MVP

      Чимин сонно потирает глаза и зевает, лениво плетясь следом за слишком энергичным созданием внеземного происхождения.       — И куда тебе приспичило тащить меня в такую срань? — сквозь зевок спрашивает он у Чонгука, стоящего на парковке и держащего два шлема в руках.       — Мне нужны новые кроссовки. И тебе, кстати, тоже.       — Меня вполне устраивают мои кроссовки, — вздыхает Чимин, возведя глаза к небу.       Чонгук поднял его ни свет ни заря в субботу, когда ни тренировки, ни занятий нет. Законный выходной, в который он собирался спать до тошноты, уставший от сменившегося графика жизни, его мышцы болят после усиленных дополнительных занятий с Чонгуком на площадке за пределами спортивного зала, а голова постоянно ноет от напряжения. Не просто стресса в связи с резкими изменениями, а ещё и потому, что Чимин всё ещё обдумывает разговор с Тэхёном. Тот ведёт себя как ни в чём не бывало, но это почему-то настораживает. Чонгук сказал неправду, его предположение не подтвердилось — Чимин и Тэхён по-прежнему лишь друзья, никаких чувств.       Но Чонгуку взбрело в голову разбудить Чимина с какими-то неясными тихими словами, торопливо вынудить собраться, хотя сейчас только восемь утра. И Пак сам сперва не понял, каким это макаром так легко поднялся от уговоров соседа под аккомпанемент храпа балдеющего в выходной Сокджина, оделся и выскочил следом за ним из общежития. И вот, ныне они стоят на парковке возле неонового байка Чонгука, весеннее утро всё ещё отдаёт холодом на кончике языка, а лохматые тёмные волосы Чонгука торчат во все стороны.       — Почему так рано? — снова зевает Чимин. Они поздно закончили вчера тренировать приём Чимина и пока добрались до общежития, пока молчаливо поужинали тем, что отрыли в холодильнике общей комнаты, время уже перевалило за час ночи.       И всё равно Чимин, пусть ему не хочется в этом признаваться, долго пялился на голую спину Чонгука, быстро отрубившегося лицом к стене. Он и сам не понимает, что именно его сподвигает смотреть за ним, пока никто не замечает. Чимин просто наблюдал за тем, как размеренно приподнимается и опускается плечо соседа, как темнеют завитки его татуировки в неярком свете синеватого отблика будильника на тумбе. И это вызывает неясные, слегка скручивающие ощущения в груди. Чимин сам себя не понимает.       Сперва он испытал облегчение, когда закончил то, что служило тайной связью между ним и Тэхёном. Это правда тяготило. И даже показалось, что этот разрыв (хотя Чимин упрямо отказывается считать это чем-то большим, нежели взаимопомощью), сделал Тэ больно. Но то ли друг сдержался, то ли Чимин — идиот. Ему правда проще не видеть этого. Удостовериться в словах лучшего друга, что всё в порядке, всё пустяк.       Несмотря на то, что Булгаков писал: «Правду говорить легко и приятно», Чимину правда встанет в любом случае поперёк горла. Быть может, Чонгук вызывает в нём двоякие чувства, потому что не боится правды. Он не боится в открытую сказать, что ему нравится доставать Чимина, не боится откровенно заявить, что хочет с ним сблизиться. И это привлекает Чимина настолько же, насколько и пугает. Он ощущает себя мухой перед Венериной мухоловкой — знает, что сладкие капли на её листьях — чистой воды отрава и приманка, чтобы оказаться съеденным.       В животе холодно-колким ощущением зреет вопрос, который Чимину никогда не хватит смелости задать:       «Чонгук, ты заманиваешь меня, чтобы съесть?»       Он не желает кем-то быть поглощённым, потому что тогда не останется ни единого закоулка, чтобы спрятать в тенях цепи, которыми Чимин то и дело себя приковывает, не удастся удержать кляп, которым затыкает себе рот. Своим мыслям, своим чувствам. Своей ярости. Чимин понимает, что Чонгук неоднократно буквально читал его, будто шрифт для слепых — единым прикосновением считывал всю подноготную по шероховатостям. И это страшно. Потому что теперь Чимин чувствует себя уязвимым.       — Ты ведь вроде собирался с Тэхёном после обеда уехать, — прерывает мысленный ленивый после сна поток тот, кто стал эпицентром урагана Катрина внутри него. — Чтобы всё успеть.       — Знаешь ли, о таком договариваются заранее, — ворчит Чимин себе под нос, принимая из его рук шлем.       — Ты бы улизнул, — жмёт плечом тот, наблюдая за тем, как он не с первого раза застёгивает под подбородком ремешок шлема. — Ты ведь такой трусишка. Моя напористость тебя пугает. Я пугаю тебя, потому что заставляю думать.       Чимин опешивает и уставляется на Чонгука. Мёртвый взгляд встречает его холодными касаниями утреннего тумана к затылку, Чимину кажется, или он перестал так отчаянно вздрагивать каждый раз, как у них коннектятся взгляды? Если да, то это ещё более подозрительно. Словно он начинает привыкать. Как курение, когда сперва никотин щиплет тебе глотку, а после ты не можешь дышать равномерно, не вдохнув хотя бы одну затяжку. Это становится панацеей, медитацией, способом справиться с дрожью в руках и навязчивыми мыслями. Это зависимость.       Чимин не хочет быть зависимым от Чонгука. Не хватало ещё и этого, когда он и без того Чонгуком проклят на дрожь всякий раз, когда тот оказывается в радиусе пары метров.       — Только не говори, что «ничего подобного», «это всё бред», «пошёл ты», — тянет расслабленно Чонгук, удерживая шлем на сгибе локтя, прежде чем тот соскальзывает к запястью и оказывается пойман. — Однажды я прочёл интересные слова о мыслях.       Ненадолго замолкнув, Чонгук надевает шлем и ловко щёлкает его застёжкой.       — А, вы думали? — голос Чонгука становится слегка ниже, словно он глубоко задумался. — Не делайте этого. Это дурная привычка. Люди не могут выдержать этого, их головы слишком слабы. Только начать думать — и основы общества рухнут; кроме того думать — работа скучная.       Чимин застывает, приглядывается к нему, постепенно прищуривая глаза. Чонгук же седлает байк, прежде чем снова воззриться на него, выжигая взгляд на внутренней стороне кожи.       — Но я всё же считаю, что думать полезно. Мысль — есть развитие, анализ. Нет ничего ценнее и эфемернее мыслей.       — Не знал, что ты любишь что-то помимо волейбола. Особенно такие глубокие книги, — хмыкает он, приближаясь к Чонгуку, щёлкающему подножкой мотоцикла.       — Не люблю. Я, например, и салат не люблю есть, — пожимает Чонгук плечом, проворачивая ключ зажигания и вынуждая мотор зарокотать. — Но не всегда нелюбовь к чему-то уместна. Иногда полезное — невкусное. Как салат полезен моему телу клетчаткой, так и подобная литература помогает понять внутреннее устройство людей, когда, к примеру, я не способен анализировать их так, как делают это остальные.       — На каком моменте мы свернули не туда? — усмехается Чимин, глядя на него с иронией. — Как разговоры о кроссовках сместили свой фокус на книгу про Дьявола?       Чонгук долго смотрит на Чимина, скользя вниманием рыбьих глаз по чертам лица и чуть сжатым из-за шлема щекам. Чимин замирает от пристального взора. Он борется с желанием снять шлем и противно уйти прочь от Чонгука, но выступающее в противовес зажёгшееся нечто в грудной клетке упрямо приклеивает его ноги к асфальту. Чонгук — Марианская впадина, вакуум космоса, и несмотря на то, что порой Чимин не понимает его от слова совсем, он вызывает всполохи интереса вместе с тем.       Что движет им? Почему он вдруг решил процитировать именно это выражение? Почему его так заботят мысли Чимина? Он мог бы с чистой совестью притвориться слепым и глухим в его ситуации ровно так же, как делает зачастую это с другими людьми, не заглядывая слишком глубоко в их нутро, но…       Есть такое завораживающее чувство: когда ты стоишь на краю обрыва, простилающегося в темноту, и, сгорая от сворачивающегося кровью страха внутри, всё равно смотришь вниз. Не получается отвести взгляд, неизведанное вызывает мурашки по коже, холод в венах, но при этом ты не в состоянии прекратить смотреть.       Глядя в мёртвые обычно глаза Чонгука, Чимин, кажется, смотрит вниз со своего персонального обрыва. И пока боится даже поинтересоваться у подсознания: сделает он шаг вперёд или назад?       — Поехали.       Из-за Чонгука он слишком много начал думать.       А тот, в свою очередь, протягивает руку и опускает стекло на Чиминовом шлеме, терпеливо ждёт, пока тот устроится за его спиной, и, едва обернувшись и бросив на Чимина взгляд, вцепившегося в его лёгкую ветровку, срывается с места, оставив испуганный вздох последнего где-то на парковке.

×××

      Чимин недовольно ковыряется в своём холодном кофе трубочкой, перебирая лёд. Они сидят на лавочках, расположенных вокруг фонтана в торговом центре, спина к спине, словно восстанавливая события той ночи, когда набили друг другу тумаков по всему телу. Чонгук выглядит расслабленно, отпивает очередной глоток молочного коктейля, словно не он двадцать минут назад вынес Чимину все мозги по поводу того, что «хорошая спортивная обувь играет слишком большую роль в нагрузке на ноги». Спустя двадцать тысяч тихо сказанных аргументов Чимин сдался и примерил кроссовки.       Обычно Чимин выбирает неброские белые или серые кроссовки, не заморачиваясь сильно по поводу марки или бренда, он не настолько богат, чтобы позволять себе покупать обувь за пару тысяч зелёных. Но Чонгук настойчив, он вынудил Чимина примерить MIZUNO, кислотно-оранжевого цвета к тому же.       И они сели идеально. Отличный баланс, не давят, не скользит стелька, не чувствуются на ноге, но при этом плотно её фиксируют.       — Ты не пожалеешь. Ноги будут чувствовать себя по-другому в них, — бросил ему Чонгук, таща свою гору пакетов рядом с Чимином, недовольно вышагивающим с одним.       Теперь они сидят на лавочке, каждый поглощённый своими мыслями. Чимин от неожиданности вздрагивает, когда Чонгук, реинкарнируя события прошлого, запрокидывает голову ему на плечо, сидя прижавшись своей спиной к Чиминовой.       — По поводу книг, — словно вспомнив, что не сказал нечто важное, Чонгук начинает эту тему вновь. — Я начал читать из-за того, что в средней школе сломал ключицу и сидел дома какое-то время. Отец посчитал, что это будет полезным. Сперва мне не нравилось, а потом… втянуло. Когда требуется заглушить собственные мысли, нужно погрузиться в чужие. Это так, на заметку.       Чимин искоса на него поглядывает, немного повернувшись, отчего чуть не прикасается к тёплой щеке Чонгука. Застывает. Прикосновение не кажется чем-то противным, просто близость чужой кожи, не принадлежащей никому из знакомых или близких Чимина, оказывается… странной. Словно трогаешь что-то неизведанное, чуднòе, знакомое на вид, но слишком подозрительно волнующее на ощупь.       — А ты? — тихо спрашивает Чонгук, и всё же их щёки слегка соприкасаются, отчего волоски на руках Чимина встают дыбом. Есть в этом что-то… что-то… дрожащее. Или это у него в животе от неловкости дрожит? У этого засранца ни капли сведений о личном пространстве сегодня?       Чимин осторожно двигается, чтобы сместить голову, притворяясь, будто отпивает холодный кофе.       — У нас в семье с детства принято было читать. Что угодно, но вместо лени в руках должна была быть книга. Моя мама может процитировать Чехова и Драйзера. Отец фанател по японской литературе, хотя я никогда не понимал ни слова почти, — воспоминания об отце вызывают эфемерное, плещущееся в подсознании волнами чувство притихшей грязной злости.       — Ты по чему-то фанател? — спрашивает Чонгук слишком близко, и скула Чимина почти гудит от малого расстояния. Он смотрит только на конденсат, осевший на его полупустом стаканчике.       — Мне нравится всё. Я читаю классику, фантастику, фэнтези, любовные романы, стихи, комиксы. Проблема в том, что я ненавижу дочитывать, — пожимает Чимин плечами, забывшись, и снова, проклятье, их кожа соприкасается, вызывая гудящие, вибрирующие импульсы каждый раз.       — Любимая книга?       Чимин задумывается. Не то чтобы они есть… Чимин так мало их запоминает. Читать-то он читает, но чтобы цитировать самому, а не узнавать чужие декламированные предложения, так он не сумеет. И единственная книга, по-настоящему задевшая его за внутренности и связавшая их в тугой узел…       — «Портрет Дориана Грея».       Чонгук хмыкает, деловито и задумчиво молчит. Их стаканы уже стоят рядом, а ладонями оба упираются в лавку, почти соприкасаясь кончиками пальцев. Невольно вспоминается то, что было в бассейне — и это было абсолютным помешательством, потому, ощущая вибрацию ещё и в подушечках, он отодвигает ладонь.       — А твоя?       — Их много, — пожимает Чонгук плечами, как недавно это делал Чимин. — Но самая… самая ненавистная и любимая одновременно, — он задумчиво мычит и несколько раз щёлкает пальцами.       Делает это Чонгук не впервые. Порой он хаотично щёлкает пальцами на тренировке, в тишине их комнаты, при персональных занятиях в темноте на баскетбольной площадке. И Чимин нахмуривается. Привычка? Что это? Почему-то сейчас привлекает внимание сильнее, когда Чонгук щёлкает так несколько раз подряд.       — «Цветы для Элджернона».       — Я не удивлён.       — Почему? — внезапно встаёт Чонгук и разворачивается к нему, чтобы уставиться так пристально, что возникшая в теле вибрация вздрагивает.       — Не скажу, — ровно выдыхает. — Это мои мысли и мои взгляды. Ты сам сказал, что я вижу тебя по-своему, так пусть это остаётся в моей голове.       Чонгук осматривает его замедленно, слегка поджимает губы и кусает серебристый шарик серьги в нижней, но Чимин невозмутимо тянет нагревающийся кофе из мокрого от конденсата стаканчика через трубочку.       — Куда вы с Тэхёном едете?       — К родителям.       — Далеко?       — Час езды на поезде, — спокойно выдыхает Чимин.       Ему кажется, или разговаривать с Чонгуком из раза в раз становится проще? Это как… привыкание. Сперва тебе не нравится, а потом, на второй раз становится не так плохо, на третий — ты уже рассматриваешь это с другой стороны.       Пока это не станет зависимостью.       Чимин застывает, подняв взгляд. Чонгук выпивает остатки сливок со дна своего стакана, не глядя на него. Созерцание чужих черт заканчивается тем, что Чимин слишком резко отводит взгляд.       Он не хочет привыкать. Это — замещение зависимостей. Пусть лучше тогда выкуривает по две пачки сигарет в сутки. Потому что от сигарет сдохнуть можно только физически, а от людей…       Чонгук — фурия, проклятье, вторгнувшееся в жизнь, Чимин чувствует — шестерни механизма его жизненного монстра сдвигаются. И это пугает его больше всего, потому что они начинают перестраивать Чимина изнутри.

×××

      Не получается уснуть. От слова совсем. Чонгук переворачивается на другой бок — и всё та же песня. Сокджин приглушённо храпит, уткнувшись в подушку лицом и свесив конечности с кровати, взгляд сам по себе касается пустой заправленной кровати Чимина. Не выходит. Потому что среди обилия звуков, насыщающих блок общежития, среди храпа, стонов старого холодильника и щёлканья скачущего напряжения в древней проводке нет того единственного звука, к которому Чонгук быстро и неосознанно привык.       Чимин и Тэхён уехали до вечера воскресенья в родной маленький город, к матерям. Свою Чонгук видеть не хочет, но их желание может понять. И с отъездом Чимина стало… скучно. Нет его тихих шагов, нет их занятий по вечерам, когда они с прилипшими от пота майками к телам тренируются, пока ноги способны держать либеро. Тот упёрт, он не сдаётся, пока Чонгук не убирает мяч обратно в рюкзак, он любит волейбол, любит страстно и горячо. И спорт — единственное, в сторону чего тот проявляет чувства открыто.       Его сопения нет, и снова просыпается раздражение. Чонгук невольно, не понимая, в какой момент мысли ускользают не в ту колею, представляет, каким бы громким оно было бы, лежи они совсем близко. Смог бы он уснуть, если бы Чимин сопел прямо ему в ухо? Кожа на шее вздрагивает мурашками. Незваными, неожиданными.       Чонгук снова вертится и устраивается привычно удобно — на боку, спиной к комнате. И ничего. Словно успел перед сном выпить убойную для него дозу кофеина и теперь ожидает бессонной ночи. Взгляд звёзд из незашторенного окна ощущает даже спиной. С нервами выудив смартфон из-под подушки, он щурится, когда яркий свет экрана его ослепляет. Бездумно заходит в мессенджер. Из диалогов — отец и групповой чат с командой, на чате курса выключен звук. Больше никого, но Чонгука это никак не парит. Однако он заходит в группу волейболистов с дурацким названием «Алкодвор», спасибо Сокджину, чтобы найти лишь один аккаунт.       У Чимина на аватарке старая фотка, где он улыбается, приставив два пальца к глазу, имитируя знак V, а значок светится оффлайном. Чонгук не знает, зачем вообще залез сюда. Не знает, почему привык именно к его дыханию, а не к гудению холодильника. Подлое подсознание, оно, как и всегда, играет с ним так, как хочется, вопреки тому, на что настроен сам Чонгук.       