MVP

      Здание чужого спортивного корпуса высится над головой. Команда этого университета не самая лучшая, но они, вроде, добирались до четвертьфинала на национальных, потому волнения не становится меньше. Обводя взором серо-оранжевую облицовку здания, Чимин тяжело сглатывает комок. Их ждёт первый товарищеский матч с тех пор, как к ним пришли Чонгук и Ревьер. Что будет? Как чувствуют себя сокомандники? Их ладони так же сильно потеют?       — Пойдём, — подталкивает его Тэхён между лопаток. Его смуглая кожа кажется бледнее обычного, а фигурные губы поджаты.       — Ты тоже переживаешь?       — У меня крутит живот, не говори ничего о переживаниях, — сипит лучших друг, поглаживая себя над пупком. — Такое чувство, будто это наш самый первый матч…       И ощущение внутри Чимина схоже с тем, что испытывает Тэ: словно он делает первые робкие шаги в спорте, будто нет всех прошедших лет стараний. Будто с приходом тренера Чона, с его радикальными изменениями для команды что-то надломилось. И гусеницы, прежде которыми были волейболисты, начали заворачиваться в куколки. Настало время неминуемого роста, спровоцированного катализаторами в виде двух человек, вторгнувшихся в уже устоявшееся безнадёжное болото.       Остальные уже вошли в здание спортивного зала, и Чимин, сглотнув напряжение, застывшее на уровне кадыка, тоже шагает следом за чуть сгорбившимся Тэхёном. Ему нужно сжать себя покрепче в кулак, это уже не шутки. Это поражение Чимин может себе и не простить. В его голове вообще всё звенит: кажется, что система рассудка сильно перегружена и вот-вот произойдёт сбой. Что ожидать от матча? Как будет вести себя команда? Что будет потом? Вопросы разрывают его изнутри, и Чимин не сразу замечает то, что вынуждает Тэхёна вдруг нахмурить густые тёмные брови.       — Нет, ну ты глянь, — раздаётся совсем рядом хохот, и Чимин огибает друга, чтобы взглянуть.       Замечает бледное лицо Сан У, которого чуть прикрывает собой Рикки, сомнения и напряжение заполоняют тело Чимина тут же, необъятной силой вынуждая вспыхнуть агрессию, спровоцированную динамитом волнения.       — Что за маленькие утята? — издевательски сюсюкает высокий парень в форменной бело-голубой куртке университета, в который они прибыли. — Я то рассчитывал увидеть, что тренер Чон набрал новую команду.       — Отвалите, — доносится натянутый, словно пружина, голос Рикки. — Вам какое дело до решений нашего тренера?       — Ох, ох, нашего тренера. Какие уверенные утята. А имени своего назвать не могут. Никакого уважения к сонбэ.       — Чего вы прикопались? Мы играть приехали или дедовщину устраивать? — вспыхивает Рикки, его грудь воинственно выпячена, и Чимин понимает почему.       Сан У уже начинает зеленеть. Он самый младший в команде, самый робкий. Едва ли представившись, первогодка был слишком замкнут и смущён. И приближается морально к членам волейбольной команды слишком медленно, скромный, нелюдимый, но очень старательный парнишка.       Сами старшие, бывает, подтрунивают над ним, но без издевательств, просто подшучивая. И отношение чужаков к младшему выбешивает Чимина с такой скоростью, словно спичку чиркнули, вынуждая вспыхнуть.       — Ты немой? Понабрали отсталых…       Тэхён выпускает из носа воздух, тоже явно злясь, но не успевает из-за гнева остановить мигом заведшегося Чимина. Его нервы и так на пределе, а беспомощный, перепуганный Сан У, выглядящий так затравленно…       Чимин рывком отшвыривает парня от своих младших. Если те намерены давить на них, третировать их перед матчем, подрывая и без того шаткую решимость, Чимин им устроит взбучку.       — Какого хера…       — Хён, — вскрикивает Рикки, когда Чимин агрессивно толкает игрока команды соперников в плечи, вынуждая пятиться подальше от младших.       — Ты, сука, что творишь? — шипит Чимин так, чтобы округлившему на мгновение глаза парню было прекрасно слышно. — Какой ты нахрен сонбэ, если издеваешься над младшим, видя, что он боится?       Соперник выпячивает грудь, начиная наступать на уступающего ему в росте и ширине Чимина, но тот злой фурией снова толкает падонка в плечи, удивляя мощностью толчка.       — Для тебя я тоже сонбэ, умерь пыл, — хрипит волейболист, и Чимин взбешённо дышит, раздувая ноздри.       — Тогда иди нахуй, сонбэ.       Они почти сталкиваются лбами в агрессии назревающей драки, как вдруг Чимина обхватывают поперёк пояса, прижимая руки к бокам и не давая рыпнуться. Ловкие пальцы обхватывают резинку и оттягивают до максимума, та больно щёлкает Чимина по запястью, мгновенно приводя в себя.       Чонгук. Он рядом.       Тот с невозмутимостью оттаскивает Чимина прочь от взбешённого соперника, которого за плечи тоже схватил друг и что-то шепчет в ухо.       — За драки дисквалифицируют. Даже за драки вне площадки, — негромко проговаривает Чонгук рядом с его ухом, и Чимин гневно дышит на него, из-за чего резинка снова больно щёлкает по запястью. — Тут не решишь грубой силой в этой форме.       Чимин выкручивается из хватки, но драться больше не лезет. Бросает взгляд на Сан У, с которым обеспокоенно говорит Хосок, а сам буравит придурка, приставшего к ним, взглядом. Рука Чонгука резко и неожиданно оказывается на его щеке, вынуждая от того отвернуться, и Чимин сталкивается с туманным, мёртвым взглядом. Окружающее пространство затихает, сердце колотится слишком сильно из-за вспышки адреналина.       — Хей, — зовёт его Чонгук, и Чимин силится успокоиться. Когда не реагирует на голос, снова щёлкает резинкой Чимина, и тот начинает раздражаться уже по этому поводу. — Дракой ничего не решишь. У нас другое поле боя, где надо надирать задницы.       Чимин изгибает бровь, оглядывая непроницаемое выражение Чонгука. Отнимает от своего лица его руку, потому что чужое прикосновение слишком задержалось на коже, и выдыхает через нос. Ей-богу, если бы температуру тела от гнева можно было бы узреть, из ноздрей Пака уже валил бы пар.       — Сколько самодовольства, — фырчит противник, снова подначивая их к конфликту, и Чонгук переводит рыбий взгляд на него.       Чимину почему-то хочется ликовать, когда широкие плечи незнакомого парня от взора Чонгука напряжённо и настороженно вздрагивают. Он знает, какой эффект оказывает это внимание на других людей.       — Оно обосновано. Есть вопросы? — тихо, но давяще произносит Чонгук, даже не приближаясь к чёртовому придурку. — Или ты, будучи спортсменом, предпочитаешь иное решение проблем? У тебя траблы с агрессией?       — Чего? — вспыхивает тот, зверем глядя на Чонгука.       — Ещё и со слухом. Бедняга, — лицо его не меняется, пока Чонгук говорит, скучающе обводя лицо вспыхнувшего парня. — Ты знаешь, если у нас с тобой проблемы, мы можем обратиться с ними к тренерам. Или в комитет по волейболу. Как думаешь? — бровь с пирсингом взлетает вверх.       Чимин, наблюдая за тем, с каким холодным безразличием Чонгук разговаривает с агрессивно настроенным противником, сглатывает и потихоньку тоже остывает. Члены команды затихли за его спиной, наблюдают.       Взгляд Чонгука явно пугает парня, а тому — хоть бы хны. Стоит себе, держа ремень сумки на плече, обводит вниманием краснеющие щёки, словно у них просто дружеская беседа.       — Я бы посоветовал твоему тренеру своего психолога. Ну, знаешь, чтобы предотвратить будущие конфликты. Ему всё-таки тебя в люди выпускать, darling, — Чонгук вздыхает, словно утомился, и разворачивается. — Если у нас больше нет нерешённых вопросов, я пошёл, мне некогда.       Чимину хочется прыснуть, глядя на гнев, сменившийся недоумением. Чонгук спокойно покидает зону стычки, подталкивает Сан У, призывая тоже шагать.       — Не обращай внимания, — хрипит Тэ, стискивая плечо Чимина. — Ума нет, считай калека. Пошли.       — Никогда, — хлёстко звучит голос Чонгука вдруг, — никогда не ведитесь на провокацию. Они проверяют, могут ли вас раскусить одним движением, и вот такие вспышки агрессии и испуга только подстегнут их продолжить, что приведёт к проблемам. — Чимин застывает, когда Чонгук к нему оборачивается. — Я ведь предупреждал, что многое изменится, когда пойдут слухи об отце. Вы должны быть готовы и к худшему.       Чимин прикусывает щёку изнутри, исподлобья глядя на Чонгука, а тот скрывается в дверном проёме раздевалки с выпрямленной спиной.       — И так постоянно? — тихо спрашивает Рикки, когда они оставляют свои вещи и скидывают куртки с брюками, чтобы остаться в простых шортах и футболках. Это — лишь тренировочный матч, обычная форма для соревнований тут ни к чему.       — Да. — Чонгук стягивает брюки, обнажая сильные бёдра в недлинных, доходящих до середины бедра шортах. — Соперники помимо волейбольной площадки будут искать ваши слабости. Не нужно их скрывать за мнимой уверенностью, как и оставлять на виду. Знайте себе цену.       Чимин передёргивает плечами, не глядя на Чонгука, пока вешает вещи на крючок и достаёт бутылку из сумки.       — Вы не для этого так тренировались. — Ощущая дрожь по плечам, он оборачивается и тут же сталкивается с непроницаемым взглядом уставившегося на него Чонгука.       Фыркает, всё ещё тлеющий несправедливостью и тем, как ублюдки приставали к его младшим. Как отыскать эту самую уверенность, как знать себе цену? Хубэ тренировались как сумасшедшие, чтобы поднять свой уровень в спорте, а не для того, чтобы какие-то зарвавшиеся придурки гнобили их за скромность и тихий характер.       Чонгук вдруг оказывается рядом. Застывает сбоку от Чимина; в его зубах зажата тонкая чёрная резинка, бёдрами удерживает наколенники, пока собирает верхнюю половину уже растрёпанных волос, чтобы убрать от лица. Чимин искоса прослеживает его движения, не желая создавать зрительный контакт.       — Но не переживай, задницу им мы всё же надерём, — тихо произносит Чонгук, и Чимин вздрагивает, замечая тот самый огонь, который пробуждается в этом человеке лишь тогда, когда его пальцы касаются мяча.       В животе что-то скручивается в тугой комок, пока Чимин смотрит, как Чонгук натягивает тёмные наколенники. Ему не нравится это тянущее ощущение, оно слишком отдаёт привкусом взволнованной дрожи, не относящейся к волейболу. Чонгук внезапно поднимает голову на него, вопросительно вздёргивая бровь.       — Тебе помочь? — Чимин только сейчас понимает, что застыл, держа свою защиту в пальцах, сжав их добела.       — Сам справлюсь, — выдыхает он, пока Чонгук выпрямляется. Он стоит слишком близко.       — Тогда поторопись, пока тренер не пришёл выгонять опаздывающих ссаной тряпкой, нам пора дать противникам просраться.       — А если мы проиграем? — тихо-тихо, лишь бы никто не услышал из команды, спрашивает Чимин, опустив взгляд на наколенники в своих руках.       — Ты себе сейчас установку на проигрыш ставишь. — Чонгук вдруг поднимает руку и костяшками постукивает Чимина по лбу. — Выкинь. Надевай наколенники и выходи из раздевалки. Думать о победе — уже восемьдесят процентов реальной победы. Понятно? Семь потов с тебя не зря сходило. Матч покажет результаты и рассудит.       Чимин косится скептично на Чонгука, а после, вздохнув, прыгает за ним следом на одной ноге, на ходу натягивая защиту. Остальные подтягиваются следом.       После того как тренеры кратко переговаривают меж собой, и им раздают майки с привычными номерами, Чимин уже чувствует себя более уравновешенно. Натягивает через голову цветастую ярко-зелёную временную майку для игры с тринадцатым номером на спине и груди, поглядывая за тем, как, улучив момент, Хосок и Урджу быстро разминаются и растягивают мышцы перед разогревом. Тут, конечно, никто не будет давать положенных минут для подготовки, так что на площадку выгоняют их быстро.       Ревьер не произносит напутствий, одного его взгляда хватает, чтобы всем всё понять. Мышцы Чимина буквально гудят от предвкушения и ещё не до конца остывшего гнева, он замечает ублюдка, с которым сцепился, под сеткой на месте сеттера. Хреново. Высокий, широкий, он отчасти не подходит для этой роли, однако Чимин ещё не знает, насколько же тот ловок. Урджу по сравнению с ним маленький и совсем худой. Двое сеттеров переглядываются, но не обмалвливаются и словом.       Расстановка, которую они тренировали и вывели почти в идеал, где Чимин находится вне площадки, если они разыгрывают мяч первыми, пазлами становится на места. Тэхён — на подаче, Чонгук — в середине, Сокджин — слева от него. Трое сильных и высоких игроков на защите, пусть вариант и немного проигрышный, пока страдает их приём, лучше перестраховаться. Рикки и Хосок — впереди, сразу за спиной сеттера.       Им выпадает шанс атаковать, и Чимин, сидя с первогодками на скамье запасных, пока проводится атака, вытирает нервно потеющие ладони о шорты. Те противно скрипят. Судья — один из старших игроков противнической команды, принявшей их, подносит свисток ко рту. Чимин не может прекратить наблюдать за тем, как Хосок и Чонгук напрягают ноги, в готовности чуть их сгибая, несмотря на то, что Тэхён ещё даже не провёл подачу.       