MVP

      Как только заканчивается тренировка, Тэхён ловит его у выхода из раздевалки. Тренировки у них распределены на вечерние и утренние, сегодня занималась команда непосредственно перед занятиями, и теперь им следует двигаться на пары. После душа Чимин чувствует себя воспрявшим, но, увидев Тэхёна, сразу же тушуется. Он не знает, как объяснить лучшему другу всё произошедшее между ними с Чонгуком, то, что они хорошенько помутузили друг друга, но в итоге пришли к какому-никакому компромиссу. Тэхён откидывает чёлку Чимина в сторону и осматривает припухшую часть лица с запёкшейся на коже кровью. Тот уворачивается от прикосновения и причёсывает чёлку обратно.       — Что вчера было? — хрипло спрашивает Тэ, пока Чимин торопливо шагает прочь из спортивного зала, в сторону выхода из корпуса.       — Повздорили, — кратко, ёмко, не желая распространяться о подробностях.       — Из-за чего?       — Тэ…       — Я хочу знать, почему он тебя избил. — Чимин вспыхивает от резкости тона прежде всегда спокойного как океан Тэхёна. Воззряется на него исподлобья и выдыхает через нос.       — Он меня не избивал, — давит Чимин его тоном. — Это я начал драку, потому что вышел из себя. Но мы всё решили полюбовно.       — Я не верю…       — На нём столько же синяков, — машет рукой Чимин, снова шагая в сторону выхода из корпуса.       Стоит им оказаться на улице, как их настигает мелкой весенней моросью, от которой Чимин тут же морщит нос и оглядывает свинцовое небо. Неожиданно испортившаяся погода не добавляет баллов этому дню.       — Тэхён, — вздыхает Чимин, когда друг угрюмо нагоняет его, — всё в норме. Зато мы выяснили отношения. Он сказал, что больше не будет затрагивать нас.       От «нас» Тэ чуть вздрагивает и как-то странно косится на Чимина, тот сразу же ощущает некую неловкость и передёргивает плечами.       — Точно всё хорошо? Я не позволю тебя обижать. Если нет, — распаляется он, размахивая руками, — если надо, я поменяюсь с тобой блоками или вообще…       — Тэ, — останавливается Чимин и хватает друга за плечо, тот уставляется рассеянно на него. — Я не девица в беде, я вполне взрослый парень, который способен справиться с проблемами во взаимоотношениях.       — Дракой? — устало вздыхает Тэхён.       — Это помогло, к удивлению, — пожимает плечами Чимин и, поправив на одном из них лямку рюкзака, шагает дальше. Тэхён следует за ним, лишь слегка вздохнув.       Занятия проходят рассеянно, сонливо. Чимин клюёт носом, уставший после тренировок, а Тэхён подозрительно помалкивает, что ему обычно не свойственно рядом с Чимином. А когда настаёт время обеда, он совсем погружается в размышления, так что даже хватает апельсиновый сок с подноса в кафетерии.       — Эй-эй, да что с тобой, — вздыхает Чимин, отбирая у друга стакан — у него жуткая аллергия на цитрусы, и от одного глотка Ким может уехать на карете скорой с отёком Квинке. — Куда твои мозги ускакали?       — Чёрт, — ругается Тэ, потирая переносицу, пока Чимин ставит на его поднос стакан обновлённого яблочного сока.       — Тебе нужно сократить количество смен, Тэ, я серьёзно. Ты скоро в воздухе растворишься.       — Дело не в усталости, — резко выдыхает тот.       — В чём же? — спрашивает он, выискивая взглядом более или менее свободный стол.       — С тех пор, как к нам перевёлся этот Чонгук, ты стал…       Чимин вздыхает и слегка хмурится. Замечает удачно наполовину пустой стол в середине зала и тащит Тэхёна туда.       — Каким? — выпаливает, когда они с лучшим другом опускаются друг напротив друга.       — Странным, — бурчит Тэхён, отводя взгляд. — Ты стал вспыльчивым. Другим.       — Всё нормально. Тебе не о чем беспокоиться. А вот я о твоём состоянии тревожусь.       Тэхён закатывает глаза, но его губы трогает лёгкая улыбка. Чимин уже собирается с аппетитом вонзить зубы в хот-дог, как вдруг улыбка Тэхёна меркнет по мере того, как рядом с Чимином кто-то опускается. Чимин, уже по пути откусывания хот-дога, оборачивается и разглядывает примостившегося человека. И, о кто бы удивился, Чонгук невозмутимо опускает поднос рядом с Чиминовым.       — Давно не виделись, — выдавливает Тэхён улыбку, оглядывая Чонгука с ног до головы, пока тот невозмутимо ставит перед собой миску с греческим салатом и чашку кофе.       — Ты тоже так в воздухе растворишься, если будешь мало есть, — прожёвывает Чимин хот-дог с аппетитом. Чонгук переводит на него взгляд и вздёргивает бровь.       Его лицо украшено синяками, как и Чиминово, так что это привлекает внимание любителей сплетен, обитающих в столовой. Губа Чонгука припухла, скула пестреет синяком, а под глазами — тёмные мешки.       — Я не могу много есть после тренировок.       — Странно, — жмёт плечом Чимин. Внезапно после драки его агрессия начала сходить на нет. Или это потому, что Чонгук только-только открыл рот.       Чимин снова откусывает булочку, как вдруг Чонгук касается его лица взглядом. Мёртвый туман в глазах его всё ещё вынуждает поёжиться. Взяв салфетку, он подносит руку к лицу Чимина, но внезапно останавливается, чтобы в следующую секунду перевести взор на застывшего Тэхёна. Он только что собирался вытереть Чимина?.. Тэхён как-то слишком сильно сжимает палочки для риса в кулаке, оглядывая их.       — У тебя соус по всему лицу, свинтус, — спокойно выдыхает Чонгук, и Чимин, фыркнув, выдёргивает из его пальцев, не добравшихся до его щеки, салфетку, принимаясь ожесточённо вытираться.       — Вы стали такими хорошими друзьями? — Чимин обращает к Тэхёну взгляд и приподнимает в изумлении брови.       — На пути к этому, — отвечает Чонгук, подпирая скулу пальцами. — Ты ведь не против? Помнишь наш уговор про накрашенные ногти и эпиляцию, Чимин-щи? — растягивает Чонгук губы, при этом не сводя взгляда с Тэхёна, стремительно бледнеющего. Друг тут же уставляется на Чимина.       — Заканчивай клоунаду, — бурчит тот себе под нос, вытирая рот от соуса.       — Ладно, как скажешь, — пожимает Чонгук плечами.       За их столом воцаряется давящее молчание. Пока Чонгук не нарушает его очередной репликой.       — А чего ты так ревностно реагируешь? — говорит он, прежде чем отправить сочный помидор в рот. — Или Чимин имеет право дружить лишь с тобой?       — Вы ещё подеритесь, чья это песочница, — хлёстко обрывает зарождающуюся ссору Чимин, отпивая сок. Апельсиновый, отобранный у Тэхёна, Чимин не очень его любит, потому морщится.       Чонгук, заметив, отнимает у него стакан и протягивает неначатую чашку с кофе. Моргнув, Чимин сомнительно принимает, сощуривается подозрительно на Чонгука, не понимая, что с ними со всеми сегодня происходит, однако тот невозмутимо пьёт апельсиновый сок, словно всё так и должно быть. Тэхён совсем смолкает напротив, и это тоже не даёт Чимину покоя. Внутри скребёт непонятностями, разрастающимися словно сорняк после хорошего дождя, но пока Чимину не достаёт проницательности понять всё лишь по чужому поведению. Тэхён выглядит злым, а Чонгук — натуральной, что-то задумавшей ехидной.       — Наши планы на выходные в силе? Я буду сегодня отпрашиваться с подработки, — косясь на Чонгука, спрашивает он.       — Конечно в силе. При условии, что ты хорошо выспишься.       Тэхён мрачно кивает. Чимину становится рядом с ними обоими не по себе, словно его сдавили в железных тисках, и теперь что один, что второй пытаются надавить на него, соревнуясь. От этого ощущение холодных мурашек вдоль позвоночника только усиливается. Хот-дог не лезет в горло от общей атмосферы гнёта и молчания, так что Чимин ограничивается кофе, пьёт мелкими глотками.       — У тебя хорошая подача, — обращается внезапно Чонгук к Тэхёну, и тот вздёргивает на него взгляд. — Но хромает уверенность. Ты словно постоянно сомневаешься. Это не пойдёт.       Тэхён сощуривается, и Чимин впервые видит его… таким.       — Спасибо, что подсказал, — почти шипит он, удивляя Чимина.       — Я ведь не в упрёк, — изгибает Чонгук бровь. — У нас скоро товарищеский матч, к его дате вы все должны хоть как-то вырасти. Иначе к чему все эти потуги?       — Мы все уже поняли, что ты крутой волейболист, — тянет Чимин косясь на Чонгука, и тот обращает свои рыбьи глаза к нему, буравит точками чёрных зрачков. — Тэ сегодня малость взвинчен, прекрати его доставать.       — Тебе нужно улучшать приём, — хмурится Чонгук. — Как ты можешь выступать либеро, если не берёшь около трети мячей за сет.       Чимин вздыхает. Желание дать Чонгуку в нос энергично возвращается в его тело вместе с нетерпеливым закатыванием глаз.       — Чонгук…       — Я серьёзно.       — Я тоже, — отставляет почти опустевшую чашку Чимин.       — Тебе не хватает обычного графика тренировок. Этого мало, чтобы довести твои навыки если не до совершенства, то хотя бы до приемлемого результата.       — Что ты мне предлагаешь тогда? — вспыхивает Чимин, пихая его в плечо. — Мне пойти умолять твоего отца тратить на меня времени больше, чем на всю команду? У него и так работы хватает.       — Я могу.       — Чего? — вздыхает с толикой раздражения Чимин.       — Я могу тебя потренировать. У меня сильные подачи, — Чимин удивлённо округляет глаза, — у меня сильные атаки. Ты можешь потренироваться принимать мои подачи, и тогда ничего не будет уже страшно.       — И зачем тебе это? — сощуривается Чимин. Чонгук вздыхает, буравит его усталым взглядом с сокрытым в нём туманом. Чимина всё ещё немного пугает мертвенность его радужек.       — Волейбол — командный вид спорта. Имея лишь одного сильного игрока, не справиться на должном уровне. И если я сильный, то я не могу опуститься до вашего уровня в игре, значит, вам придётся достигать приближённого ко мне. Ты — один из самых важных теневых игроков площадки. Буквально оплот обороны на земле, пока атакующие и блокирующие борются в воздухе, ты — их страховка.       Чимин застывает. Чонгук за последние дни, с тех пор как стал частью их команды, не говорил слишком много. А теперь Чимину кажется, что в его мёртвых глазах загораются зачатки оранжевого пламени эмоций. Сильных, но спрятанных эмоций.       — И тебе нужно стать опорой для команды. Если ты будешь страховать — блокирующие не будут бояться закрывать атаку, а другие — принимать опасные мячи. Так что твои навыки нужно развивать в первую очередь, — давит Чонгук пламенной речью так, что даже Тэхён наблюдает за ним с изумлением, но после быстро хмурится.       — Окей, ладно, — поднимает примирительно руки Чимин, отодвигаясь от Чонгука. — Как скажешь, помешанный фанатик.       — Я не помешанный, а ответственный, — моргает Чонгук. — Значит, каждый день мы будем тренироваться вдвоём, начиная с сегодняшнего.       Тэхён буравит их обоих взглядом, но… Чимин-то в принципе согласен с Чонгуком. И тот правда превосходный игрок, так что… грех отказываться, особенно, если предлагают сами. Ради волейбола можно потерпеть этого сварливого засранца. Он многозначительно переглядывается с Тэ и жмёт плечами, а друг в противовес — сильно и мрачно сжимает губы в единую полоску.

×××

      — Ваш хён дома! — громогласно раздаётся от входной двери, и Чимин лениво поднимает голову с дивана. Пасмурная погода давит на его мозг, в черепе пульсирует боль, так что в окно между занятиями Чимин решил спрятаться и поспать в блоке. Он сонливо моргает, осматривая Сокджина, шлёпающего по полу к нему.       — О неужели, причина моих седых волос вернулась, — зевает Чимин, сползая с нагретого места. Сокджин тут же обхватывает его за шею, сдавливает, чтобы костяшками пальцев почесать неприятно макушку.       — И где все? Почему меня не встречают с фанфарами, растяжкой и кегой пива? — деланно возмущается Джин, продолжая мучить бурчащего на него Чимина.       — Все на парах, чёрт бы тебя драл, — выкручивается он всё же из хватки и пихает Джина в бок, отчего тот охает и хватается за рёбра.       — Вот так и будь старшим, — вздыхает он, а дверь в блок раскрывается, впуская Хосока. Его каштановые волосы чуть влажные от противного моросящего дождя за пределами общежития.       Чимин силится проснуться, оттого шагает к электрочайнику, чтобы заварить себе чашку бодрящего. Нужно просыпаться и шлепать в мерзости пасмурного дождя на оставшиеся пары. И как Чонгук собирается сегодня заниматься, по такой-то погоде? Хотя… может, отменит их планы? Или перенесёт в зал?       — Я слышал, что вы с Чонгуком начистили друг другу рожи, а потом стали лучшими подружками? — усмехается Сокджин, падая на диван и любовно стискивая свой лоскутный плед.       Как маленький трётся о него щекой, вызывая у Хосока брезгливое выражение, он пихает Сокджина в бедро ногой, вынуждая почти свалиться с дивана.       — Ты мерзкий! Блин!       — Чонгук его постирал, — жмёт плечом Чимин. Он прекрасно слышал вопрос хёна, но хочется… проигнорировать.       И как долго их с Чонгуком взаимоотношения как сокомандников и соседей будут достоянием общественности? Чимина уже начинает клинить эта тема. Все словно бы помешались на новеньком, а Чимин случайно попал в этот водоворот-мясорубку без возможности вылезти обратно.       — Тэ доложил? — вспыхивает Пак, насыпая со звоном десертной ложки в любимую кружку кофе.       — Мне тоже завари, — хмыкает Сокджин. — Ну а кто ещё?..       — И мне, — просит Хосок, уже уставившийся в экран телефона. — Рикки пишет, что крыша течёт. Надо на чердак залезть и что-то подставить.       Чимину же хочется, чтобы разразился ливень с грозой и их всех смыло бы прочь из его личного пространства. Хмыкает, доставая ещё пару чашек и варганя кофе для старших.       — Вот пусть Рикки и лезет, — наставительно тычет в Хосоково плечо Джин. — Это дело для молодых.       — Правильно, пропил себе весь организм и спихиваешь все обязанности на хубэ, — цокает Чимин, заканчивая с кофе и подавая старшим их кружки. Немного выплёскивается на его ладонь, отчего Чимин шипит. — Надеюсь, что в этот раз без торжественного возвращения, Джин. Мы на волоске и на испытательном сроке.       — Будет обидно, если команду распустят даже до первого нормального товарищеского матча под началом Ревьера, — вздыхает Хосок, откладывая телефон и хватаясь за кружку с кофе.       — Какие вы зануды, — закатывает Джин глаза и откидывает голову на спинку дивана.       Его лицо вдруг приобретает оттенок задумчивого напряжения, но лишь на пару секунд, прежде чем Сокджин вернёт себе похуистическую непосредственность. Чимин следит за капитаном и ним, попивая кофе.       — Ладно, никаких тусовок без согласования с тренером, — ворчит старший, не глядя ни на кого из них. И всё же остаётся до предела недовольным всей ситуацией в принципе — Чимин почти чувствует эти вредные Сокджиновские флюиды.       Хосок закатывает глаза и отпивает почти полкружки в один глоток, пока Чимин цедит горячее осторожно.       — Чонгук предложил тренировать меня отдельно, — тихо говорит Чимин.       С Тэ он это обсудить не может — лучший друг слишком резко сегодня реагирует на Чонгука, но ему всё ещё не даёт покоя вопрос: для чего это Чонгуку? Он то отталкивает всех, то притягивает — но лишь Чимина. Он прямолинеен до опасной границы грубости, открыто заявляет, что игроки они — дерьмо. И не то чтобы Чимин с ним не согласен, однако сам факт того, насколько порой Чонгук странно себя ведёт… настораживает. Он то чудит, то говорит грамотные взвешенные вещи, то высокомерная скотина, то ведёт себя как маленький и присасывается к молочному коктейлю. Одно только то, что Чонгук задалбывает его противничеством курения, но спрашивает следом, какую марку Чимин предпочитает… Чимин чувствует себя так, словно его, психически здорового, запихнули в диспансер с неуравновешенными и настойчиво пытаются убедить: нормальные люди здесь, а ты — отличаешься, словно хотят свести с ума.       И если Чонгук задумал такое, у него, мать вашу, может получиться. Потому что Чимин чувствует: после выброса раздражения, скорее бывшего угнетением того, что они с Тэ оказались пойманными, напряжение, резкость Чонгука, всё это подвело Чимина к эмоциональному краю и вынудило взорваться. Сейчас он предельно спокоен и почти уравновешен, да только сомнения всё равно являются червоточиной сознания, путающей паутину нервных связей здравомыслия. В общем, Чимину просто нужно этим с кем-то поделиться.       — Это хорошо ведь? — неуверенно тянет Хоби, почёсывая плечо. — Ну, он классный игрок и мог бы правда тебя чему-то научить. И… это один из шагов к тому, чтобы вы больше не враждовали…       — Или шаг к новому побоищу, — лениво встревает Джин, дуя насмешливо губы. — Наш Чимин-и слишком вспыльчивый для таких натур, пробирающихся в головы и перестраивающих там тараканов.       Чимин хмурится. С одной стороны — прав Хосок. С другой — опасения, высказанные Сокджином, тоже имеют место в разуме Чимина. Но…       — Может, он хочет с тобой подружиться, но не знает как? — отпивает Хосок глоток кофе. — Просто… не умеет. И после драки решил попробовать наладить отношения.       Конечно, никто не знает из них, что Чонгук и без того уже воздвиг между ними белый флаг прошлой ночью, но Чимин и не горит желанием рассказывать, особенно, когда вспоминает, как близко к нему, пусть и в шутку, оказался тогда этот засранец.       Парни замолкают, каждый погружаясь в свою задумчивую туманность. Чимин размышляет о Чонгуке, что немного его корёжит — кажется, или этого парня стало слишком много в его жизни? Хосок кусает губу и перестукивает пальцами по чашке с кофе, а Сокджин посапывает с пледом на диване.       — Я, знаете, — прочищает Хоби горло, — думал, может, устроить вместо тусовки просто посиделки? Командой, в честь выписки Джина?       — Если там нет пива и девочек, не зовите меня, — мурлычет сонный Сокджин из глубины дивана.       — Чёрт, без пива и девочек, но ты должен быть! — шипит Хосок, снова пиная однокурсника ногой в бедро. — Мы… словно куски разного цвета и размера, а не команда. Как мы можем быть командой, если буквально не понимаем зачастую друг друга?.. Сан У не говорит с нами, первогодки сами по себе, второгодки — тоже. Мы как…       — Разномастные слишком, — кивает Чимин. Он понимает направление мыслей Хосока.       Хоби старается — стать хорошим капитаном, оправдать то, что на него возложено, не разочаровать тренера и себя. И Чимину нравится ход его мыслей, особенно после сказанного Чонгуком: команда — это механизм. Они должны дополнять друг друга, понимать друг друга, но как сделать это, если спортсмены не общаются.       — Я за, — поддерживает капитана он, и Хосок ему благодарно улыбается.       — Я думаю, ничего плохого, если я создам общий чат и мы там договоримся.       Чимин кивает, но поднимается спешно на ноги, помня о том, что у него ещё две пары впереди. И занятия. Тренировка с Чонгуком. Они такие… странные. Посторонние бы точно не поняли, что между ними творится, но неудивительно — Чимин и сам до конца не в состоянии понять.

×××

      Дождь, слава богу, прекращается, и Чимин плетётся по территории кампуса, думая, как бы ему связаться с Чонгуком. Ждать самому? Идти в общежитие?.. В итоге выбирает второй вариант, так что энергично шагает в сторону корпуса, где то расположено, преодолевая небольшую территорию, разделяющую университет, спортивные залы для разных команд и само общежитие. Погода всё ещё отвратительная, смурная, и Чимин ёжится в своём худи, стараясь глубже натянуть капюшон.       Комната встречает его тишиной и темнотой — из-за пасмурности темнеет раньше, так что Чимин шагает, угрюмо осматривая серое пространство общей комнаты. Заглядывает в спальню — там лишь Сокджин, тихо храпящий в подушку, забив на занятия, в ванной — никого, и Чимин кусает губу, сбрасывая толстовку. Он садится на унитаз и прикрывает за собой дверь ногой, чтобы торопливо, будто снова прячется в пятнадцать от мамы, прикурить сигарету. И тут, словно назло, начинает разрываться трелью стандартного звонка его смартфон. Прикусив фильтр, торопливо отвечает на звонок с неизвестного.       — Захвати полотенце и выходи, — телефонная связь искажает голос, но этого засранца не вышло бы не узнать.       — И тебе не хворать, — хмыкает Чимин, втягивая сигаретный дым через зажатый в губах фильтр. — Буду через семь минут.       — Докуривай быстрее и почисть зубы. — Чимин закатывает глаза. — Потому что со мной ты курить не будешь, помнишь?       — Чёртов тиран, — бубнит Чимин, стягивая джинсы и бросая их на пол в ванной.        — Я всё слышу, — вздыхает Чонгук на том конце. — Так что шевели задницей, bae.       Чимин вздрагивает от того же обращения, что и вчера, нахмуривается, но не успевает ничего ответить, так как Чонгук уже прервал звонок. Он бегом переодевается и выскакивает из общежития с рюкзаком, в котором болтается лишь сухое полотенце и бутылка с водой. Что ещё взять на тренировку — он не придумал. Чонгук уже ждёт его у парковки и задумчиво смотрит на серое небо, вот-вот грозящееся пролить на него дождь.       — Спортзал? — приблизившись, спрашивает Чимин.       — Скучно.       Чимин моргает, а Чонгук уже срывается с места и быстрым шагом направляется прочь от здания; ничего не остаётся, кроме как последовать за ним.       — Парни хотят вечером устроить посиделки в честь выписки Джина, — как бы между делом, ровняясь с быстро шагающим Чонгуком, выпаливает он. Тот смеривает Чимина скептическим взглядом. — Для объединения команды. Без алкоголя и тому подобной хрени.       — Я думал, non-alco и Сокджин в одном предложении не употребляются, — усмешка касается разбитых губ и Чимин едва сдерживается, потому что не понимает, чего хочет больше: закатить глаза или прыснуть. В какой-то степени Чонгук прав. — Но я буду. Раз это для объединения команды.       — Отлично. — Чимин не знает, чем ещё заполнить тишину, встрявшую между ними.       Прежде они препирались или пялились друг на друга, а что теперь? Спросить что-то у Чонгука? Дождаться, пока он сам начнёт разговор? Нужно ли вообще разговаривать, если они собираются тренироваться?       — Почему?       — Что почему? — смотрит искоса Чонгук на него.       — Почему ты решил меня тренировать? Один. Отдельно от всех.       — У тебя и Тэхёна наиболее сильный потенциал к игре. Тэхён бы мою задумку, судя по всему, не оценил, — жмёт Чонгук плечом. — А ты горишь игрой почти так же как и я. К тому же это в моих интересах, чтобы команда продолжила существовать. Я решил начать с тебя.       — Жутко звучит, — хмыкает Чимин, поправляя лямку рюкзака.       — Почему это жутко… — нахмуривается Чонгук. Его рыбьи глаза направлены только прямо, а длинные ноги стремительно несут вперёд, будто он опаздывает.       — Ты слишком прямолинейный. Не подбираешь выражения, — пожимает Чимин плечами. — Наверное, из-за этого наши отношения… натянутые.       — Натянутыми могут быть трусы на уши, Чимин. Когда дело касается волейбола, нет никаких межличностных проблем. В идеале, не должно быть, а там зависит от людей, — бросает Чонгук. Чимин фыркает. Как и всегда. — Для меня неважно, нравлюсь ли я команде, для меня важно, чтобы команда росла. Если моему отцу взбрендило поиграть в Иисуса, я подыграю. Выбора как такового нет.       — Ты такой великодушный, — язвит Чимин в ответ, скорчивая лицо. Желание дать Чонгуку в нос возвращается снова. Он слишком… слишком… просто слишком по-чонгуковски говорит. Прежде Чимин таких людей никогда не встречал.       — А ты почему согласился, если я вызываю у тебя неприязнь? — резко и хлёстко звучит вопрос.       — Волейбол. Я хочу играть, я хочу побеждать. Ты — прямой путь к этому.       — Ты звучишь в точности так, как я сказал, при этом я — жёсткий, но ты нет, — останавливается Чонгук и уставляется на Чимина своими мёртвыми глазами.       — Я решил, что в твоём случае прямолинейность — лучший выход, — замирает напротив он, глядя в центр его мутных зрачков. — Нас связывает волейбол и пока что лишь он. Нам ценна команда и игра. Ну, мне, по крайней мере, точно ценна команда. И лучше худой мир, чем любая война, верно?       Чонгук ещё несколько секунд буравит его взглядом, прежде чем отвернуться и пошагать в сторону баскетбольной площадки. Чимин задумчиво прикусывает губу, секундно мешкая, и следует за ним.       — Пока нас связывает волейбол, — задумчиво тянет он, но Чимин не видит выражения лица, хотя предполагает, что то по-прежнему спокойное, почти каменное. — Ты сказал так, словно хочешь, чтобы наши отношения наладились.       — Хочу жить спокойно и играть. На этом перечень желаемого закончен на данный момент.       Чонгук как-то странно его оглядывает и прищуривается. Чимин лишь сбрасывает на ближайшую лавку рюкзак и выуживает своё полотенце.       — Твой приём недостаточно хорош, — прерывает молчание Чонгук, когда Чимин слегка разминается.       Мягкая поверхность простила баскетбольной площадки мокрая, слегка блестит в свете садящегося солнца, кольца высятся над головой, а Чимин решает довериться в тренировке Чонгуку, надеясь, что он знает, о чём говорит, пусть слышать это неприятно. Тот же берёт в руки из рюкзака жёлто-синий мяч и пару раз подкидывает в воздух.       — Но для тебя приём — это оружие. Ты — щит команды. Ты обязан принимать любой мяч, неважно, куда тот летит — в аут, в сетку, в стену, в членов команды. В миллиметре от пола одними кончиками пальцев, ты должен быть быстрее этого мяча. Любую, даже самую закрученную и сильную подачу, отбивая руки, ты обязан принять. Это — твоя задача на площадке.       — Я знаю, что входит в обязанности либеро, — нахмуривает брови Чимин.       — Но не выполняешь. Тебе не хватает скорости, — многозначительно тянет Чонгук, подкидывая и подхватывая обратно мяч. В следующий миг бросает тот, словно Чимин должен его принять, но он лишь вздрагивает уже тогда, когда кругляк отскакивает от поверхности баскетбольной площадки. — И вот всё та же песня. Ты должен принимать, даже видя лишь боковым зрением, даже если это не мяч. Игра обязана стать твоим рефлексом.       Чимин не хочет этого признавать, но слова Чонгука что-то пробуждают в нём. Как давным-давно просмотренный первый матч по телевизору, как первый мяч, оказавшийся в руках. Бесконтрольный, безумный азарт. Азарт быть в игре, быть частью отсчёта сета до матч-пойнта, как сам главный атрибут. Чимин пошире раскрывает глаза. Действительно единственное, что накрепко их связывает между собой — страсть. Страсть к игре, до сумасшествия, до травм и стёртых ног, до рук в синяках от приёма.       — Когда ты стоишь за спиной остальных игроков, они могут свободнее играть. Главное — баланс. Они играют в полную мощь, ты прикрываешь, и вы не забываете друг о друге, — продолжает тихим рокочущим голосом Чонгук, и слух Чимина словно становится чётче, восприимчивее.       Он подбирает мяч и крутит его на указательном пальце на баскетбольный манер, а Чимин зверем следит за каждым его движением. И всё же, когда Чонгук с молниеносной скоростью отправляет мяч в полёт, Чимин не успевает, но уже сдвигается с места за ним лишь на секунду позже.       Через полчаса он не чувствует рук от силы его ударов, уже содрал колени о площадку, пару раз чуть не свернул шею. И отбил совсем мало, но отбил. Чимин стоит, упершись руками в согнутые колени, и тяжело дышит от усилия. Чонгук пока даже не вспотел. Он, закатав рукава футболки до плеч, отстукивает мячом по земле, готовясь пытать Чимина снова. А тот по-мазохистски ловит от этого настоящий кайф. Потому что сильный, невыносимо сильный игрок, чьей скорости можно только позавидовать, делает больно его рукам и вынуждает кубарем кататься по площадке.       И тогда Чимин снова замечает то, что прежде блекло отражалось в чужих глазах: вместо мёртвой пустоты видит там проблески дикости. Страсти. Одержимости. Единственное, что делает глаза Чонгука по-настоящему живыми — игра. И это взбаламучивает нутро Чимина землетрясением, потому что прежде никогда подобного не видел, не испытывал, не загорался подожжённой спичкой в мгновение ока.       Это будет увлекательно. Чимину нравится такого рода страсть. Потому, выдохнув, он снова принимает стойку для приёма, чтобы жечь страсть, пока не начнёт падать от бессилия.              Несмотря на всю начальную неприязнь к Чонгуку, Чимин по-настоящему вспыхивает, потому что рядом с ним наконец появился человек со страстью в глазах, обычно обитающей внутри Чимина.

