук играет в их команде, он на каждой тренировке. Чонгук лежит на полу их общей комнаты, спит в кровати напротив Чиминовой, новой, принесённой комендантом, согнув ногу, отчего ткань его белья обтягивает крепкую задницу, всегда только спиной ко всем и лицом к стене. И его широкая спина — первое, что Чимин видит, просыпаясь. Чонгук — из уст друзей и сокомандников, хотя этот самый засранец тут всего ничего.       Чонгук — как его персональное проклятье.       — Ага, — вымученно выдыхает Чимин, но Тэхён его уже не слышит: самозабвенно пускает слюни на худи, уснув слишком уставший от обилия смен, слегка сжимает манжету его рукава, кончиками пальцев дотрагиваясь до кожи.       Чимин вздыхает. Когда-нибудь сведёт себя в могилу, хотя знает, что мать Чимина может дать им безвозмездную помощь в финансовом плане или хотя бы занять на неопределённый срок. Сопротивляются, упрямые гордецы, хотя знают друг друга так давно. Чимин неловко, почти неощутимо поглаживает Тэхёна по кудрявым волосам.       — Просыпайся и пошли домой. Ты скоро умрёшь от недосыпа, — хрипло проговаривает Чимин, чувствуя, как хочет курить.       — Мы ещё не досмотрели.       — Посмотрим в следующий раз. Хочу, чтобы ты выспался, — стоит на своём Чимин, грубой заботой окутывая лучшего друга. — Иначе сам пойдёшь гулять на выходных.       Тэ что-то невнятное бурчит, но от плеча Чимина всё же отрывается.

×××

      Не спится. Даже сквозь потолок он чувствовал настойчивый взгляд звёзд, и сегодня они пялятся особенно сильно, словно отчего-то на Чонгука злятся, потому и сон не приходит, доводя до утомлённого раздражения. Чонгук раздражаться не любит. Любит засыпать до полуночи и рано вставать. А звёзды раздражают даже сейчас, когда он на грани окончания ночи приехал на возвышенность моста.       Чимина нет всю ночь, где его носит? Он, конечно, та ещё ехидна вредная, но чувство одиночества сильнее. За пару дней Чонгук привычно обосновался с соседствующими звуками, и без сопения Чимина становится трудно уснуть. Вот это Чонгук ненавидит больше всего — привязанность, которая наступает слишком быстро, привязанность, возникающая прожилками рядом с венами. Поэтому нет никого рядом с ним, потому что все, кто был прежде, прожилки разорвали без зазрения совести. А Чонгуку после пришлось выращивать их заново, себя взращивать по кускам без их привычек и голосов. Чимин тоже сегодня раздражает, потому что не пришёл, потому что его бытовых звуков не хватает, чтобы успокоиться.       Снимает шлем, вглядываясь в небо, упрямо пялится на звёзды, чтобы им тоже стало неловко, стоит, опершись о байк, установленный на подножку. Всё ещё холодно по ночам, так что на его плечи наброшена флисовая рубашка в клетку, но всё равно мурашью сковывает кожу даже на закрытых участках тела. Как если бы кто дотронулся до живота прохладными пальцами, гранича щекотку с издевательством, вынуждая мышцы напрягаться, вздрагивать, ускользая от контакта.       Чонгук шмыгает носом, когда ему становится слишком холодно. Выуживает из кармана рубашки почти сломанную, с треснувшей бумагой и повысыпавшимся табаком палочку. Чиркает неумеючи зажигалкой, потому что никогда не курил и не пробовал, но всё же умудряется подпалить кончик сигареты. Та лениво тлеет и показывает ему оранжевый свет недопламени. Тянет жжённым, гарью, и Чонгук морщится от сизой струйки, исходящей от тлеющего кончика. И это — не то. Чонгук стрельнул её у какого-то парня возле магазина, но, видимо, марка сигарет не та, которую курит Чимин. Это не тот шлейф, который тянет с ванной перед сном, где Чимин курит после душа, а затем оставляет дверь приоткрытой, вынуждая шлейф табака достигать их спальни. Это — не то, что нужно, чтобы успокоить тревогу.       