Конечно, они изучили игру соперника. Было бы глупо предположить, что даже не попытались бы. Несколько раз просмотрев матч, они поняли, что их фишка — атака с задней линии, приходящаяся в центр поля. Именно поэтому Чонгук стоит там, чуть отодвинувшись от запланированного места, чтобы в случае чего предоставить себе манёвренности.       Чимин переживает. Его ноги нервно подрагивают из-за того, что пока он вынужден сидеть на скамье.       Свисток запускает механизм и словно снимает с паузы неистовство звуков, как только отдают сигнал о начале первого сета, всё вокруг становится оглушительным. Скрип кроссовок о половицы паркета зала, грохотание чужих шагов. Тэхён подаёт, и Чимин прослеживает за траекторией мяча, взлетевшего с убийственной скоростью ради пересечения сетки, дыхание оказывается непроизвольно задержанным. Подачу принимают, игроки сообщаются короткими выкриками, отрабатывая мяч в три касания, а Чимин судорожно следит за каждым выдохом своей команды.       Кругляк, смешивая цвета меж собой в несносный вихрь, возвращается на их половину поля, прямо в центр. Чонгук оказывается там ровно в ту секунду, в которую было нужно. Идеальный нижний приём, идеально направленный сеттеру мяч, Чимин даже завидует на секунду, что является либеро. Он не знает, что именно испытывают игроки при атаке, но вид даже со стороны ужасно завораживает. Урджу с выдохом направляет мяч к Тэхёну, и тот, разбежавшись, пробивает в левый угол.       Свист. Щелчок табло. Первое очко.       Они открыли сет, и Чимину хочется вскочить с лавки, кусая губы. Это — впервые. Правда впервые, ощущения не обманывали их, когда они приближались к спортивному залу. Так играют они лишь сейчас, совершенно по-другому. Тэ даёт пять сеттеру и трусит обратно на место подачи, чтобы повторить.       Конечно, без промахов не выходит, и Чимин выскакивает в своей отличающейся от остальных цветом номера на майке на поле через подачу. Ему хочется пружинить ногами по паркету, хочется сгорать от этого чувства. Пот уже струится от волнения по шее, когда команда делает переход по площадке, и место Чонгука занимает Чимин. Он и представить не может, как, наверное, полыхает его лицо от эмоций, а когда сталкивается с глазами Чонгука, и вовсе вздрагивает.       Конечно, они пробовали играть друг против друга, но то, что он видит в настоящей игре, отличается даже от предположений. Холодно сосредоточенный, никаких лишних, отбирающих энергию движений, с бешено горящим взглядом. Чимин залипает на считанные секунды и переводит взгляд ровно в тот миг, когда раздаётся сигнал свистка.       Пот стекает по лбу, дыхание становится горячим в тот же миг, и Чимин чувствует, что каждый стон после мучительных, истязающих тренировок Чонгука не прошёл зря. Когда противник подаёт, Чимин движется так быстро, что даже от себя не ожидал, его мышцы становятся стальными канатами, когда хрипловато, но с расширившимися глазами он выкрикивает:       — Мой!       И все смешивается дикой пляской перед глазами; есть мяч, который он должен удержать, есть его тело, есть сильные шустрые ноги. Чонгук определённо был прав, когда убедил Чимина сменить обувь, новые кроссовки становятся частью ноги, повышая манёвренность, ему кажется, что он летит по площадке. И, боже, как же это отличается от последнего их матча. Нет отчаянья. Его нет. Даже угрюмый, зачастую ленивый Сокджин, кажется, старается в триста раз больше, всё его лицо покрыто испариной, взгляд сосредоточен на сетке.       Чимин успевает поднять мяч после блока почти у самой земли, рухнув на пол грудью, он благодарит всех богов за тренера, который научил их группироваться перед падением. Не просто, чтобы обезопасить себя, а чтобы как можно быстрее встать, не терять секунд.       Матч смешивается в Чиминовой голове потоком ярких красок, шлепков ладоней о мяч, ударов об пол и выкриков команды. Он резво меняется с игроками, выскакивая на поле и с сумасшедшим взглядом не позволяя мячу стукнуться о паркет на их половине. И приходит в себя лишь тогда, когда судья издаёт долгий, пронзительный свист. Он застывает, медленно оборачиваясь к табло счёта.       Двадцать пять — девятнадцать.       Чимин не верит своим глазам. Не верит. Они выиграли первый сет. Не матч, конечно, но они, мать вашу, только что выиграли первый сет. Пришло время меняться половиной площадки, но все ошалевше замирают на местах, не в силах оторвать взгляда от табло. Сокджин издаёт высокий свист, сложив губы в трубочку, а Хосок вытирает пот со лба краем футболки.       — Ну что, девочки, — хрипит Джин, отводя внимание от табло в сторону соперников. — Охренеть.       — Охуеть, конечно, — шепчет Хосок, — меняем площадку!       — Перерыв пять минут, — объявляет судья.       А Чимин всё ещё не верит в то, что произошло. Так быстро, что промелькнуло перед взглядом вспорхнувшей птицей. Соперники не ожидали от них чего-то такого и расслабились, а когда поняли — было уже поздно. Чимин с круглыми от шока глазами, подходит к сетке, где стоит тяжело дышащий сеттер команды противников. Он явно ошарашен и недоволен произошедшим, и Чимин не может упустить мгновение, чтобы не укусить его.       — Просрался? — низко и хрипло выдыхает Пак, вцепившись пальцами в сетку. — Сонбэ.       Сеттер агрессивно приподнимает верхнюю губу, а Чимин, отодвигаясь от него задом, оттопыривает средний палец и высовывает до предела язык. Он не может прекратить гореть от ощущений, опутывающих внутренности, его сердце колотится так, что даже не замечает, как Тэхён обхватывает его за пояс, чтобы оттащить прочь от беснующегося соперника в сторону тренера.       — Чимин, я не разрешаю тебе доводить противника до твоего смертоубийства, — безразлично тянет Ревьер, пока они тратят свои пять минут передыха на то, чтобы залиться водой. — Это было красиво, парни, — скрещивает он руки на груди. — Жду повторения. Слегка экономьте силы, не носимся, как бестии по площадке, — давит Чон, глядя на Чимина, присосавшегося к бутылке. — Потому что, возможно, будет третий сет.       — Если они сейчас яйца в кучу соберут, — хрипит Хосок, непохожий на себя, — и выиграют следующую партию.       — Именно. Вам может не хватить сил на дополнительную партию, — рокочет голос тренера, а Чимин вздрагивает, когда Тэхён вытирает его шею полотенцем и накидывает его сверху на плечи. Сейчас не до его странностей. — Вы не привыкли к долгим матчам, — сразу становится Ревьер гораздо более серьёзным, Чимин слышит щелчок, похожий на резинку на запястье, но он слишком ошпарен адреналином, чтобы обратить внимание на что-то, кроме гудящей энергии в груди.       — Собрались, жопы сжали, на площадку, — кивает Ревьер в сторону игрового поля, и Чимин почти подскакивает на скамье. Ему выходить пока рано. Они подают снова первыми.       Второй сет оказывается гораздо сложнее, тренер прав: они так взбесились в первом, что силы стали потихоньку ускользать из тел. И всё же Чимин старается на пределе своих возможностей, пусть они и проигрывают со счётом двадцать три — двадцать пять.       И ярости становится втрое больше, потому что, мать вашу, третий сет. Они никогда до него не доходили.       Ноги уже подрагивают, спина перенапряжена, Чимин поправляет наколенник, уже чувствуя все собранные своими костями полы. Адреналин шпарит; Ревьер решает выпустить первогодок в третьем сете, видя, как Сокджин уже сгибается пополам, а Хосок прихрамывает после падения, Чимину же кажется, что он готов взлететь прямо сейчас, разбрызгивая искры ракетного топлива, но ногу сводит судорогой в самый неудачный момент и он упускает важный первый мяч.       — Ничего, — трёт его по плечу Тэ, а Чимин скачет на одной ноге и силится сбросить мышечный спазм. — Ничего, ты крут.       Чимин фыркает, он настолько погружен в игру, что не замечает ничего. Нога побаливает — тело просто не выдерживает такой яростной нежданной нагрузки и сдаёт позиции. Дыхание игроков заметно утяжеляется, Чимин чувствует снова подходящую ближе судорогу, мышцы постепенно каменеют. Он бросается за мячом, намереваясь дать команде шанс отбиться, и вынуждает снаряд взлететь, отбив косточкой запястья, а икру сводит так, что изо рта Чимина вырывается тихий вскрик от неожиданности.       Мяч перелетает через сетку манипуляциями Тэхёна и сеттера, а Чимин чувствует, что не может встать, судорога не отпускает. Его тело буквально на пределе. И от этого просыпается ярко-красная злость, застилает зрение настолько, что Чимин пропускает свисток, знаменующий начало тайм-аута.       Чонгук присаживается перед ним, примагничивая внимания. Тёмные волосы взмокли и налипли на лоб и виски, растрепался короткий хвостик на затылке.       — Где? — коротко и хрипло спрашивает нападающий, опускаясь рядом с Чимином на колени.       — Правая, — хриплым шёпотом бросает Чимин.       И пусть он сильный, пусть смог бы подняться сам, всё равно немного благодарен Чонгуку, когда тот помогает и закидывает его руку себе на плечо. Над верхней губой его скопился пот, и Чонгук отфыркивается от него.       Тайм-аут. Их немного можно взять за матч, даже за тренировочный. Чимин хромает к лавке и обеспокоенно-мрачному Ревьеру, узел судороги клещами впился в икру, не позволяя вздохнуть иначе, чем сквозь зубы.       — Заменю тебя, — выдаёт вердикт Ревьер, опускаясь на корточки у Чимина в ногах и начиная осматривать перенапряжённую мышцу.       — Я могу играть, — почти истерично выдыхает Чимин. Он наконец чувствует свои возможности, чувствует, что поле приняло его, мяч сам будто летит в руки, он не может подставить команду в третьем — финальном — сете.       — Не можешь, — поднимает потемневший взгляд на него тренер. — Я говорил, что третий сет будет тяжёлым. Есть риск травмировать ногу.       — Тренер… — хрипит Чимин, округляя глаза. Он сталкивается с грозным авторитетом, когда Ревьер выпрямляется и нависает над ним, застывшим на скамье.       — Ты — сидишь здесь, — громом звучат слова, и Чимин поджимает губы. Ногу снова сводит, когда он неловко ею дёргает, и приходится сжать зубы. — Это лишь тренировочный матч, Чимин. Я не разрешаю травмироваться. Они справятся.       Чимин исподлобья смотрит за Ревьером, а тот кивает судье, обозначая, что тайм-аут окончен.       Чимин недоволен, он фырчит и исходит дрожью, наблюдая, как Чадже заменяет его, дав отдохнуть и Тэхёну. Азарт так сильно накалил кровь, что она плещется кипятком в черепе, Чимин буквально не может усидеть ровно и тихо, едва дышит, глядя, как Чонгук на площадке помогает брать сложные мячи, тут же, следом за этим, с чудовищной выдержкой атакуя.       — Почему ты не капитан? — спрашивает тренер, стоя рядом со скрещенными на груди руками.       — Я думал, вы уже поняли, — хмыкает Чимин, наконец восстановив дыхание. Нога ноет, узел скованности никак не оставляет мышцы.       — Слишком агрессивен, — кивает Ревьер, не глядя на него. — Если бы поборол, ты бы стал первоклассным капитаном. Глядя на тебя, они тоже из кожи вон лезут. — Чимин сомнительно изгибает бровь, когда их взгляды сталкиваются. — Я знаю, о чём говорю. Ты способен зажигать людей, это видно со стороны.       — Это работа Хосока, — тихо отвечает Чимин, надеясь, что Сан У, сидящий недалеко, их не слышит. Хоби заслуживает места капитана. — И у него получится.       — Ты станешь вице-капитаном, — безапелляционно проговаривает Ревьер, на что Чимин нахмуривается. Он уже намеревается ответить, но тренер взмахивает ладонью, пресекая попытку.       Чимин гудит от нетерпения; нога почти отпустила его и наблюдать всё труднее. Третий сет было решено играть до пятнадцати очков, чтобы не растягивать игру надолго — все уже устали. Игроки медленнее передвигаются на площадке, удары всё более становятся неточными. Чимин весь исходит нетерпением из-за положения на скамье, он готов забить на боль, а Ревьер за ним наблюдает. Он вскидывает руку в сторону судьи, и тот свистит.       — Замена!       Чимин подскакивает, словно подстёгнутый самим дьяволом, он сжимает боль в ноге зубами, не позволяя ей стать видимой. Ревьер устало вздыхает. Отрыв по очкам уже скоро будет в четыре единицы, и это может стать фатальным.       — Я выпускаю тебя для того, чтобы ты видел, как меняешь их, — тихо произносит тренер, испытывая его тёмными зрачками. Чимин поджимает губы, не кивает, не произносит ни слова.       Он с готовностью вылетает на площадку, выдыхает, всё ещё ощущая узел в своих мышцах, при любом неправильном движении тот снова превратится в спазм. Заняв место на задней линии, смотрит в спину Чонгуку, тот ненадолго оборачивается и обводит его вниманием. Чимин готов падать дальше, протирая собой паркет поля, это — его работа.       И… они быстро сокращают разрыв, игра из непосредственного места виднеется по-иному, но разрыв сокращается.       