×××

      — Я поднимаю эту чашечку кофе, — с брезгливостью, вызывающей смех у остальных, произносит Сокджин, — за возвращение любимого меня, без которого вы тут тухли, как сосиски на жаре!       Волейболисты со старших курсов улюлюкают и хлопают в ладоши, оглашая тесное помещение блока смехом и гвалтом. Чонгук морщится от громких звуков, но это всё же лучше, чем обычно долбящая из-за Джина музыка из колонок.       Места на диване и кресле не хватило для всех, поэтому младшие члены волейбольной команды расселись на полу, в том числе и сам Чонгук, который на оном себя чувствует комфортно. Хосок и Сокджин чокаются своими разномастными кружками с кофе, проливая половину на пол, Сан У и Урджу сидят напротив Чонгука, тихо переговариваясь, Рикки тасует карты для игр, Чадже старается быть поближе к хёнам, гогочущим от каждого высказывания.       Но взгляд Чонгука прикован только к двоим людям: к сидящему в кресле Чимину, которого Тэхён уговаривает обработать содранные на тренировке колени.       — Давай, туда может попасть зараза, — просит Тэхён.       — Всё нормально, не надо.       — Мне нетрудно!       — Тэхён, ну хватит, мне не десять лет.       — Тогда прекрати упрямиться как десятилетка, может быть заражение…       — Я сам, ладно? Сам обработаю, — начинает выходить из себя Чимин. Его то ли не устраивает няньканье Тэхёна, то ли нервирует как он открыто проявляет их принадлежность прилюдно.       Чимин вообще для Чонгука не совсем понятен, оттого его ковыряет желанием покопаться в нём ещё сильнее, разбередить раны. Тэхён что-то ещё ему говорит обиженным шёпотом, на что Чимин смотрит на друга так, что даже у Чонгука волосы на руках встают дыбом.       — Эй, сладкая парочка, — громкоговоритель вместо голоса у Сокджина вынуждает Чонгука снова поморщиться, — отвлекитесь от лобзания. Мы тут празднуем! Я ради вас кофе, блядь, пью…       Чимин подскакивает резко, он, бросив гневный взгляд на Тэхёна, уносится прочь, вылетает из блока и хлопает дверью. Чонгук уже понял, что темперамент у Пака взрывной, как динамит, и он реагирует, к тому же, не на все вещи так остро. В частности больше всего на всё, что может вскрыть его грудную клетку, в коей Пак пытается убедить себя и окружающих в приятной, лёгкой лжи, сильно усложняющей ему жизнь.       Тэхён обескураженно смотрит ему вслед.       — Ну ты, блядь, не мог промолчать, — закатывает глаза Хосок, — ты же знаешь, как его кроет.       Тэхён поднимается и отходит в спальню, словно хочет взять себя немного в руки. Чонгук, в свою очередь, тоже встаёт. Он не знает, что же послужило для подобных химических реакций в теле Чимин: что было в его прошлом? Ведь все проблемы идут оттуда, кому как не Чонгуку об этом знать, учитывая его тёмные стороны.       — Да заебали.       — Сокджин! — рявкает капитан, и Чонгук впервые слышит, чтобы эта сладкая сдобная булка так повышала голос. — Про них и так постоянно что-то лишнее говорят. Зная, как резко он реагирует…       — Да хорошо! Я не хотел их обидеть, — слышит Чонгук, уже подходя к ванной. Посиделки… не задались. Потому что кто-то не может удержать свои чувства в узде, другой не в состоянии держать язык за зубами, а третий не в силах учиться сдерживать ярость.       Человеческие эмоции — дрянная канава, в которой плещутся демоны. И у каждого их в различных пропорциях, да только сути это не меняет: эмоции, страсть, желания и страхи — всё составляющее человеческое сознание в итоге приводит к проблемам. И если Чонгук со своими справился, заперев эмоции в плотную картонную коробку и замотав их тремя слоями скотча, то новые и разные люди в его окружении в итоге сваливают на секретное хранилище свои сверху, грозя раздавить.       Он не знает, почему идёт к ванной, где они оставили аптечку в прошлый раз, но всё же застывает перед открытым пластиковым ящиком. Антисептик. Всё тот же, который Чимин использовал, когда прикасался к нему в прошлый раз. Для Чонгука и так людские души — потёмки, сложные механизмы для познания, а Чиминова — так вообще полный сумрак, где он боится потеряться.       И всё же, не взирая на страх заплутать, Чонгук сует спрей себе в карман красной фланелевой рубашки, хватает пару ватных тампонов и рассовывает их по джинсам. А после, заставая всё ещё горящий спор о нетактичности Сокджина, тихо исчезает за входной дверью их блока.       Их команда — сама сплочённость.       Мягкотелый капитан, перво- второгодки, трясущиеся от страха, когда кто-то начинает чудить, влюблённый и сумасбродный Тэхён, порой переходящий границы, юный алкоголик, парень с проблемами с агрессией и Чонгук. Чонгук — даже в устах собственного отца как диагноз. А он и не против, ему просто… плевать.       Почему-то кажется, что он буквально всей кожей ощущает направление, куда умчался вспыливший сосед, потому аккуратно шагает к подъёму на крышу. Поднимается по шатким ступенькам пожарной лестницы, открытый люк подтверждает догадку, и, выбравшись, Чонгук видит, как Чимин сидит прямо на бетоне, затягиваясь так часто, что, кажется, докурит фильтр так, что ему будет обжигать ногтевые пластины. Слишком темпераментный, слишком много чертей в его внутренний омутах.       Пугает ли это Чонгука? Скорее забавляет.       Чимин оборачивается на шагающего к нему Чонгука, нахмуривается.       — Вот только не надо… — начинает заводиться он.       — Крыша не только твоя, — садится спокойно он рядом с Чимином. Тот подкуривает сигарету — вторую уже — и замирает, словно ждёт: станет ли Чонгук снова возбухать и выбрасывать его никотиновых убийц.       Смотрит искоса своими карими глазами, ждёт бурю, чтобы сорваться, словно ему нравится, когда до крови, до болезненных ушибов, нравится вымещать эмоции. Но Чонгуку горит в груди желанием научить Чимина вымещать по-другому, искать иные пути проработки, сдерживания, укрощения его гнева.       — Дай мне тоже.       Чимин вздёргивает бровь в изумлении, да, отчасти Чонгуку доставляет особенное удовольствие ошарашивать других людей. Тянется было за пачкой, но Чонгук внимательно окидывает его взглядом.       — Эту дай.       Чимин нахмуривается, смотрит на зажатую двумя пальцами — большим и указательным — дымящуюся кроху. Чонгук лишь ждёт, почти не обращает внимания на то, как начинают кровить чужие колени. Спорт — почти всегда травмы, они идут рука об руку, постоянно доводят до грани. Без этого никуда.       — Ты всё же решил набиться мне в подружки? — огрызается Чимин привычным образом. — Я не буду красить ногти тебе.       — Я умею убеждать. И удивлять, — хмыкает Чонгук, принимая сигарету из чужих пальцев.       Ему не нравится запах табака, но это «Индиго», любимые сигареты Чимина. Это всё ещё яд, но какой-то особенный яд.       — Никогда не понимал этого, — бубнит Чонгук, почти чувствуя, как Чимин якобы скрытно наблюдает за ним, — медленное самоубийство. Травишь себя, играя с жизнью в русскую рулетку, думаешь, будто способен обмануть судьбу.       Чимин слушает внимательно, даже кажется, будто немного устаканивается его ярость. Чонгук медленно подносит фильтр к губам, отчего глаза Чимина почему-то возмущённо расширяются.       — Всё в людской голове, — вдруг доносится голос Чимина, подозрительно притихший. — Всё дело в психосоматике. Мама всегда так говорит. Она курит уже тридцать лет, но никогда не боялась заболеть из-за этого, считает, что люди сами придумывают себе болячки. И если каждый божий день твердить себе, что заработаешь рак лёгких от курения — ты его получишь.       Чонгук вздрагивает скепсисом, хочет было открыть рот, чтобы поспорить, но… передумывает. Он не готов к таким откровенностям, он не хочет чувствовать себя уязвимым в момент, когда Чимин всё ещё тихо зол.       — И гомофобия тоже?       — Ты обещал, — вспыхивает, подтверждая опасения Чонгука, он. — Не поднимать больше…       — Ты любишь перетягивать на себя одеяло, — Чонгук чувствует, как пламя на кончике вынуждает бумагу и табак тлеть, греет болезненным приближающимся теплом. — Я говорил о гомофобии, а не о тебе, Чимин.       Чимин зло оглядывает его лицо, слишком сильно впериваясь в глаза. Его умение не отводить взгляда — чистая практика, это не избавляет от неприязненности слишком долгого зрительного контакта. Но… это Чимин. И почему-то всё, что касается его, не подвластно законам физики внутренней вселенной Чонгука. Чимин же просто вздыхает и лохматит свои и без того растрёпанные волосы.       Однако, когда Чонгук всё же подносит к губам почти истлевшую сигарету, он вдруг встрепеняется и выпрямляется. Дым больно и горько обжигает рот, Чонгук ощущает, как давит в лёгких непринятием отравы, вынуждая его закашляться. Чимин же, удивляя его, выхватывает сигарету из подрагивающих пальцев и выбрасывает за пределы крыши.       — Не трави себя.       — Когда тебя волновало моё здоровье? — прокашлявшись, сипло спрашивает он.       — Ни капли не волнует, — ровно и безразлично отвечает Чимин, глядя на корпус с высоты их крыши. — Мне плевать.       Плевать ли? Что-то вибрирует внутри Чонгука. Антисептик, взятый из ванной, жжёт карман рубашки и весь бок Чонгука. Чимин не позволяет Тэхёну ему помочь. Потому что тот переходит границы, кое-как установленные ими, или потому что это было публично? А наедине всё будет по-другому? Хочется проверить, до зубовного скрежета хочется, и Чонгук не находит внутри себя объяснения этому порыву.       Потому, следуя собственному наглому амплуа, он просто достаёт антисептик, ватный тампон и выливает резко пахнущую жидкость на вату. Чимин внимательно переводит на него взгляд, а Чонгук лишь приближается, но не прикасается к нему, продолжая смотреть в глаза. Чимин не шевелится, уже явно поняв, что именно Чонгук хочет сделать, его кисти лежат на коленях, чуть прикрывая повреждения. А после…       Чимин просто убирает ладони. Освобождает Чонгуку пространство, слегка поджимая губы. Чонгук осторожно проходится ватным тампоном по разбитым коленям, но Чимин даже не морщит нос — у него хорошая, судя по всему, переносимость боли. И это слегка… волнует.       — Он влюблён в тебя.       Чимин вздрагивает всем телом.       — Это не так, — звучит в ответ резко.       — Я обещал, я помню, — тихо произносит Чонгук, продолжая протирать. — Но я всё ещё терпеть не могу, когда люди врут сами себе. Он влюблён в тебя так сильно, что это не является секретом ни для кого. Даже для тебя.       — Это. Не. Так, — рявкает Чимин, и Чонгук поднимает на него взор. — Если помнишь своё обещание — молчи лучше.       Они сидят друг напротив друга — один, словно пружина перед выпуском, второй — нарочито расслабленно обрабатывающий первому сбитые коленки, хотя не понимает, зачем ему это.       — Тогда почему не дал обработать ему свои ссадины? Вы ведь почти семья.       Чимин молчит. Стискивает зубы, а на скулах его проступают играющие желваки. И внутри самого Чонгука просыпается вулкан, зажжённый от чужих эмоций, вот только в отличие от Чимина — вулкан не ярости, а азарта.       — Ты не дал ему этого сделать, потому что для него это будет что-то значить. Потому что понимаешь, несмотря ни на что между вами, ни на какие уговоры, он метит территорию.       Чимин поджимает губы, в карих глазах сверкает ярость.       — Неправда.       — Лжец.       — Чонгук… ты чёртов лжец, потому что обещал мне не поднимать тему Тэхёна, — вспыхивает Чимин, хватая его за воротник.       — Хорошо, — выдыхает шёпотом Чонгук, не обращая внимания на чужую хватку. — Тогда, не касаясь твоего лучшего друга, почему ты мне позволяешь это делать?       Чимин опешивает, моргает, и злость сменяется недоумением.       — Почему мне можно?       Полные, съедобные на вид губы приоткрываются, зацикливая внимание на себе.       — Я не знаю.       — Я тоже не знаю, — хмыкает Чонгук.       — Может, у тебя своеобразные способы дружить, — мнётся, ускользает от темы Чимин.       — А если это так, — хрипло произносит Чонгук, уже не зная, куда его несёт, — то что? Если я хочу так сблизиться? — Чимин сглатывает. — Ты будешь тогда моим первым корейским другом, а, Чимин?       — После того, как ты называл меня геем, набил мне рожу, допекаешь каждым разговором? Да я… сумасшедшим буду, — нервно усмехается Чимин, но воротник Чонгука отпускает. А тот всё ещё не сводит с него глаз.       — Что случилось с твоими друзьями в Америке? — резко, грубовато доносится его голос до Чонгука.       — Они отказались от меня.       — На то были причины? Или ты и их допёк? — вздёргивает он бровь.       — На то были причины, хотя я… и не могу осознать их до конца.       — Чего ты хочешь здесь, в Корее?       — Слышал про MVP? — Чимин моргает. — Награда самому ценному игроку волейбольной команды. Я хочу получить её. Мне важен волейбол, мне важна игра. Больше образования, больше работы. Я хочу быть признанным MVP.       — Зачем тебе тогда дружба? — сощуривается Пак, поднимаясь на ноги. Разбитые коленки маячат перед лицом Чонгука, и тот непроизвольно облизывает вдруг пересохшие губы.       — Мне нравится выводить тебя из себя.       Чимин усмехается с усталостью, оглядывает Чонгука, пихающего пальцем валяющийся на крыше ватный тампон. А после протягивает ему руку. Это можно было бы интерпретировать, как простую просьбу встать с бетона, но Чонгук почему-то холодеет.       — Но никаких эпиляций, никаких шуток про подружек и тема с Тэхёном неприкосновенна.       — А если ты сам захочешь её обсудить? — склоняет по-птичьи голову вбок он.       — Тогда посмотрим, — щурится Чимин.       А после Чонгук, посмотрев на его тёплую мозолистую ладонь, снова облизывает губы, прежде чем за неё ухватиться.

×××

      Бассейн. Чимин не то чтобы его не любит, просто… он не привык к тому, что у него такие обширные тренировки. Бассейн радует и расстраивает одновременно, ибо здесь отчётливо видно неслаженность командной работы, если не считать игровой площадки.       — Сегодня, — раздаётся звонкий голос тренера по плаванью — Госпожи Миён, — вы будете нырять. На время. Это поможет мне увидеть показатели работы ваших лёгких, а дыхание в игре — немаловажная составляющая.       — Чонгук побьёт все рекорды, — хмыкает Чимин беззлобно, припоминая, как тот любит сидение на дне.       — Утащу на дно, чтобы меньше ехидничал, — скрещивает упомянутый руки на груди.       — Чонгук, твой отец не разрешает тебе топить игроков, — сощуривается тренер, грозя волейболисту пальцем. Тот лишь закатывает глаза. — Итак. Разбейтесь на пары, чтобы вы могли засекать друг для друга время…       Тренер Миён раздаёт указания, а Чимин вздыхает. Он уж было собирается выбрать себе извечную привычную пару для тренировок, как и всегда, как писано законами собственной вселенной, однако вспоминает слова, брошенные Чонгуком недавно на крыше. Хмурится, силясь остановить поток работы рассудка, рождение гневных теорий. Думает о том, что, быть может, стоило бы выбрать в партнёры Чонгука, но тогда взбесится Тэхён. Тому новенький, к коему сперва друг нейтрально относился, почему-то теперь не нравится всё сильнее.       Боковым зрением замечает взгляд Тэ и тут же молниеносно делает выбор:       — Рикки! Давай вместе! — второгодка моргает удивлённо, но соглашается провести эту тренировку в паре, а лицо лучшего друга бледнеет.       Порой они оба кажутся Чимину маленькими неразумными детьми, делающими всё назло или вопреки. И это вызывает притоки жара к ушам вместе с непониманием, что же ему делать. Чимин напрягается всем телом, стоя в шортах-плавках у кромки бассейна. Его размышления далеко от голубой воды, далеко от нынешнего времени, оно путается в пространстве и прожитых годах, вынуждая хмуриться.       