И чего на нём так зациклился? И чего думает? Привязанность, давящая душу, образовавшаяся ошейником, хотя они почти и не говорили. Она сдавливает горло, грозит вдавить кадык в гортань, бесит Чонгука. Когда он думает о съедобных губах, которые пропитаны табачным вкусом, когда думает о том, что дыхание Чимина похоже на сердечный ритм, звук стабильный, самое то, чтобы засыпать. Бесит до агрессии и желании нервничать слишком сильно.       Сигарета дымит, Чонгук кашляет и отводит от себя её подальше. Нервничая, кидает на землю, едва ли на треть истлевшую, притаптывает подошвой кроссовки, хмуря брови. Невольно, не контролируя себя, щёлкает пальцами несколько раз. Он будет чувствовать себя тем ещё дерьмом из-за бессонной ночи.       Ему правда плевать, что там между Чимином и Тэхёном, какие проблемы внутри Пака темнятся. Или же нет? Разве думал бы, если было бы плевать? Чонгук тоже тот ещё лжец, тот ещё изворотливый лис, когда ему это необходимо. Он почему-то начинает зацикливаться на том, что Чимин его боится. Сигарета потушена, а звёзды, устав наблюдать за Чонгуком, засыпают; светлеет край неба.       Интересно, он у Тэхёна ночует?       Приподнимает сидушку мотоцикла и обнажает скрытый там ящик, выуживая то, что давно забрал себе из отцовского дома. Щёлкает экранчиком, вынуждая его ушко оттопыриться, включает, знающий, куда нажимать, камеру. Старенькую, на неё ещё записывали его первые шаги и первый волейбольный матч, направляет объектив в сторону рассвета, надеясь запечатлеть этот миг.       Они спят в одной кровати? Почему ему так трудно признать это существование? Чонгук ни за что не поверит, что Чимин так непроходимо слеп к тому, как смотрит на него Тэхён. По глазам много что можно узнать, а по влюблённым — всю душу прочесть. Тэхён себе кости выворачивает, а Чимин Чонгуку вдруг говорит, что между ними ничего нет. Чонгук зацикленный, он правда любит лезть не в своё дело, ему нравится копаться в чужих внутренностях, в чужих слабостях и силе, нравится выявлять чужие места для ударов. Чтобы после эффективнее обороняться. Чимин — потёмки, папка без названия, раздражающая его тем, что, чтобы войти, надо ввести пароль.       — Чимин.       Бесцельно, снимая рассвет, бессознательно выдыхает, потому что этой ночью на нём помешан.       Вот бы забраться под кожу, там всё так понятно и искренне, там не нужно догадываться, ты можешь разобрать по деталям и винтикам: в этот лоток косточки из ног и рёбра, в тот — печень и сердце, в этот — маленький — целую душу, она ведь весит всего двадцать один грамм. Чонгук помнит, как смотрел про эксперимент, где пытались взвешивать душу. Быть может, это всё бред, но у него укоренилось, что душа весит именно двадцать один грамм.       Вот бы проникнуть под кожу, найти червоточину сознания, скрутить её в жгутик и выкурить. Чонгук бы, наверное, впервые покурил с удовольствием, прочувствовал бы горечь, копящуюся на языке, сплюнул бы. Уничтожил, выжег бы из-под кожи, вылечивая недуги.       Он вздыхает и смеживает веки, те горят от недосыпа. Сохраняет запись — после надо будет скинуть на ноутбук, — чтобы следом схлопнуть ушко экранчика, а в последствии — бережно уложить обратно в ящик под сиденьем. Звёзды меркнут, а Чонгук сегодня точно не поспит. Это делает его малость вспыльчивым.