Чимин стискивает зубы крепче. Матч-пойнт. Одно очко до выигрыша, однако матч-пойнт настигает и противника, явно начавшего относиться к ним гораздо серьёзнее.       — Четырнадцать-четырнадцать, — шепчет Чадже рядом, его майка мокрая от пота. — Мы можем выиграть.       — Не расслабляйся, — хлопает младшего меж лопаток Хосок, тут же принимая стойку.       Последний рывок кажется настоящим наказанием. Игра будто бы замедляется, становится тягучей смолой, в которой они все запутались. Мяч перелетает сетку, рекордно долго не падает на пол, и игроки снова отправляют его на ту сторону. Они устали. Их ноги напряжены, пот стекает под одежду, раздражая влагой кожу. Они из последних сил бегают и вообще, кажется, совершают любые движения. Чимин видит слишком поздно. То, что спереди не успеют принять. Он должен был догадаться, что уставшие соперники тоже будут бить поближе. Не успевает: падает грудью на паркет, но ему не хватает считанных миллиметров. Рядом с ним с грохотом валится Хосок, решивший помочь. Но нет.       Счёт пятнадцать — четырнадцать в пользу хозяев зала.       Чимину хочется рычать от досады. Всё возвращается. Всё дерьмо…       — Охуеть, — выдёргивает ошалевший голос Сокджина его из этих мыслей. — Охуеть… мы…       Хосок становится на коленях и непонимающе смотрит на однокурсника.       — Охуеть, девочки, — стонет мокрый от пота Джин. Вцепляясь во временную майку с белой девяткой на ней. — Мы сыграли три сета. И… всего одно очко… — голос Джина садится, его глаза… впервые так ярко искрят, щёки болезненно-красные, а вид — бешеный. — Пиздец.       Чимин опадает на пол, сердце тарабанит в груди, когда Рикки наскакивает на Джина и повисает на вскрикнувшем сокоманднике.       — Мы проебали всего с разрывом в одно, блядь, очко! — верещит Рикки в ухо старшему. Остальные начинают хохотать, будто они выиграли.       Чимин не понимает, а после… его захлёстывает всеми попытками, всеми продутыми матчами, всеми болями в груди от того, что их размазывали по стене спортивного зала. Сидя на полу площадки, Чимин смотрит за тем, как команда превращается в кучу-мала, вереща так, словно выиграли кубок.       Для них это — результат. Результат их стараний. Возможность, данная тренером. Быть чем-то большим. Чимин кусает нижнюю губу, чувствуя, что сил встать нет.       Они продули.       С разрывом в одно несчастное очко.       Они выросли так, как никогда не могли подумать. И у них есть шанс. Их не распустят.       Чимина хватают за руки и помогают подняться. Чонгук смотрит снова затуманенным взглядом, растрёпанный, от него почти исходит жар тела после игры, дышит через рот.       — Одно очко… — выдавливает Чимин, понимая, что язык едва ворочается.       Он не сразу осознаёт, что делает, лишь тогда, когда обжигающие ладони Чонгука скользят по его рёбрам. Обхватив его за шею, Чимин прижимается к сокоманднику, дрожа от перегруза эмоциями, ему правда не верится, что они смогли так подняться за какой-то несчастный срок, что не всё потеряно.       — Было круто, — хрипит Чонгук куда-то ему в скулу, и Чимин весь становится одной огромной мурашкой.       Чувствительность на максимуме, пальцы Чонгука кажутся углями, ладони — раскалённым металлом, когда тот обхватывает Чимина и прижимает к себе, кончиком носа утыкаясь в плечо. Чимин теряется в сумбурном урагане эмоций, сжимает его одежду пальцами, понимая, что должен отстраниться. Они слишком долго друг к другу прикасаются. Узел в животе сворачивается плотнее, почти причиняя вибрирующий дискомфорт от тактильного контакта.       Их сносит волной остальных, не позволяя отстраниться, убрать руки друг от друга. Чимин путается, где чьи конечности, и только ненормально горячие руки Чонгука ощущает так, словно есть только они. От этого рябью идёт сознание, становится вдруг труднее дышать.       Соперники, уже стоящие у лавки, смотрят на них, как на психов, но им всё равно. Для них это поражение — первая ступень победы. Тэхён стискивает его в объятиях, едва не блестят от слёз его глаза, когда всей неразделимой кучей волейболисты покидают площадку и мечутся в сторону раздевалок.       Тело едва способно функционировать, Чимин почти лежит на Тэхёне от усталости, мокрый, потный, всклокоченный лучший друг не менее уставшим ему кажется. Тэ стискивает его запястье.       — Сан У, нужно доработать удар, — тихим, задумчивым голосом произносит Ревьер, пока они полулежат на скамейках, а кто-то вообще на полу. — Сокджин, хорошо, но ты можешь быстрее. Чимин, мы не умираем на игровой площадке, — давит Ревьер, глядя ему в глаза. — Я могу понòсить вас дальше. Но в довершение скажу, — тренер замирает, оглядывая напрягшуюся команду, пытающуюся отдышаться. — Я вами горжусь. Это был красивый матч. Вы отлично постарались.       У Чимина все сжимается внутри. Оказывается, вот этого после матчей не хватало. Тренера. Настоящего тренера, который отчихвостит за промахи и будет ими гордиться. В груди щиплет, но Чимин сдерживает чувства, прикусывая губу.       — Горжусь настолько, что считаю: вы заслужили тренировочный лагерь на Чеджу в июле.       Волейболисты вспыхивают ропотом, но у Чимина уже попросту не хватает сил. Он вздрагивает, когда Чонгук тихо опускается перед ним на корточки, не произнеся и слова, его горячие пальцы растирают охлаждающую мазь по пострадавшей икре, и Чимину хочется блаженно застонать. Но ровно до того мига, как их взгляды пересекаются. Когда Чонгук снова прямо в зрачки ему уставляется, узел в животе крепче стягивается, это… пугает. Как и пальцы, растирающие его ногу.       — Спасибо, — хрипло шепчет он, выпрямляясь, потому что плечо Тэ напрягается до каменного состояния у него под головой. Чонгук ничего не отвечает почему-то, лишь смотрит, держа скользкие от мази пальцы на его колене.       — И, — вздыхает Ревьер, потирая пальцами переносицу. Его голос вырывает Чимина из прострации, вынуждает Чонгука выпрямиться, — я думаю, вы заслужили небольшую праздничную вечеринку с малым количеством алкоголя. Я не разрешаю напиваться до промывания желудка, — буравит тренер Сокджина взглядом, а тот светится начищенной монеткой. — Но это исключительный случай. Отдохните несколько дней и на тренировку. Утреннюю.       Чимин словно слышит Ревьера из-под слоя ваты. Он может только сглотнуть, видя, как Чонгук тихо крутит свою розовую резинку на запястье, прежде чем оттянуть её и сильно несколько раз заставить щёлкнуть по коже, доводя её до красноты.