Что, если Чонгук прав?       Но ведь Чимин чётко обозначил их позиции. Тэхён должен об этом помнить, должен учитывать то, что они — не парочка, упаси господь. Они… друзья. С некоторыми отклоняющимися от нормы привычками.       Что, если это всё же по-гейски?       Да нет, бред. Или не бред? В голове Чимина сумятица, когда он спускается в воду и почти не ощущает скользящих от температуры воды по коже мурашек.       Что, если это зайдёт слишком далеко?       То, что известно троим, больше не является секретом. Следовательно, секретом перестала быть их взаимопомощь. Она начинает Чимина тяготить, поведение Тэхёна меняется, и, возможно, все предыдущие разговоры были лишь переливанием из пустого в порожнее. Стоит ли завести с лучшим другом иной, более откровенный и натужный?       Чимин, втянув в лёгкие побольше воздуха, по сигналу свистка погружается в воду с головой. Зажимает себе нос, чтобы туда не попала хлорированная вода, не сразу открывает глаза — те непременно будет щипать от дрянной бассейной воды. И, обернувшись, пока испытывает возможности собственных лёгких, замечает рядом с собой татуированную руку. Каждый расположился на выбранной дорожке, каждый испытывает себя. Справа Чимин видит Хосока с надутыми щеками, которому помогает Сокджин в измерении времени. Слева — спокойный как скала Чонгук. Он на Чимина не смотрит ровно до того момента, пока не замечает направленное на него внимание последнего. И кожу снова, но впервые за целый день передёргивает мурашками.       Рыбьи глаза, в обыденности мёртвые, ничего не выражающие, пока дело не касается волейбола. Они снова и снова волнуют Чиминовы внутренности, стоит им пересечься. Чонгук говорит резко, не задумываясь о чувствах, и по прошествии времени Чимин зачастую ловит себя на мысли, что он говорит верно. Оттого психует ещё больше — его тычут носом, словно котёнка, в то, что следует узреть, а Чимин как-то глупо сопротивляется.       Это не значит, что он гей. Просто нужно пересмотреть некоторые взгляды и некоторые вещи.       Чонгук внезапно, огорошивая Чимина, изворачивается в воде и протягивает к нему руку. Пальцы путаются в водяных невидимых потоках, ладонь застывает на расстоянии от Чимина, а невозмутимый взгляд вынуждает кислород в бедных лёгких сгорать в три раза быстрее. Чимин бездумно протягивает свою ладонь, кажущуюся бледнее в голубизне воды. Не думает, мысли просто исчезают из просторов его рассудка, оставляя растерзанное нутро на несколько мгновений.       Подушечки указательных пальцев соприкасаются, и Чимин тут же одёргивает ладонь, выпуская порцию пузырей изо рта. Он всплывает, совершенно забив на результат, потому что от прикосновения его поясницу пронзает токовыми импульсами. Чонгук странный. Они оба странные, и с этим явлением придётся лишь смириться, как и с тем, что они то и дело примагничиваются друг к другу без видимых на то причин.       Вынырнув, Чимин отфыркивается от воды, ресницы слиплись, а взгляд расфокусирован.       Словно, привнеся частицу своего собственного не поддающегося научному объяснению нутра, Чонгук одним единственным касанием сподвигнул вспыхнуть разум Чимина.       Он должен поговорить с Тэхёном. Он должен точно знать, что между ними лишь дружба и ничего более, что можно отнести к катастрофе, если кто-то посмел об этом забыть. Он должен прекратить то, что между ними, всю чёртову взаимопомощь, потому что это начинает приносить проблемы.

×××

      Терпение.       Терпение — это то, чего ему никогда не хватало, но пришлось научиться данное качество вырабатывать вместе со скромностью, выжигая обилие жадности, всегда присутствующей рядом. Терпение — залог качества, он постоянно думал нечто подобное и пытался соотнести с собой. Потому что терпение обычно приносит плоды. Довольствоваться малым, чтобы потом получить всё. Сколько бы Тэхён себя ни убеждал, жадность — именно то, что всегда стояло у руля его сознания.       Ему было мало всего. Как нескончаемый поток голода, ничем не удовлетворяемого, ничем не перекрываемого. Терпение — залог того, что рано или поздно ему не придётся довольствоваться, когда-нибудь старание и смирение окажутся вознаграждены, и тогда Тэхён сумеет насытиться.       Просто он забыл, что рано или поздно подобно пустующему желудку, от истощения начинающего поглощать себя словно уроборос, сжигая плотные мясистые стенки кислотой, его алчность и ревность тоже запустят процесс самоуничтожения. Это было неизбежностью, на которую Тэхён предпочитал закрывать глаза. У него было достаточно, чтобы не жаловаться, но голод всегда бодрствует, всегда бдит и присматривается.       Поэтому Тэхён заметил сразу: здесь что-то не так. Доселе его невозмутимый, пусть порой вспыльчивый друг не взбеленялся. До этого никто, кроме него самого — Тэхёна — не входил в его личное пространство так настойчиво, сразу забираясь поглубже. Пока не появился некто другой.       Чимин всегда не любил тату и пирсинг — пускай лучший друг превосходно переносит боль, он не видит смысла в том, чтобы оставлять на своём теле следы.       У Чонгука забита рука почти полностью разномастными картинками, проколота губа и бровь, и это не мешает ему вторгнуться в кокон Чиминовой безопасности.       Чимин любит инкогнито своей личной жизни. Он не принимает посторонних, не пускает никого глубже первого слоя эпидермиса, не позволяет бередить его сознание.       Чонгук — единственное живое существо, которое знает о них с Тэхёном. Раньше это принадлежало им двоим. Ныне — нет. И Тэхёна раздражает до злой дрожи в фалангах, до состояния, когда неосознанно стискиваешь зубы покрепче. Чонгук говорит с ним на темы, которые неподвластны Тэхёну, которые Чимин зарывает на корню, обойдясь привычным: «Всё в порядке». Чонгук, кажется, вскрывает его рёбра, препарирует сознание, вынуждая неизбежно, как и рост Тэхёнова голода, меняться.       Чимин позволяет Чонгуку к нему прикасаться.       А тому, наверное, даже спрашивать не надо.       И от этого разрыв Марианской впадины между ними растёт, словно грядёт персональный Армагеддон их отношений. Неважно: дружеских, чего-то иного, чего Чимин никогда не признает.       Но это был уголок, принадлежащий лишь Тэхёну, только там он был способен получить толику удовлетворения, унять голод и жажду, ежесекундно приносящих сознанию мучения, от которых не спрятаться. Они внутри Тэхёна на постоянной основе, как кредиторы сердца, которым Тэ задолжал чувства, спрятанные внутри. Их бы давно пора отдать.       Звякает колокольчик музыки ветров над входной дверью круглосуточного. Плечи Тэхёна вздрагивают, он мгновенно переводит взгляд на лучшего друга.       Что на этот раз? Русская рулетка из взаимоотношений раскручивает барабан револьвера. Всёнормально, всёнормально, спотнанныйсексвкладовке, боль, боль, всёнормально. Тэхён слышит щелчок выбранного на сегодня вечера. Пропорции — одной судьбе известны. И всё же, даже гнев Чимина вызывает в нём то, чего не хватает от усталости — тепло дома, адреналин, чёртовы дохнущие каждый день бабочки в животе. Их трупики усеяли внутренности Тэхёна, но тот старательно заваливает нутро новыми цветами каждое утро, вспоминая только о хороших моментах, заглушает запахи душевного гниения.       — Чимин? — удивлённо растягивает он губы в улыбке.       — Надо поговорить. Сейчас, — с нажимом произносит лучший друг. Тэ только прикусывает губу и кивает. Выходит из-за кассовой стойки, следует за Чимином за пределы магазина и тут же прикуривает сигарету.       Надо же, вот только при Чонгуке Чимин не курит. Из-за склок или чего другого, несмотря на то, что Тэхён всегда кашляет от дыма.       