×××

      День отвратительный. Непонятки в душе травят, мудрят и крутят водовороты, Чимину от них случается приобрести морскую болезнь — от каждой мысли его тошнит. А всё потому, что мысли эти вертятся в определённой колее. Вокруг космического объекта инопланетного создания, вымораживающего Чимина даже на расстоянии. Он никак не успокоится, а молчание распирает изнутри повышенным давлением, Чимин ест себя чайной ложечкой, с аппетитом поглощает нервные клетки, доводя чувства до онемения. Он злится почти беспричинно: на воздух, на прохожих, оказавшихся сегодня слишком медлительными, на то, что ладони горят после отработки подачи и, кажется, он выбил палец — тот слегка припух. Раздражает цвет освещения в блоке и то, что его сигарет не оказалось в магазине — пришлось брать другие, а у тех дебильный привкус.       Чимину кажется, что он похож на ядерную бомбу: идёт обратный отсчёт до взрыва, копится химическая реакция, вот-вот рванёт. Он слышал, что плохо сдерживать, задавливать в себе эмоции, но Чимину некуда выбросить чувства, а волейбол сейчас почему-то не помогает.       Он достаёт противные толстые сигареты с белым фильтром из кармана, выуживает одну, ровно в тот же миг хлопает дверь блока, когда оранжевый огонёк у лица вспыхивает от кремниевой зажигалки. Начинает течь по языку в горло дым, и Чимин им затягивается. Он не включил свет, достаточно того, что пока ещё падает из окна, пусть солнце уже почти и село. Тянет дым снова и снова, стиснув фильтр губами, слышит, как к нему приближаются, и ядерная реакция замирает, затихает клацанье таймера перед взрывом. Он наблюдает за тем, как крепкая ладонь тянется к лицу и подцепляет сигарету пальцами, вынимая из его губ. Зло сразу же переводит на побеспокоившего взгляд.       — Да какого хуя? — вспыхивает Чимин моментально, глядя на спокойного, непробиваемого Чонгука. Рыбьи глаза смотрят за тлением огонька ровно секунду, а после Чонгук тушит сигарету в раковине.       — Я же сказал, что не позволю себя травить. И тебя тоже заодно спасу от рака лёгких.       — Твою мать, — сквозь зубы выдавливает заводящийся с полоборота сейчас Чимин, спускает ноги с подоконника, на котором сидел прежде, — ты не имеешь права указывать мне, что делать, ясно?       — Ты живёшь не один, — невозмутимо произносит Чонгук в ответ, обводит туманно подрагивающие плечи.       Чимин резво спрыгивает с подоконника, полыхая от злости, как чёртов горящий дом, до взрыва: три, два…       — Не смей так больше делать, — шипит Чимин. — Какого чёрта, Чонгук, а? Ты доебался до меня с курением, доебался с Тэхёном! Что ты творишь? Не кажется тебе, что ты слишком много на себя берёшь? Нет?       Чонгук продолжает смотреть.       — Ты сам заводил тему с Тэхёном, я тебя за язык не тянул. Надо было лучше прятаться. — Чимину хочется реально взорваться всполохами огня и унести эту самодовольную морду за собой в преисподнюю. Его щёки подло краснеют от гнева, когда подлетает к Чонгуку, хватая его за грудки.       — Ты не имеешь права мне указывать, давать советы и тому подобное дерьмо.       Чонгук вдруг уставляется прямо в центр его зрачков. Словно ждал взрыва, словно желал посмотреть на ядерный гриб, в который с минуты на минуту превратится его сосед и сокомандник. Губы изгибаются в ухмылке, блестит в последних солнечных лучах серьга в нижней.       — Я не указывал. Ты просто трус. Не можешь осознать, что тебе говорят, да? Не хватает смелости заглянуть в себя и сделать анализ эмоций?       Чимин округляет от бешенства глаза. Его ещё никогда не раздражали люди настолько. Ещё никогда Чимин не сдерживался от того, что хочет кому-то набить рожу. А самое обидное — Чонгук действительно говорит простые вещи, это Чимину не удаётся осознать его слова, впитать их, втемяшить в голову.       