×××

      Чонгук искоса смотрит на размякшего в кресле пассажирского сиденья Чимина, прежде чем завернуть на перекрёстке. Его тело всё ещё перенапряжено после игры, плечи начинают по обыкновению ныть, однако это не умаляет чего-то горячего в груди. Чимин здесь. Он сам поплёлся к машине Чонгука, когда они покинули спортивный зал. И это даже не портит сопение Тэхёна сзади.       Это нужно задавить, Чонгук считает это — нерациональным чувством и что такому не место внутри него, однако контроль пока даётся плохо. Ну, его слегка гасит усталость в теле, задавливающая временно плещущиеся внутри эмоции. Чимин вздыхает, сползая по спинке ниже, смотрит только в лобовое стекло, и Чонгуку бы следовало прекратить пялиться на него косым взглядом.       Они молодцы. Правда молодцы. В машине царит тишина, нарушаемая только внешними фоновыми звуками. Чонгук слишком глубоко погружается в себя, пока они едут.       Какая там тусовка: Сокджин даже в душ не идёт, падает на диван и, свернувшись всей своей долговязой фигурой вокруг любимого пледа, тут же отрубается. Они настолько вымотаны, что призраками блуждают по блоку, Чонгук силой заставляет идти себя в ванную, потому то кожа неприятно липкая от пота, скользко, ужасно, запах оставляет желать лучшего. Они решили не оставаться в чужом зале дольше положенного.       А когда возвращается в комнату, оставив Джина храпеть на неудобном диване, застаёт уже давно вымывшегося Чимина в расслабленной позе с книгой в мягкой обложке в руках.       — Как нога? — закидывает на шею полотенце Чонгук, чтобы то махровой тканью впитывало срывающиеся с влажных волос капли.       — М-м, ноет немного. К утру пройдёт.       Чонгуку хочется спать, но контактировать с ним хочется на десять процентов больше, однако Чимин выглядит увлечённым своей книгой и слишком уставшим, чтобы доставать его сейчас. Кстати, Чонгук понимает, что впервые видит соседа в очках, те медленно сползают по переносице и Чимин средним пальцем двигает их обратно.       Матч… понравился ему. Несмотря на то, что команда ещё полные профаны, Чонгук наконец-то увидел искры в их взглядах, наконец почувствовал ажиотаж, азарт и желание рвать и метать. И это будет только возрастать. Взгляд снова касается Чимина; сильнее начинает сковывать напряжённые мышцы плеч и шеи, и Чонгук роется в прикроватной тумбе, выуживая давно привычную мазь, спасающую его от таких моментов. Так и оставаясь без футболки, сдёргивает полотенце с шеи и напряжённо пыхтит, силясь натереть уставшие, буквально горящие участки тела; он давно не участвовал в матчах, всё же тренировки тренировками, а напряжение игры — как физическое, так и эмоциональное — сильно отличается от обыденных.       Чонгук почти вздрагивает, когда позади него тихо опускаются; проминается матрас, а из пальцев ускользает тюбик, изрядно помятый и пахнущий терпкой мятой. Чонгук оглядывается через плечо; очки всё ещё покоятся на переносице, взгляд опущен на мазь, выдавливаемую на ладонь.       — Ты мог просто попросить.       — Ты был занят.       Чимин ничего не отвечает, не сталкивается с ним взглядом, а Чонгук отворачивается когда тёплые ладони дотрагиваются влажным движением к перенапряжённым плечам. Мышцы каменные, изнутри все пульсируют усталостью, и он ненадолго смеживает веки, пока небольшие, но сильные пальцы Чимина начинают втирать мазь, слегка надавливая. Тянущееся между ними молчание не кажется напряжённым, тишина просто обволакивает их обоих, каждого погруженного в себя.       Чонгук прислушивается; горячее ощущение растёт внутри, распирает его живот и грудную клетку, как если бы Чимин натёр его согревающим гелем изнутри. Уронив голову на грудь и позволяя ему скользкими движениями разминать ноющую шею, думает.       Это то самое. Немного странное, немного видоизменённое, шквально сильное чувство. Чонгук ощутил его в полной мере только сейчас, хотя прежде были предпосылки. Зажмуривается, когда Чимин нащупывает особенно болезненный участок, его тёплые пальцы проскальзывают по границе волос и кожи, приподнимая вымытые пряди и давая себе больше пространства.       — Спасибо, что тренировал меня, — тихо доносится из-за спины, и Чонгук хочет обернуться, чтобы увидеть его лицо в этот миг, запечатлеть в сознании. В его теле внезапно просыпается голодная жадность, желающая сохранить каждый чужой оттенок эмоций, но рука, массирующая шею, мешает это сделать.       — Я занимаюсь огранкой бриллианта, — тихо отвечает Чонгук, следом до него доносится хмыканье Чимина.       — И спасибо, что не дал влезть мне в драку.       Чонгук молчит. Концентрируется на касаниях Чимина гораздо больше, чем на его словах, а когда мазь впитывается и ладони с его плеч исчезают, передёргивает ими от внезапно настигнувшего холода. Он резко оборачивается, чувствуя, что жар становится невыносимым. Он не просто хочет приблизиться, он, кажется, крышей уже от внутренней температуры едет.       Чимин, до этого намеревавшийся встать и вымыть руки, замирает, смотрит на Чонгука сквозь стёкла очков, делающих его миндалевидные глаза чуть больше. Плохое зрение? Как давно? Какая диоптрия? Чонгук чувствует просто чудовищное желание знать каждый аспект, каждый изгиб Чиминовой личности, чтобы от него не осталось ни единого секрета, ни одного, даже самого дальнего тёмного уголка. Как в волейболе — одержимость такого масштаба, что сносит крышу. Каждый матч, имена игроков, тренеров, количество наград, любимые финты, избранные бренды. Чонгук методично погружается в увлечение с головой настолько глубоко, пока не коснётся дна.       