Отправляет в пустой до этого диалог просто точку и кладёт телефон непогасшим экраном рядом с подушкой. Но не проходит пары минут, как мессенджер щёлкает пришедшим в открытой вкладке оповещением. Чимин ответил ему вопросительным знаком.       Чонгук, прикусив щёку изнутри, снова хватает телефон и, лежа на животе, быстро печатает.       «Не могу уснуть».       «А я причём?»       Слегка опустив ресницы, Чонгук понимает, что они впервые переписываются. Чимина становится всё больше в его существовании, он перетягивает фокус внимания на себя. Его любимая книга, рассказывающая о том, что красота лица порой скрывает уродство души, его напряжённость в теле, когда Чонгук рядом. Его чёртово сопение под ухом, без которого тревожности через край.       «Я не могу уснуть, потому что привык к твоему сопению».       «Я всё ещё не понимаю цепочку твоих мыслей».       Чонгук тоже не понимает. Чимин — грубый, агрессивный парень. Он вспыльчивый, в его шкафу скелеты уже не помещаются, но тем не менее Чонгука просто волоком к нему тянет. С первого чёртового взгляда в той прачечной, с той поры, когда он понял, что Чимин — чёртова головоломка похлеще Кубика Рубика, Чонгук попал в мышеловку собственного разума.       Чонгуку нравятся головоломки.       И нравится звук чужого дыхания. Он зажмуривается, утыкаясь лицом в подушку от безысходности. Конечно, его могут посчитать странным, и нет понимания, как объяснить, что эти самые странности для него — норма движения планеты.       Не объяснить, что он привязывается быстро без веских причин.       Не объяснить, что с ним происходит, даже самому себе.       Чонгук влюблялся прежде, по-своему, по-странному, но даже его прежние чувства не схожи с тем, что происходит сейчас. Он буквально помешался. И ходит вокруг да около, как голодный дикий пёс, без единого соображения, как разгрызть чужой панцирь.       Чонгук хочет слышать его мысли. Понять, что там за котёл, из какого круга ада Данте он там. Узнать ещё что-то. Сегодня он выведал маленькую часть желаемой информации. Чонгук жадный. Он сдерживается, но поводок то и дело обрывается и приходится сдирать ладони, удерживая собственную личность. Потому что Чонгук хочет влезть в чужую кожу, хочет выжечь там всё, что им обоим мешает, хочет снять очки с плотным стеклом с чужой переносицы. Чонгук хочет влезть под его кости и выклеймить там свои мысли. Он — помешанный фанатик, правда, Чимин не ошибся.       Помешанный, повёрнутый на спорте, он думал, что более такого острого, вызывающего зуд всех внутренностей чувства больше не встретит. А оказывается, вселенная идёт наперекор, и его снова сжигает зависимостью изнутри. Он привязался, хотя они толком не общались. Хочет приблизиться и прёт как военная машина без продыху, стирая всякие форпосты.       Он неосознанно (или всё же?..) использует любовь Чимина к волейболу, чтобы у того не осталось путей отхода от него, Чонгука, в сторону. Это — их сопрягающее, соединяющее, и Чонгук использует каждую чёртову возможность.       Он не просто странный, наверное, он сумасшедший. Потому что его имя в устах всех априори диагноз, верно?       Экран вспыхивает снова, и Чонгук обращает внимание на пришедшие сообщения от Чимина.       «Ты кошмар какой странный, не пиши мне».       Голосовое сообщение.       Чонгук задерживает дыхание, затаивается, уставившись в открытую вкладку диалога. А после, не осознавая, что от внутреннего напряжения и вспыхнувшей тревожности у него дрожат кончики пальцев, понижает звук и прижимает к уху динамик телефона, прежде чем включить голосовое.       Тишина.       Тишина, стрекот помех в записи, едва уловимый, едва слышный, а на переднем плане тихий-тихий звук. Звук дыхания. И он прокатывается разрядом ослабляющих силу ног мурашек по всему позвоночнику.       Чонгук слышал, что есть люди, которым нравится слушать разные тихие звуки, записанные на микрофон, но его они только раздражали всегда. И теперь, когда он, застывши в тёплой постели и собрав одеяло у ног, включает запись чужого дыхания, понимает почему они так делают. Горячая волна прокатывается по позвоночнику, концентрируясь в основании шеи и в пояснице, обдаёт тихой сонной слабостью, и веки прикрываются сами собой. Нет, Чонгук не засыпает в то же мгновение, но его тревожность слегка затихает, словно впадает в состояние дремоты.       Веки слабо открываются на очередной щелчок, Чонгука выдёргивает из приятного состояния, потому что он, как умалишённый, включает голосовое Чимина раз за разом, будто боится потерять.       «Спи», — приходит сообщение, и Чонгук смотрит в экран неотрывно, не мигая, не сводя с букв зрачков.       «И не вздумай дрочить на это, понял?»       Из горла вырывается истеричный смешок, который Чонгук давит в подушке, прежде чем быстро напечатать:       «Это что, гейская шутка? Как не стыдно».       Хочется смеяться, прищурившись, хотя поводов к тому нет. И Чонгук бы хохотнул, но боится разбудить Джина. Хотя тот храпит так громко, будто соревнуется в громкости рычания со старым холодильником.       В диалоге вспыхивает пришедшее фото: очертание руки с оттопыренным средним пальцем на фоне тёмного потолка с лёгкими разводами жёлтого света, видимо, ночника. Снимок нечёткий, но Чонгук почему-то бездумно сохраняет его на телефон. Чимину он не отвечает ничего. Только включает ещё раз звук его дыхания и бормочет себе под нос беззвучно: «Good night, bae».