До взрыва: один… ноль.       Костяшки Чимина проезжаются по линии челюсти Чонгука, и голова того вздрагивает, но Чимин не ждёт, что кулак прилетит снизу. Беспощадно, безжалостно, отрезвляя, Чонгук заезжает ему в подбородок так, что Пак прокусывает язык и мычит. Но не сдаётся. Бьёт наотмашь, заряжает Чонгуку в лицо и шею. Они путаются в конечностях и валятся прямо на тот злосчастный пол, где недавно лежали в попытках найти коннект. Молотят друг друга кулаками, стонут, рычат от потуг одержать первенство. Чонгук… хохочет. Надрывно, дико, словно вырвался из клетки, когда Чимин седлает его бёдра, придавливая к полу. Кулак Чиминов врезается в его уголок губ, вынуждая тонкую кожу лопнуть, повредиться возле пирсинга, а кровь брызжет мгновенно. По его собственному виску стекает красная капелька, в воздухе отдаёт пылью и металлом.       Чимин замахивается, чтобы ударить Чонгука ещё раз, выплеснуть эмоции, выпустить непонимание и тревогу, просто раскрыть клетку, образовавшуюся из его собственных рёбер, дать себе свободно вздохнуть. И застывает, не донеся кулак до чужого испачканного киноварью лица, потому что Чонгук, уставившись на него мутным взглядом, улыбается. Во все тридцать два, скалит зубы с чуть выступающими передними, словно его не бьют, нет, ему преподносят подарок.       — Психопат… — хрипит без голоса Чимин, снова замахиваясь и вновь пытаясь ударить.       — Да пусть так, если тебе проще назвать меня психопатом, — хохочет Чонгук, запрокидывая голову. — Я ведь говорил, я не умею смотреть твоими глазами, я не знаю, что из себя представляю в твоих глазах, Чимин.       Чимина от собственного имени передёргивает, он бьёт Чонгука в скулу, но уже как-то ослабше. А тот после удара стискивает руку и прижимается кончиком носа, испачканного в крови, к его костяшкам, пугая Чимина.       — Давай, Чимин, — рокочет его тембр между ними. Даже не сопротивляется. — Давай! Come on!       — Ёбаный псих! — вскрикивает Чимин.       — Я ли один? — выдыхает Чонгук, хватая его сильнее за запястье. — Господи, сколько в тебе этого? — словно бы и голос становится мягче. — Сколько в тебе этого дерьма, там внутри? — мутные глаза с огромными зрачками, вблизи оказываются не чёрными, просто карими, просто тёмного оттенка, но всё такими же непроницаемыми, мертвецки почти ничего не отражающими. — Как славно было бы забраться в твою шкуру и выжечь всё это из тебя, как прижигают свежую рану, а?       Чимин вздрагивает и отшатывается. Сползает с Чонгука, отказываясь снова его бить. Не поможет, с ним не получится просто выместить эмоции. А Чонгук лежит дальше, силясь отдышаться и осторожно держась за ушибленные рёбра.       — Столько темноты в людях, правда, Чимин? Даже самые светлые всю жизнь живут со своими демонами. Я, наверное, дурак, если кого-то хочу спасти от них?       — Кого ты там хочешь спасти? — взбаламучивается Чимин, потихоньку поднимаясь на ноги. Колено ноет после неудачного падения.       — Я просто хочу, чтобы люди были искренними с собой.       — Ты говоришь загадками. Сука, — трёт лицо он руками и шипит, задев разбитую бровь.       — Я не умею по-другому.       Чимин замолкает, Чонгук лишь лежит дальше на полу. Опершись руками о спинку дивана, Пак разглядывает, какой погром они устроили. Чонгук продолжает держаться за рёбра, и он подходит ближе, чтобы подать руку. Агрессия иссякла, но не из-за драки, а из-за шока. Горечь выплеснулась с кровью, и Чимин лишь чувствует себя оглушённым, будто его ударили по голове. Хотя, быть может, так и было. Чонгук размыто смотрит на протянутую ему ладонь, моргает. Сперва осторожно касается подушечками, после обхватывает кисть целиком, чтобы встать. Их обоих пошатывает, когда Чимин отстраняется от соседа, ковыляет к верхнему ящику.       