Порой ему кажется, что в сдохнувших бабочках он сам виноват.       — Что-то случилось? — торопливо спрашивает, едва дыша. Каждая секунда рядом — великая драгоценность.       — Скажи мне, но только честно, — стискивая зубами уже смятый от этого фильтр, молвит тот, — у тебя что-то ко мне есть?       — Чего? — моргает Тэхён опешивши.       — Чувства.       Голос Чимина при этом холоден. Треск льда можно различить в кратких, хлёстких репликах, и бабочки Тэхёна замерзают в то же мгновение, падают к остальным несчастным, разбиваясь на крошечные детальки прежде живого пазла. Цветов не хватает, чтобы заглушить боль.       — Ты о чём? — невинно проговаривает, словно ну вот вообще не вдупляет.       Зато Чимин на него тут же смотрит. Моргает своим неповторимым разрезом глаз, буравит вниманием так, что колются мурашки под кожей.       — Ты, блядь, дурака из себя не строй только, — вздыхает с усталостью Чимин, слегка сводя брови к переносице. Его красивые черты, ровные и изумляющие каждой деталью, если приглядеться, всё ещё испорчены кляксами синяков. — Правду говори. Я тебя знаю, как себя, паршивец.       Нет. Не знаешь. Ты слишком слеп в некоторых зонах. Тэхёну хочется усмехнуться. Но вместо этого он включает все свои актёрские способности. Так, как он привык быть тем самым «солнышком» для остальных, умело пряча свои недостатки, так и рядом с Чимином он привык врать о самом важном, что есть внутри него. О проклятых мёртвых бабочках, которых становится всё больше. Когда-нибудь они разорвут его изнутри.       — Бред, — бросает Тэхён, улыбка сползает с лица на её место устраивается шокированное изумление. — Какие чувства? Мы друзья с горшка.       Чимин тушит окурок мыском, смотрит лишь в серый асфальт. Тот быстро сохнет после весеннего дождя, а это — признак грядущей теплоты. Однако пальцы Тэхёна мёрзнут.       — Если ты лжёшь мне… — тихо выдыхает Чимин, его интонации не несут угрозы, но слышатся довольно давяще.       — Я не лгу. Мне это зачем? — тихо выдыхает он, пряча руки в карманах штанов. — Мы — почти семья.       Чимин какое-то время молчит. Достаёт из кармана пачку любимых сигарет и прикуривает новую. Он выпускает дым сквозь зубы в небо, и на его щёки падают пару случайных капель — остатки бурных туч. Морщится; Тэ же позволяет себе лишь искоса, боковым зрением наблюдать за ним.       — Прости, что был груб с тобой.       — Ты это о посиделках? — снова становится тон Тэхёна миролюбивым. — Пустяк. Ты на взводе последние дни.       Чимин сам себе кивает, щелчком стряхивает пепел с сигареты, всё ещё смотря в пространство, но когда оборачивается к Тэхёну, при всей любви к моментам, когда лучший друг обращает на него внимание, он жалеет о том, что сейчас тот смотрит в упор. Этому способствует произнесённое:       — Мы должны прекратить то, что делаем. Нашу… взаимопомощь. То, что известно троим — уже не тайна, Тэ. И это выводит меня из себя. Я знаю, что Чонгук не расскажет, я… это странно, но я ему верю…       И снова: Чонгук, Чонгук, Чонгук, словно свет на нём сошёлся клином. Рядом с жадностью в темноте и закоулках души поселяется тихая, пока крохотная ярость, состоящая из опасных искр.       — И если поймал он, где гарантия того, что кто-то другой не застанет нас? Я не хочу жить в страхе. Это перестало быть… чем-то, — Чимин словно бы тщательно подбирает слова, — чем-то облегчающим нас. Начинает тяготить. Будет лучше, если мы прекратим. Это ведь… всё равно не изменит нас? — спрашивает он, буравит Тэхёна взглядом. — Мы друзья.       — Конечно, — даже Тэхёну кажется картонным собственный голос. Порой он диву даётся, насколько на профессиональном уровне Чимин умеет притворяться слепым, глухим и тупым. Но он сам выбрал такой путь. — Это лишь взаимопомощь, рано или поздно она бы прекратилась.       Чимин кивает, и Тэ словно улавливает на его лице облегчение. А самому… до тошноты всё, что вырывается из горла, оно желчью обжигает чувствительные стенки, лишая возможности говорить от саднящего ощущения.       — Я рад, что мы поговорили, — смягчается заметно тон Чимина. Он протягивает ладонь и похлопывает Тэхёна по шее, а тот едва ли не идёт рябью от его прикосновения.       Теперь он лишён даже той крохи, помогающей не сгореть от голода заживо, но улыбается лучшему другу ободряюще, ласково.       — Ты кушал? — Чимин всегда беспокоится, честно, он всегда следит за тем, чтобы Тэхён был сыт и бодр.       — Перекусил, — уклончиво отвечает он.       — Хорошо, тогда я убежал. На тренировку, — выдыхает Чимин, и Тэ видит, как ему не терпится сорваться с места.       Тренировка. Поздним, сырым вечером. Конечно.       Снова Чонгук.       Тэхёну кажется, что этот человек — яд, пришедший в их жизнь, чтобы её разрушить. И горло сводит болью.       — До завтра, — машет ладонью Чимину из последних сил.       В прострации возвращается к рабочему месту и просто падает за кассовую стойку на шаткий табурет. Каждый удар сердца ощущается донельзя болезненно, словно бедняга работает из последних лошадиных сил. И пространство поглощает его сознание от и до, до такой степени, что даже слух притупляется.       — Эй, уважаемый, — словно уже несколько раз звали, с толикой раздражения и спешки дёргают его.       Тэхён замылено поднимает взгляд и тут же вспоминает — он на работе.       — Ох, бога ради простите, — сразу же неловко улыбается он, подскакивая со стула.       Возле кассы стоит банка энергетика, парень постукивает пальцами по стойке в нетерпении. Старше Тэхёна, растрёпанные тёмные волосы, слегка томный, словно сонливый взгляд. Несмотря на всё ещё прохладную погоду за пределами магазина, на нём лишь серая футболка из мягкой ткани, не скрывающая обеих размалёванных чернилами рук. Пальцы унизаны серебряными кольцами, несколько украшений в брови и проколотый нос. Одним словом — тип, которого бы Тэ постарался избегать. И всё равно он покупателю улыбается.       — Что-то ещё? — после оглашения суммы спрашивает у него.       — Пачку «Индиго». — Тэхёна внутренне передёргивает, но он с миролюбивым видом лезет в стенд с табаком за своей спиной, а когда оборачивается, замечает ещё и лежащий шоколадный батончик «Натса».       Всё методично отпикивает сканером, чтобы после незнакомец приложил к терминалу смартфон, расплачиваясь. Его тёмные раскосые глаза то и дело касаются взором Тэхёнова лица, а прежде чем уйти, татуированый парень хмыкает и двигает батончик к Тэ.       — Тебе. Возьми.       — Не стоило, — шепчет от неожиданности Тэхён, не в силах поднять почему-то на покупателя взгляд.       — Стоило. Шоколад поднимает эндорфины в крови. На тебе нет лица, — говорит он сухо, но в голосе нет надменности, простота да и только. Словно говорить не любит слишком много.       Тэхён молчаливо пялится на «Натс» в жёлтой упаковке, забывает сказать спасибо за оставленную шоколадку, а в горле стоит комок. Не помня себя, он дёргано распаковывает угощение, бросает в урну бумажку, а после падает на стул. Ненавидит орехи, не любит нугу. Он больше по простому шоколаду, но… эта шоколадка просто рушит сегодняшний день. Он давится ненавистной нугой и орехами, глотает солёные слёзы, ручьём брызнувшие из глаз. Старается успокоиться, но не выходит от слова совсем, потому жёстко и зло трёт лицо рукавом кофты.       Он солгал. И ему больно. Потому что привык довольствоваться малым, оттого, зная своего лучшего друга, зная, как бы яростно он отреагировал на правду, было лучшим решением соврать. Тэхён жуёт шоколад и ненавидит себя за бесхребетность, за всё, чему он позволяет произойти, вытирает лицо от влаги так, что кожа краснеет от усердия.       Как было бы прекрасно, если бы шоколад лечил разбитое сердце.