×××

      Чимин ощущает, как воздух насыщается теплом. Постепенно, неторопливо и с нежностью весны начинают зеленеть деревья, скоро раскроются все почки. Ему нравится весна, очень нравится. Особенно дома: здесь нет никаких проблем, никаких мыслей, никаких тревог. Его ступни упираются в педали, а велосипед едет дальше, разогнавшись. Тэхён догоняет его неторопливой черепахой, пока на его руле болтается пакет из продуктового. Выходные у родителей — словно глоток свежего воздуха в деревне за пределами большого, суетливого и грязного города.       Обернувшись, хохочет с Тэхёна, которому велосипед уже не по росту и колени едва не бьются о раму руля, а сам снова начинает набирать скорость, несмотря на то, что скоро приблизится поворот в их частный сектор.       Чонгук вчера ему написал. И Чимин ответил, пусть мог проигнорировать. В момент, когда он отправил сообщение о том, что не может уснуть без звука дыхания Чимина, тому стало одновременно странно, вместе с тем страшно, а в придачу пульс застучал в висках, будто предупреждение. Будто их поезда движутся навстречу друг другу, а стрелка на спасительной развилке с запасным путём сломана — они неизбежно столкнутся. И от этого страшно.       Что самое главное — Чимин даже не подумал дёрнуть за тормозной рычаг и продолжил нестись на той же скорости. Он ведь сам позволяет Чонгуку приблизиться, не зная, чем это обернётся. И пусть шаги мелкие и неловкие, но они есть, и оба позволяют этому случиться.       Чимину страшно, но он всё ещё смотрит в бездну.       Едва не вылетев в канаву у поворота, умудряется выровнять руль, отчего Тэхён вскрикивает сзади, предостерегая, но Чимин ловко выруливает и испуганно выдыхает. Его сердце колотится где-то в ушах, когда они останавливаются у дома Тэхёна. Его мама чувствует себя неважно, но они решили посидеть немного в доме семьи Ким. Вечером уже уезжать, так что…       — Мам, — зовёт Тэ, войдя в прихожую и лениво скинув обувь, Чимин привычным и свойским движением заходит следом, тут же доставая тапки, в которых обычно тут ходит.       — Я тут! — тихо доносится из кухни.       — Мам, нельзя тебе, — торопится Тэ туда же, пока Чимин несёт пакет с угощениями. — Нельзя у плиты стоять…       — Всё хорошо! — лицо Ким Сухён постарело преждевременно. Суховатая кожа обтягивает кости на лице, морщины и тёмные круги под глазами иссекают её взгляд, но тот всё ещё остаётся светлым.       Она иссохла. Раньше была фигуристой женщиной с длинными упругими кудрями, так похожая на Тэ, а сейчас — маленькая, хрупкая, словно старушка. Чимину тяжело видеть её такой, и он не представляет, как трудно Тэхёну приезжать из раза в раз домой.       Рак поджелудочной — подлый убийца, его почти невозможно обнаружить на ранних стадиях. У Сухён тоже не получилось. И химия, таблетки, капельницы — всё это отсрочивание неизбежного, это понимает каждый, но женщина продолжает бороться, и за это Чимин её безмерно уважает, до колик в сердце.       — Чимин-а, — выдыхает она, хватаясь за стол, чтобы поторопиться к нему. Чимин тут же с улыбкой распахивает объятия. Слишком маленькая, тонкая, как бумага. — Как давно я тебя не видела… Ты стал реже приезжать к тётушке!       — Простите, тётушка, — тихо проговаривает он, слегка потирая плечи Сухён. — Я буду исправляться. Тяжёлое начало года.       — Что за синяки на лице, — спрашивает мама Тэ, притрагиваясь к скуле, где уже зеленеет след потасовки.       — Пустяки, — отмахивается Чимин. — Я привёз вам финики от мамы, она просила передать. И купил ваш любимый шоколад.       — Ох, Чимин-а, не стоило, — вздыхает Сухён, потирая его плечо. Она уже едва стоит.       — Стоило, как я мог без гостинцев…       Тэхён подавленно выглядит, но это лишь пока мать не видит его. Судя по всему, с последнего визита она выглядит… хуже. Чимин бросает на его поникшие плечи взгляд и отвлекает тётушку, пока друг не возьмёт себя в руки. Жалеть его — не станет. Тэхён не примет жалости, лишь, скорее, молчаливо подставленное плечо, чтобы знать: ему есть куда упереться руками.       Они сидят в гостинной до самого вечера и прощаться начинают лишь тогда, когда до отправки поезда остаётся час. В прихожей Сухён упрямо старается проститься с ними на ногах, пусть Тэ и отчитывает её за это слишком сильно.       — Маджа придёт через двадцать минут, — проговаривает он маме, и та вздыхает. Сиделка, которую Тэ оплачивает своими бесконечными подработками.       — Она гундит как старая бабка мне под ухо…       — Она и есть… — посмеивается Тэ. Он склоняется к матери, чтобы обхватить её руками. Гладит платок, которым покрыта её облысевшая голова, целует в сухую щёку с горечью в сведённых бровях. — Звони. Даже ночью. Я приеду на выходных.       — Не надо ездить так часто, — трёт женщина его между лопаток. — Тебе нужно больше отдыхать, ты совсем похудел, милый…       — Я отдыхаю, — улыбается Тэ.       Чимин наблюдает со стороны и ему думается, будто Тэхён научился хорошо врать. Но в чём-то всё равно он выдаёт истинную личину своего состояния. Наверное, лучше не обнажать его вскрытые раны, прикрытые бинтами. Чимин уже понял, что лучшая тактика — просто быть рядом с ним тогда, когда это нужно.       Тэхён отлипает от мамы, и Чимин видит, как он бледнеет от того, что им надо уходить. Ему и тяжело здесь находиться, и хочется остаться с мамой немного подольше.       — Приеду летом и свожу тебя на море, — шепчет он напоследок Сухён, а та улыбчиво щурится и гладит его по щеке.       Чимин тоже обхватывает её руками, стискивая с бережностью, слишком уж хрупкая на вид. Сухён же смеётся и Чимина потирает по плечам.       