Чонгук просто прослеживает за ним, силясь остановить кровь из разбитой губы, а Чимин копошится в выуженной аптечке, отрывая вискозных салфеток. Хватает антисептик, прежде чем вернуться к Чонгуку, ставит бутылёк на спинку дивана, а салфетку, уже пропитанную резко пахнущей жидкостью, сжимает пальцами. Чонгук смотрит неотрывно, чуть склонив голову. Его футболка испачкана, воротник порван, волосы — всклокочены. И Чимин немного вздрагивает, предполагая, что выглядит не лучше.       Не решается. Не понимает, зачем вообще это собирался сделать. И всё же чуть дрожащие после драки пальцы тянет ближе к лицу с мёртвым нечитаемым взглядом. Чонгук наблюдает лениво за его движениями, слизывает капли с металлическим привкусом из уголка губ. А после Чимин касается его ранки салфеткой, пропитанной антисептиком. Прижимает, вызывая тихое шипение от боли, протирает и обрабатывает, чтобы кровь остановилась. Чонгук всё ещё наблюдает за ним в полном молчании, обводит мутным взглядом.       — Я больше не буду бесить тебя с темой Тэхёна, — раздаётся его внезапно притихший голос. И всего-то надо было отлупить засранца… — Не стану рисковать вновь своими рёбрами.       Чонгук потирает бок, которому хорошо досталось, а после, пока Чимин вытирает кровь из его ноздри, хватает вторую салфетку из кучки. Сбрызгивает антисептиком, чтобы поднести к брови Чимина. И что они делают? Почему делают? У Чимина нет ответов. Чонгук просто странный. А, быть может, они не сильно отличаются друг от друга, раз чудят в квадрате. Вынуждает шипеть Чонгука от каждой обработанной ссадины, Чимин же — молчит, как бы неловко длинными пальцами тот не тёр его лицо, очищая от крови.       — Какую марку сигарет ты куришь? — хрипло спрашивает он, вынуждая Чимин поднять взгляд.       Он собирает изгвазданные салфетки в кучку, чувствует, как щиплет повреждённую кожу от спирта и касаний воздуха. Скомкав всё в кулаке, останавливается.       — «Индиго».       Чонгук кивает сам себе и падает на диван, тут же поморщившись от боли в боку. Чимин устало приземляется на другой конец дивана и подбирает ноги под ягодицы, поджав пальцы. Ловит себя не просто на оглушённости, а на том, что ярость, тревога, недовольство и трудность в мыслях… исчезли. Гнев нашёл выход, усталость теперь накатывает на тело лёгкими волнами меланхолии. Чонгук смотрит за ним, и это почти даже не вызывает холодные мурашки по телу.       Они несколько минут сидят в полном молчании, прежде чем Чонгук выдаёт:       — Я жуть как хочу молочный коктейль.       Чимин поднимает на него взгляд и хочет было дёрнуть бровью, но не может — отекло от удара, напухло и саднит.       — Ты сейчас серьёзно? — хрипло спрашивает, на что Чонгук тычет в щёку языком изнутри, словно проверяет целость зубов.       — Я люблю молочные коктейли.       И снова повисает молчание. Чонгук пялится в пространство, сползая по дивану, Чимин мечтает провалиться сквозь него в ад. Зачем всё это? Они подрались, надо было разойтись в разные углы блока, чтобы всё это пережить. Выпустить опустошение и зализывать раны. И вместо этого Чимин обработал этому козлу все раны на лице, позволил коснуться своего и совершенно не в курсе, что именно двигало им в этот миг. А теперь изо всех сил борется с тем, чтобы не назвать ближайший круглосуточный магазинчик-кофейню, где это подают.       Борется и проигрывает.       Потому что встаёт с дивана и испытывающе смотрит на Чонгука, расплывшегося по дивану.       — Чего лежишь? — хрипит он, пока его обводят пустым взглядом. — Идём.       — Куда? — присаживается Чонгук.       — За молочным коктейлем, — ровно произносит Чимин и засовывает руки в карманы джинсов. Чонгук медленно, почти по-кошачьи моргает.