Они выходят из дома и ещё несколько минут прислушиваются к шаркающим, совсем уставшим шагам, знаменующим то, что мама Тэхёна дошла до дивана в гостиной. Чимин почти не дышит, лишь бы слышать этот едва различимый звук. Тэхён стоит рядом, сгорбившись, молчит. Визиты к матери — единственное время, когда его лицо приобретает такой оттенок горечи.       Чимин медлит пару минут, прежде чем плечи Тэ совсем ссутуливаются. Тогда он рывком притягивает друга к себе, обхватив за шею и плечо, чтобы тот вжался в него. Руки при этом вяло висят вдоль тела, но щекой Тэхён прижимается к его шее, пока Чимин чуть поглаживает его спутанные после велосипеда кудряшки. Тэхён не плачет, лишь угрюмо молчит в эти редкие мгновения, когда его маска не выдерживает. Маска, показывающая, что он со всем справляется. Что он всё ещё тянет всё это. Чимину буквально физически больно за этим наблюдать.       — Всё хорошо, — в шею ему проговаривает Тэ, а Чимину хватает сил лишь вздохнуть и стиснуть его напоследок.       — Я за рюкзаком заскочу. Мама заберёт велики на машине утром, — тихо проговаривает он, разворачиваясь в сторону соседнего дома — буквально через забор.       Мама сидит за кухонным столом. Её высветленные жёсткие волосы убраны заколкой на затылок, чёлка ниспадает на глаза. В пальцах с красным лаком на ногтях зажата толстая сигарета — Чимин не любит, когда она использует именно этот лак. Но ему уже надо ехать на станцию, чтобы успеть на вечернюю электричку.       — Я поехал, — схватив рюкзак, проходит он к матери, едва ли поднявшей глаза от счетов, с которыми работает помимо офиса.       — Лёгкой дороги, совёнок, — мурлычет она своим подхрипловатым от сигарет голосом.       Чимин быстро целует её в щёку, пахнущую пудрой и любимым парфюмом, ловит редкую улыбку, быстрее испаряется из дома, потому что она всё равно занята. Созвонится после, его ждёт Тэхён и часовая поездка до города.       — Люблю тебя, — доносится вслед ему, когда уже впрыгивает в кроссовки, наступив на заднике.       — И я тебя. Не забудь велики забрать, — кричит он из коридора.       Тэхён слепо смотрит перед собой, пока ждёт его выхода, но стоит Чимину вылететь из дома, набрасывая на плечи рюкзак, то он возвращает обыденное мягкое выражение, приклеившееся к нему. Станция всего в получасе езды, так что они ещё успевают пристегнуть велосипеды к забору и усесться на лавке.       — Ей не становится лучше, — тихо констатирует он, и Тэхён вздыхает.       — Врачи прогнозируют пару месяцев. От силы — три при лучшем исходе, — шёпотом выдыхает тот, глядя на рельсы, едва виднеющиеся в темноте.       Тепло уступает весенней ночной прохладе, и оба ёжатся.       Чимин не понимает, как приободрить человека, у которого на глазах и руках уже столько умирает мать. Он смотрит на Тэхёна, сидящего на лавке и зажавшего мёрзнущие ладони между бёдер. Но Тэ никогда не просит особенной поддержки, Чимин уже слышал, что ему достаточно того, что друг всё знает и может с ним разделить. Потому тяжёлое молчание становится гораздо легче, когда он вздыхает и слегка смеживает веки. Чимин чувствует — смиряется. Проживает. Он уже готовится. И тут… эту ношу, к сожалению, Тэхён может нести лишь сам. А Чимин — оставаться рядом и вовремя подхватить его самого.       Он достаёт из кармана пачку сигарет, но почему-то так и не закуривает. Лишь крутит в руках зажигалку, прежде чем убрать всё в рюкзак.

×××

      Чимин наблюдает за тем, как Тэхён раз за разом подаёт мяч с такой силой, что звук кажется оглушительным. Друг предельно серьёзен и собран, его меткость растёт, не говоря уже о природной силе удара. Талант. Место гибели всех амбиций, кладбище надеющихся душ. Старательность не значит ничего, не стоит ничего, когда рядом есть талант. Старательный человек, который делает всё, что может и даже больше, который платит несусветную цену за свои навыки, блекнет рядом с истинным, дарованным чем-то свыше талантом.       Тэхёну хватило две недели, чтобы усилить свои возможности и выработать меткость. Чимин за этот срок едва ли продвинулся.       Его чуть не сбивают с ног — сейчас у них тренировка подача-приём, когда одни отрабатывают силу удара, вторые — ловкость и скорость. Чимин застыл лишь в наблюдении, потому не замечает, как его едва не сносит катящийся кубарем по паркету Урджу. Но кто-то ловко обхватывает его за пояс, отодвигая.       Сталкиваясь почти носом с плечом Чонгука, он пошатывается, прежде чем выровняться. И всё же глаза прикованы к Тэхёну. Он стал играть в сотню раз лучше, и это заметно невооружённым взглядом.       — Порой я ненавижу талантливых людей, — тихо выдыхает Чимин, даже не замечая, что рука с его пояса исчезает не сразу. — Я знаю, это гадко. Но когда я смотрю за тем, как у кого-то вылетает всё из-под пальцев, я не могу с этим справиться. Больше только ненавидеть могу себя за отсутствие таланта.       Чонгук склоняет голову по-птичьи, оглядывая его. Он тяжело дышит после бега по площадке, переводит взгляд на объект наблюдений Чимина.       — Это нормально. Ты просто человек. И лучше признаваться себе в чувствах, которые испытываешь, нежели притворяться, будто их нет.       Чимин оборачивается к нему.       — Меня тоже ненавидишь? — с усмешкой выдыхает Чонгук, засунув руки в карманы шорт.       — Ещё как, — спокойно выдыхает Чимин, оглядывая его смуглую кожу, усеянную бисеринками пота от усердия.       — Ненависть — тоже чувство, — пожимает тот плечом, снова оглядываясь на оглушительные хлопки ладоней о мяч, пересекающий пространство спортивного зала. — Причём сильное.       — Лучше честно ненавидеть, чем притворно симпатизировать? — сощуривается Чимин, пока Чонгук тихо усмехается.       — Именно.       Чимин, чувствуя, что краткий разговор затих и закончился, разворачивается, намереваясь продолжить тренироваться. Боковым зрением замечает, как из кабинета Ревьера выскакивает разъярённый Сокджин, как он пролетает зал насквозь и исчезает в стороне раздевалок. Потом спросит, что случилось с соседом, сейчас надо заниматься. И уже отходит от Чонгука на шаг, как вдруг слышит:       — Ты тоже талантлив.       — Это ты меня приободрить так пытаешься? — изгибает бровь.       — Нет. Это констатация факта. Просто есть талантливые люди, доходящие до грани нереалистичности и чудовищности, а есть те, кому досталось поменьше. Это — статистика. — Чимин буравит его глазами, пока Чонгук проходит мимо него. — Ну или когда Бог раздавал талант, в тебе не хватило места из-за пороха вспыльчивости.       Чимин вспыхивает всем телом, подхватывает мяч и заряжает им в голову Чонгука. Тот уворачивается и срывается на бег, пока либеро его догоняет под любопытными взглядами остальных.       — А тебе, блядь, не досыпали тактичности! — хрипит вслед Чимин, подхватывая с пола валяющиеся повсюду мячи, прежде чем запустить их в удирающего Чонгука. Он слышит… хриплый смех, едва доносящийся из-за быстрого бега.       — Таланта много было! — издевается тот, проскакивая под сеткой и мешая остальным, отчего раздаются возмущённые голоса. Члены команды их оглядывают, носящихся по залу.       — И заносчивости!       — Прости, что я такой охеренный.       — Придурок, — выдыхает Чимин, останавливаясь и упираясь ладонями в колени.       Он сам не замечает, как полных губ касается улыбка. Хочется поскорее её стереть с лица, смущение затапливает его изнутри: то они склочатся, как две собаки, то неосознанно тянутся друг к другу, то воздух между ними принимается теплеть. Улыбка не желает пропадать, потому Чимин опускает голову, чтобы её спрятать, но наглости Чонгука нет предела. Плюхнувшись на зад, он подползает к Чимину, чтобы глядеть ему в лицо снизу. Чимин отворачивается, вытирает взмокший лоб, когда Чонгук зажимает его майку в районе живота в кулаке.       — Я считаю тебя талантливым. Как алмаз из руды, ещё грязный, в земле, неогранённый, которому понадобится больше времени, чтобы блистать в отличие от камней, сразу нашедшихся идеальными. Идеала не существует, но люди любят приписывать его различным вещам. Никто не идеал, не идол, даже чудовищно талантливые люди.       Чимин внимательно на него смотрит, чуть прищурившись. Влажные волосы на лбу слегка прикрывают глаза. Он почему-то смущается прямо сказанных в лоб слов, резко перешедший от подстёбов Чонгук ощущается дрожью в кончиках пальцев и сбитым дыханием у кромки воды, это настораживает.       — А твоя агрессия… — Чонгук облизывает пересохшие губы, продолжая смотреть ему в глаза. — С ней можно справиться. Вопрос лишь в том — хочешь ли ты этого.       — Ты психолог по образованию? — изгибает бровь Чимин.       — Нет, я учусь на банкира, — невозмутимо моргает тот, всё ещё сжимая футболку Чимина на животе, отчего тому приходится стоять полусогнувшись.       — Это был сарказм.       — Тогда тебе стоит почаще в нём упражняться, — с ровным выражением на лице парирует тот.       Чимин гневно цокает, закатывая глаза, Чонгук лишь усмехается.       — Хочешь, я найду способ борьбы с агрессией? Она ведь не только поверхностная, она и глубоко внутри тебя, — чуть приподнимается Чонгук, едва ли не сталкиваясь с Чимином носами, благо последний успевает уклониться.       — Мне оно зачем?       — Улучшить качество жизни.       Чимин косо посматривает на пальцы Чонгука, сжатые на его одежде, а после прикасается к чужим костяшкам в немой просьбе отпустить.       — Хочешь? — игнорирует жест Чонгук. — Скажи. Да, нет, отвали.       — Ты слишком напорист, — вздыхает, возведя взгляд к потолку спортзала он. Впивается в футболку на плече Чонгука и почти встряхивает его, но касается ненароком горячей кожи, увитой чёрными рисунками.       Они привлекают внимание, и Чимин быстро очерчивает линии взглядом. На других людях это выглядит красиво. Произведение искусства во плоти во всех смыслах.       — Давай, — дёргает его за футболку тот, притягивая на шаг ближе.       — Нет, ну ты сам же провоцируешь на агрессию, — хрипит Чимин, шагая ближе и почти упираясь носом в него, чтобы на грани шутки-ссоры толкнуть лбом.       — Я провоцирую тебя на эмоции, а это интересно, — туманный взгляд щекочет нервы, на задней стороне шеи оседает шлейфом. Но внезапно перестаёт пугать.       — Хер с тобой. Давай. Эксперимент. Справишься с моей агрессией — выполню твоё желание.       — Любое? — прищуривается Чонгук.       — В пределах разумного, — искривляет губы в ухмылке Чимин, отталкивая лицо Чонгука двумя пальцами, упёртыми в лоб, потому что тот уже не просто проник в зону личного пространства, он почти на Чимина залез.       — Хорошо, — облизывает тот губы снова. — Я нахожу способ борьбы с агрессией, а ты… — Чимин, обрадовавшись, что его футболку наконец отпустили, скрещивает руки на груди. — Ты красишь мне ногти.       — Эй, мы договаривались…       — Речь шла конкретно об эпиляции, — хитро прищуривается Чонгук, слегка скрывая мутную радужку веками. — Про ногти ты не сказал чётко.       Чимин выразительно закатывает глаза, издавая мученический стон. Чонгуку просто скучно жить, а Чимин вдруг решает, что подыграть ему будет интересно. С каких пор ему интересно подыгрывать этому странному типу?       Чонгук протягивает руку, намереваясь закрепить сделку, и Чимин с хлопком принимает её, встряхивая. Пальцы его внезапно оказываются волнующе тёплыми и мягкими. Странно. Каждое прикосновение — наэлектризация кожи до состояния ежа из-за вставших дыбом волос, каждый взгляд — испытание. Каждый шаг — опасная загадка, в которой ты не знаешь ни условий, ни выигрыша. Чонгук перестаёт его пугать, но от его присутствия мурашки всё ещё слегка кусают за ушами.       Мёртвый взгляд кажется немного иным, когда Чонгук бросает на него последний из-под опущенных ресниц, прежде чем их ладони расцепляются.

×××

       Чимин видит десятый сон, когда его дёргают за плечо, вынуждая вынырнуть из приятной неги. Он сонно поднимает всклокоченную голову, тут же замечая очертания крупноватого носа, сверкнувшего в синей подсветке пирсинга и туманных, но как ни странно бодрых глаз.       — Господи, не являйся ко мне хотя бы во снах. Тебя слишком много в моих буднях, — хрипит Чимин, снова намереваясь обнять подушку.       Но у Чонгука другие планы: он фривольно пихает Чимин, вынуждая откатиться к стенке, с невозмутимым видом забирается к нему в постель и оказывается лежащим на боку, почти сталкиваясь при этом с Чиминовым носом. Чонгук кажется не просто проклятьем, Чимин подумывает наведаться к какой-нибудь бабушке-шаманке, чтобы та сняла с него эту порчу. Он недовольно причмокивает пересохшими во сне губами, а Чонгук по-прежнему буравит его взглядом.       И их положение кажется донельзя идиотским: Чимин, едва в состоянии разлепить веки и от сонливости ещё не спихнувший придурка со своей кровати, Чонгук, устроившийся под его одеялом так близко, словно для него понятия смущения не существует в принципе. Подумывая о том, чтобы зарядить не в нос, а ногой в живот, беспардонно сбрасывая вторженца, Чимин ощущает вибрацию под кожей, когда снова сталкивается с Чонгуком взглядом.       — Если ты нашёл способы борьбы со вспышками гнева, — хрипло шепчет он, — может, ещё найдёшь информацию о субординации и личном пространстве?       — У тебя слишком обширная зона комфорта, — так же едва различимым шёпотом произносит Чонгук слишком близко. Его дыхание беспокоит прядки Чиминовой чёлки, упавшей на глаза. — Если бы я хотел нарушить твоё личное пространство, я залез бы на тебя.       — Иди в задницу… прошу… — страдальчески зажмуривается Чимин. Он даже отвернуться от него не может, вжатый в стену позади.       — Резинки.       Чимин ошарашенно округляет глаза, вмиг проснувшийся. Резинки? Он сейчас точно выбьет Чонгуку пару лишних зубов. Но только успевает раскрыть рот, как тот его перебивает:       — Резинки. Офисные такие, резиновые, видел? — Чимин сводит брови к переносице. — Это ещё используют для борьбы с тревожностью. Когда ты злишься, ты оттягиваешь резинку и шлёпаешь себя по запястью. То есть носишь их постоянно.       Чимин поджимает губы, с сомнением оглядывая Чонгука. Тот облизывает свои, щёлкает тихо пальцами, снова вынуждая Чимина присмотреться к этому действию и нахмуриться. Он слишком хочет спать, чтобы анализировать всё это дерьмо. В принципе, Чонгука бесполезно пытаться понять — то же самое, что пытаться рассмотреть астероид, не касающийся атмосферы Земли.       Перед глазами взметаются, едва не щёлкая по носу, две канцелярские резинки, Чонгук смотрит на него сквозь них. А Чимин интересуется у космоса, за что ему подобное наказание. Почему Чонгук не пристаёт, к примеру, к Сокджину? У него вон проблемы со спиртным, и если тому так интересно прилипать к людям со своими загонами, так у Джина их целый бассейн. Но нет, Чимин был избран мишенью для интереса и личным предметом порчи, спасибо, что Чонгук правда не захотел нарушить его личное пространство и не влез на него сверху. Порой Чимину чудится, что до этого недалеко.       Чем мирнее они контактируют, тем теплее становится воздух в радиусе метра вокруг них. Чем теснее Чонгук садится к нему на ментальной лавке примирения, тем меньше понимает и больше чувствует волнующего Чимин. И это ему… не нравится. Он не собирался именно дружить с ним, просто нормально, без склок общаться, но по мере течения времени со скоростью стрелы тот обращает весь фокус внимания на Чимина. Словно, перестав агрессировать слишком сильно, Чимин раскрыл врата персонального ада.       — Руку, — шепчет Чонгук, но Чимин лишь раздражённо вздыхает. Он хочет спать. Без Чонгука. В своей кровати.       И тогда непрошенный гость сам пробирается под одеяло ладонью, чтобы вытянуть запястье Чимина, обхваченное его длинными пальцами. Тот начинает вредно возиться, но Чонгук всё же умудряется нацепить канцелярскую резинку на его руку, больно щёлкнув ею по коже.       — Не снимай, — хрипло просит Чонгук, глядя в центр зрачков. Чимин кривит губы. — Каждый раз, когда будешь агрессировать, я буду щёлкать тебя резинкой.       После натягивает вторую на своё запястье; комично. Чимин не понимает в темноте, какого резинка цвета, недовольно смотрит на Чонгука, раздувая ноздри, за что тут же получает отдачу: тот вцепляется в тонкий край резинки и, оттянув, отпускает её, чтобы она шлёпнулась о кожу. Чимин в ответ тоже пытается схватиться за мелкое орудие пыток, но Чонгук ловко прячет руку за спиной.       — Нет.       Брови Чимина взлетают вверх.       — Я свою часть сделки выполнил, bae, — шепчет он напоследок, прежде чем выскользнуть из-под одеяла и невозмутимо исчезнуть из спальни. Наверное, по своим странным делам.       Чимин мученически стонет, едва не будит Сокджина, даже прекращающего храпеть на минуту, закрывает лицо ладонями и ожесточённо трёт кожу под глазами. Тонкая резинка прошедшими ударами щиплет слегка кожу.       Наверное, чтобы справиться с раздражением и вибрацией, которые вызывает в нём Чонгук, нужно усеять резинками всё предплечье до самого локтя.

×××

      Ревьер внимательно оглядывает их, уже собранных с рюкзаками и сумками на плечах, в спортивных новеньких костюмах, которые он выбил для команды одного фасона с названием университета на спине и боках, скрещивает руки на груди.       — Я знаю, что страшно, — грохочет голос тренера, пока волейболисты расселись на узкой лавочке, расположенной у стены зала. — И что было мало времени улучшить навыки.       Чимин замечает, как Сокджин отворачивается от тренера, нервно поджимая губы. Но сейчас его нутро подрагивает в предвкушении от ожидания приблизившегося, наконец, товарищеского матча. Тэхён тоже натянутой пружиной сидит рядом и Чимин ободряюще сжимает его коленку, спрятанную под тёмной тканью спортивного костюма.       — Но это — тренировочный матч. Он тоже создан для обучения. Не просто для тестирования. Для вас — это шанс посмотреть и попробовать понять без понуканий, что именно вы делаете не так.       Игроки настороженно слушают его, а Ревьер затихает, словно подбирает слова.       — Я в вас верю, какой бы результат ни проявился сегодня. Знаю, что даже за такой краткий срок вы сумели немного вырасти. Вы все, — сверкает тренер глазами, застывая на мрачной туче Ким Сокджина, который поджимает губы сильнее. — А теперь подняли свои задницы с лавки. Часть поедет со мной, часть, — Ревьер кидает ключи в сторону сына, и Чонгук ловко хватает их в воздухе, — с Чонгуком. В аварии попадать запрещаю. Не вздумайте меня опозорить. Хрен с ним с проигрышем даже, вы должны играть так, как будто от этого зависит ваша жизнь.       Ревьер хлопает в ладоши, подгоняя игроков, встающих и принимающихся суетиться. Чимин вдруг застывает, когда не понимает, с кем он собирается ехать. Но выбор за него делает Тэхён, хватающий друга за рукав куртки и утаскивающий с каменным видом в сторону уходящего из зала тренера.       И Чимин почему-то оглядывается на Чонгука, который буравит его взглядом рыбьих глаз в ответ. А после… дёргает себя за розовую резинку на запястье. Точно такую же, какая спрятана под манжетом рукава ветровки Чимина. Резинка сильно щёлкает Чонгука по коже, когда Чимин от него отворачивается.