×××

      Над их головами звякает музыка ветров, когда оба выходят из кофейни двадцать четыре часа. Чонгук уже присосался к трубочке, втягивает в рот пенку с молочного коктейля, Чимин лишь бредёт куда-то, не зная, куда на самом деле податься. Чонгук ведёт себя так, словно это не они полчаса назад мутузили друг друга кулаками, самозабвенно пьёт коктейль, уставившись в стаканчик с трубочкой. Оглянувшись, Чимин хватает его за рукав ветровки, за которой тот скрыл порванную футболку, но не смог сокрыть следы драки на уже отекающем синяками лице, тащит через дорогу, словно маленького, а Чонгук буравит его в спину.       Лавочка принимает их холодом, едва светящий фонарь над головой привлекает полчище мошек, пусть на улице всё ещё прохладно. Чимин натягивает на голову лиловый капюшон худи, потому что мёрзнут уши, и садится он боком, чтобы оказаться спиной к Чонгуку, увлечённому своим коктейлем. Сам отсёрбывает клубничный, морщится — слишком сладко.       Чонгук вдруг, не произнося ни слова, протягивает ему руку с оттопыренным мизинцем, словно воздвигает над своей обороной белый флаг. Чимин смотрит скептично, прищурившись. И что это значит? Мысленный вопрос он повторяет вслух, а Чонгук продолжает держать руку, протянутую к нему.       — Предложение мира.       — Мир, дружба, жвачка? — усмехается Чимин.       — Я пришёл в эту команду играть, — тихо проговаривает Чонгук, кусая свою трубочку и задумчиво глядя в небо, — а не воевать. И даже если игроки вы посредственные, я не хочу конфликтовать. А, судя по всему, моё поведение для вас считывается как провокационное.       Чимин задумчиво молчит. Так и оставаться в конфронтации на постоянной основе или же пойти на уступки? Тем более, что Чонгук пообещал больше не касаться темы с Тэхёном, а это значит, что один из раздражителей исчезнет. Наверное, примириться с чужими странностями будет трудно, но не невозможно.       Чимин обхватывает своим мизинцем чужой, делая шаг навстречу.       — Странный у тебя способ подружиться, — хрипло усмехается Чимин, указывая на свою опухающую бровь.       — Ты первый полез в драку, — искоса на него поглядывает тот. — Я лишь хочу, чтобы мы жили мирно и без склок. Это бесполезная трата времени.       — В подружки набиваешься?       Чонгук буравит его нечитаемым взглядом с чуть приподнятыми бровями, пирсинг в одной ловит свет жёлтого фонаря.       — Будем красить друг другу ногти и делать эпиляцию?       — Упаси господи, — прыскает Чимин, обхватывая губами трубочку коктейля. Чонгук внимательно, словно впитывая кожей, следит за сменой его эмоций. — Ещё мне слухов о своей ориентации не хватало из-за того, что дома валяются восковые полоски.       Чонгук никак это не комментирует; Чимин же выпутывает мизинец из его хватки, снова наращивая дистанцию. Первый шуршит, усаживаясь на лавочке на манер Пака и закидывая на неё ноги. Чимин ненадолго замирает, когда голова Чонгука затылком опускается на его плечо.       — У тебя есть друзья в Аризоне? Я ни разу не видел, чтобы тебе кто-то звонил. — Не знает, чем заполнить тишину, он пока ещё к этому не готов, не приспособлен. Потому идёт проверенными человеческими путями.       — Они все остались там, где им место.       — В прошлом? — моргает Чимин. Он устал, от драки болит голова, так что повторяет позу Чонгука и запрокидывает свою голову ему на плечо.       — Им там место.       — Ты так жесток. Это ведь… друзья.       — Они были ими какое-то время, — трясёт Чонгук стаканчиком с пенкой, оставшейся на дне. Коктейль закончился, и Чимин протягивает ему свой; Чонгук молчаливо принимает.       — Для тебя друзья не имеют значения?       — Я же тебе не бесчувственная губка, — тихо произносит он, вынуждая Чимина прислушиваться более чутко к чужим интонациям. — Просто перестали ими быть.       Чимину хочется спросить почему, но он отчего-то не решается. Прокручивает все слова Чонгука, брошенные за последние пару часов, вспоминает их вспыхнувшую драку, всё-всё. И пока не может соотнести.       — А здесь?       — Что здесь? — Чонгук поднимает голову с плеча. — Снова задушевные разговоры.       — Тебя напрягает? Порой ты выглядишь и ощущаешься заинтересованным в общении, но так резко включаешь режим инкогнито, что меня это сбивает.       — Зачем тебе лезть в мои внутренности?       — Это не так. Я не лезу, — выуживает от нервов Чимин пачку «Индиго», купленную пару минут назад, но, ещё не достав сигарету, застывает. Думает несколько секунд, прежде чем убрать сигареты обратно в карман худи. Покурит потом, без Чонгука.       — Но ты задаешь вопросы, ведущие прямо туда.       — А ты такой таинственный boy, весь покрытый мраком, — фыркает Чимин, отстраняясь от чужого плеча. Зачем всё это? Не ясно. Чимину в эту ночь ничего не ясно.       — Это не так, — хмыкает Чонгук.       — Ты должен мне доверять, чтобы раскрыться? — оборачивается на него Чимин, глядит искоса. — Скажешь короночку всех бэд боев: «Тебе нужно держаться от меня подальше, детка».       Чимин заискивающе понижает голос, сощуриваясь и делая его более хриплым, пока Чонгук выравнивается на лавочке и спускает с неё ноги. Чимину становится смешно от этого сюра, в принципе, от всего этого разговора и вечера. Но смех сходит на нет, стоит Чонгуку приблизиться слишком. Его тёплые пальцы касаются Чиминовой щеки, скользят по линии челюсти, вынуждая его застыть, уставившись в мёртвый, пустой взгляд бездны напротив.       Чонгук подаётся вперёд, почти соприкасаясь с ним носами, словно бы хочет поцеловать.       — Тебе лучше держаться от меня подальше, bae, — выдыхает Чонгук, чуть смежив веки. Его и без того приятный низкий голос становится чистым бархатом, и по коже Чимина проскальзывает вдруг наэлектризованная дрожь, прокатывается по каждому позвонку, лишая ноги сил. Он… он сходит с ума и чувствует, что попал в подростковую мелодраму.       Потому что его язык горит, щёки колет от прикосновений чужого дыхания и в груди топит страхом внутренние органы от такой неожиданной близости. Чимин молится всем богам, лишь бы карикатурно не опустить взгляд на чужие губы.       — Иди к чёрту, — хрипит он тихо от недостатка воздуха, и Чонгук с усмешкой отстраняется, скользнув подушечками пальцев по подбородку.       А Чимин отбирает у него молочный коктейль, чтобы спрятать в глотках собственный шок и дико колотящееся сердце.

×××

      — И что это? — Ревьер вздёргивает бровь, когда Чимин и Чонгук, почему-то сегодня пришедшие вместе на утреннюю тренировку в отличие от прошлых разов, застывают перед ним.       Синяки, налившиеся за ночь на их лицах, служат неопровержимыми доказательствами вчерашнего побоища.       — Немного повздорили, — прочищает горло Чимин, стыдливо отводя взгляд.       Он ждёт выговора от тренера, криков, что он не может трогать его сына, тем более бить, чего угодно, но не этого:       — Чонгук, я не разрешаю тебе драться с моими игроками.       Чонгук закатывает свои рыбьи глаза и одёргивает майку, открывающую его смуглокожие крепкие руки с тату до плеча. Чимин остолбенело моргает.       — Он тебя доставал? — переводит внимание на Чимина Ревьер.       — Нет? — неуверенно тянет Чимин, приковывая взгляд ещё и Чонгука, отчего позвонки снова наэлектризовываются. — Я… первый затеял драку.       Чимин чешет шею под испытывающим взглядом тренера, Ревьер же складывает руки на груди.       — Я своего сына знаю. Он может. — Чонгук выразительно цокает языком, не глядя на него и засунув кисти в карманы шорт. — Ладно, раз вы такие массовики-затейники, что дня не можете выдержать без проблем, то затейте-ка график вашей недельной уборки зала после тренировок в качестве наказания, — это всё, что бросает тренер, прежде чем, дёрнув себя за свисток, отойти от них. — Я не понял, Урджу, это по-твоему верхний приём?! — уже вливается Ревьер обратно в тренировку, а Чимин бросает косой взгляд на невозмутимого Чонгука.       — Давай, не пялься, — подталкивает тот его, ладонью коснувшись поясницы, отчего там жжёт, — у тебя тоже дерьмовый верхний приём.       Чимин фыркает ему в лицо, сбрасывая с поясницы руку, а после встречается глазами с Тэ. И по выражению его лица понимает: их ждёт непростой разговор.