Увлечение.       Чимина увлечением назвать трудно. Скорее, одержимой необходимостью.       Чонгук протягивает руку и стягивает с его переносицы очки, вынуждая зажмуриться, за что получает недовольное цоканье. Знает, многие не любят, когда очки трогают или меряют. Но сейчас его голова работает со сбоями. Особенно учитывая, что пару секунд назад Чимин прикасался к его голой коже. От этого живот даже подрагивает.       Одержимая необходимость. Чонгук увлекается чем-то крайне глубоко, и сейчас жар в груди опасно предупреждает ярко-красным баннером для будущего Чонгука:       Не просто необходимость. Он сместит всё, что было прежде. Станет центром персональной абстрактной вселенной Чонгука. Будет тот ли сопротивляться?..       Чонгук хмыкает и сам на свои мысли, и Чимину, водружая его очки на свой нос и щурясь из-за того, как начинает рябить перед глазами. Чимин вздыхает и покидает его, слышен шум воды в общей комнате, пока он моет руки. А Чонгук, забив на всё, падает звездой на кровать, пачкает её разводами мази. Сердце гулко, слишком гулко и сильно бьётся, вынуждая насторожиться. Чонгук зажмуривается, чувствуя, как мостик очков сдавливает его переносицу.       Странно. Так странно ощущать то, что уже ощущал, но другого рода и мощности. Странно, потому что это неминуемо принесёт Чонгуку проблем, но мысленно он лишь голодно облизывает губы, потому что ему нравится то, как противостоит ему Чимин. Нравится, как он изгаляется, намереваясь скрыть возрастающую симпатию.       Нравится, потому что что-то самодовольно подсказывает из глубин рассудка: проигравший в их собственном матче будет только один. И Чонгук не уверен, что им станет сам.       Очки пропадают с носа, и он распахивает глаза, следит за тем, как Чимин скользит дужками за уши, надевая атрибут для чтения, а после лениво и уставше падает на подушку, снова открывая книгу. Чонгук взгляда не отводит, не отворачивается, так и лежит на спине без футболки, застыв в немом наблюдении.       Этот же интерес испытывают звёзды, постоянно пялящиеся на него с неба? Тогда Чонгук может понять их одержимость. От Чимина не получается отвести взгляд, его ресницы то и дело вздрагивают, словно он сдерживается от того, чтобы посмотреть в ответ, сдерживается всем нутром.       Вот только… Чонгук пялится на него уже минут десять, а Чимин так и не переворачивает страницу.

×××

      — Между вами так и сквозит сексуальное напряжение, — раздаётся со стороны дивана, пока Чимин пытается не вымазать кожу на пальце в тёмно-фиолетовый. Проходится кисточкой с едко пахнущим лаком по гладкой ногтевой пластине, закрашивая плотным слоем.       — Иди нахуй, — тихо и даже безразлично выдыхает Чимин. Джин успел задолбать его ещё десять минут назад своими комментариями. И чего ему надо сидеть здесь именно тогда, когда Чонгук приклеился к нему с требованием исполнять условия сделки?       — Не закрашивай мизинец, — бархатным, низким голосом близко к нему произносит тот, а Чимин вздыхает, оттопырив собственный, ещё не совсем просохший.       Оказалось проще согласиться, чтобы Чонгук накрасил и ему ногти тоже, чем выслушивать миллион аргументов от него в пользу того, что Чимин вообще-то благодарен ему за тренировки и это станет своеобразной пыткой благодарностью. Так что одна рука Чимина полностью тёмно-фиолетовая, а на второй — только самый маленький палец.       — А почему не голубой? — в подушку спрашивает Сокджин, потягиваясь на диване всем долговязым телом.       — Иди нахуй дважды, — монотонно выговаривает Чимин, прокрашивая ноготь Чонгука как можно ближе к краю. Тот внимательно смотрит за каждым его действием.       — Мизинец, bae, — снова напоминает, едва ли не склоняясь над ним и не касаясь носом волос. Чимин недовольно поднимает на него взгляд, красноречиво говорящий о том, что Чонгук сейчас окажется посланным туда же, куда и старший.       — Нужно проветрить блок, — сморщивается Сокджин, переворачиваясь на спину.       — Лак скоро выветрится, — лениво произносит Чонгук, пока Чимин обмакивает кисточку в небольшой квадратный флакон.       — Лак-то ладно, я уже насквозь пропитался гейскими флюидами, — морщит картинно сосед нос. — А ко мне Инджи должна заглянуть.       — Иди нахуй трижды, — уже с заметным раздражением рявкает Чимин и всё же пачкает ногтевой валик в лаке. Он с нервами отрывает кусочек ваты и смачивает в специальной жидкости, чтобы стереть ненужную кляксу на коже. — Ты мог просто сказать, что нам нужно свалить из блока на десять минут, а не долбить мозг.       Сокджин почти отправляет подушку в Чимина, но тот смотрит на него убийственно.       — Сучонок… — шипит старший.       — Мы всё равно собирались за закусками, — вздыхает Чимин, возвращаясь к занятию. — Десять минут для тебя много, Инджи успеет выспаться заодно.       Сокджин покрывает Чимина порцией отборных матов, пока тот заканчивает последний ноготь. Сам Пак оборачивается на хёна и показывает ему средний палец с фиолетовым лаком. Тот же тихо покатывается со смеху.       Чонгук внимательно рассматривает ногти с ещё не подсохшим лаком, пока Чимин, цокая от начавшихся комментариев Сокджина, убирает разведённый ими беспорядок.       — Дуй на них и пошли, пока он не довёл меня до припадка бешенства, — фыркает Чимин, выбрасывая кусочки использованной ваты, резко пахнущие.       Чонгук послушно дует на застывающее покрытие, Чимин рассматривает мельком свои пальцы. Ничего, через пару дней уже слезет, проще было согласиться, чтобы Чонгук отвязался. Он хватает телефон и засовывает в задний карман, пока Чонгук стоит у двери, дожидаясь готовности Чимина.       — Хорошего свидания, девочки! — кричит ему вдогонку Сокджин, вынуждая закатить глаза.       — Надеюсь, у тебя не встанет и Инджи будет ржать так, что икать начнёт, — рявкает Чимин, хлопая входной дверью блока.       Магазин недалеко — никто из них бы не поплёлся в законный выходной после матча куда-то. Тела всё ещё болят от напряжения, отдых от тренировок окажется совсем недолгим, тренер считает, что лёгкую можно провести уже послезавтра, а у Чимина мазохистски гудят ладони уже сейчас.       Через полчаса брожения по магазину, они падают на лавку, позволяя пакетам лежать в ногах. Чонгук присасывается к молочному коктейлю со вкусом личи, пока Чимин по памяти тянется к пачке сигарет, оставленной дома. И замирает.       — У тебя будет диабет, — бубнит он, понимая, что курить тянет совсем… редко.       Чонгук, обхвативший губами трубочку, невозмутимо воззряется на Чимина своими туманными глазами. На солнце, становящимся всё более обжигающим с приближающимся летом, видны блёстки в лаке. Твою мать… Чонгук многозначительно смотрит на банку колы в руке Чимина.       — Она без сахара.       — Сомнительно.       — У тебя фетиш на коктейли?       — Я люблю стабильность.       — Ты пробуешь каждый раз разные вкусы и спрашиваешь, когда будут новые.       — Но это всё ещё молочные коктейли, — спокойно отвечает Чонгук, не сводя с него взгляды.       — У тебя ОКР?       — Нет? — пожимает плечом Чонгук, сёрбая из трубочки. — Ты уже не так резко реагируешь на гейские шуточки. Лечение против гомофобии работает?       Чимин пинает его в голень, нескрытую широкими джинсовыми бриджами, Чонгук хмыкает, глядя на него, нахмурившего брови.       — Какое нахрен лечение? Тебя следом за Джином послать? Вы меня доведёте до смертоубийства, блядь.       — Моё присутствие.       — Чего? — едва не давится колой Чимин, утирает губы, уставляясь на него.       — Моё присутствие — лечение от гомофобии.       — Ты не гей. Ты говорил, что би.       Чонгук громко и выразительно втягивает молочный коктейль в рот.       — Но мне нравятся и парни, — низко проговаривает он, вынуждая Чимина раздражённо смежить веки.       — Вы сегодня сговорились? Весна, феромоны и все дела?       Чонгук испытывающе смотрит на Чимина, который уже весь мурашками от злости покрывается. В животе скручивается снова тяжёлый металлический узел.       — Я ткну тебе пальцем в глаз.       Чонгук хмыкает, изводит теперь Чимина молчанием, что раздражает ещё больше, потому что внезапно его молчание оказывается громче слов.       — И как я должен реагировать на то, что ты трахаешься с парнями? — вспыхивает Чимин, выбрасывая опустевшую банку из-под газировки. — Орать? Что? Я вообще не должен реагировать на это. Мне плевать.       — И если я приведу парня, как Сокджин девушку? — спокойно спрашивает с ленцой Чонгук, грызёт трубочку, когда Чимин поднимается на ноги.       — Избавь меня от подробностей.       — То есть, если я приведу парня к нам в блок…       Чимин вдруг ощущает усилившуюся тяжесть в животе. Сознание подкидывает дурацкие картинки, раздражает Чимина сильнее, так, что дышать становится труднее. Он встряхивает головой, сжимает покрепче губы и игнорирует Чонгука, подхватывая пакеты.       Тяжесть в животе. Знаком чего она может быть? Опасности, страха? Чимин не знает, он запутался. В том клубке, который своим присутствием Чонгук создаёт рядом с ним. Как прекрасно было, когда он не поднимал тему своей ориентации, и взбрендило же сейчас это сделать? Чимин давно не ощущал такой нужды в выпивке, крайне редко к ней прикладывается. Чонгук медленно шагает следом за ним, буравит напряжённую Чиминову спину.       Ему-то какое нахрен дело до того, приведёт ли Чонгук парня в блок? Это… блядь. Чимин покрывается мурашками, неприятными такими, когда в воображении Чонгук просит его и Джина уйти из блока на какое-то время. Тугой ком из стали обрастает внезапно шипами, Чимину неприятно, он сильно нахмуривается.       Телефон звонит в кармане, и Чимин останавливается, опускает один пакет на землю, чтобы принять вызов.       — Да, — рявкает он.       — Ты придёшь за выпивкой? Я почти закончил, — раздаётся в трубке голос лучшего друга. — Вместе дотащим.       — Неужели ты тоже сегодня пьёшь, — хмыкает Чимин, игнорируя взгляд Чонгука, касающийся его профиля. — Сейчас приду. Я недалеко от твоего магазина.       Тэ угукает ему в ухо, прежде чем сбросить вызов, а Чимин наконец переводит взгляд на Чонгука. Тот, не выражая эмоций, наблюдает за сменой Чиминовых, открыто читающихся сейчас из-за нарастающего раздражения.       — Донесёшь пакеты? Я к Тэхёну, помогу ему с выпивкой.       Чонгук долго молчит, стискивая пальцы на тонких ручках пакета, а после слегка замедленно кивает. Он не сводит с Чимина взгляда, пока тот передаёт ему свою ношу, словно специально соприкасается с ним пальцами (или уже на фоне грёбанных шуточек у Пака развилась паранойя), после тихо, будто от чего-то сдерживаясь, вздыхает.       Чимин уже отходит на несколько шагов, вспоминая о том, что Чонгук не пьёт. От слова совсем. И он прямо заявил об этом, когда они планировали тусовку и кого туда позовут. Обернувшись, вдогонку Чонгуку громко спрашивает:       — Что тебе взять?       Чонгук смотрит на Чимин через плечо, а, подумав, громко отвечает:       — На свой вкус.       И стальной комок тяжелеет ещё сильнее, когда Чонгук торопливо удаляется в сторону общежития.

×××

      Разговор с Чонгуком возле магазина всколыхнул новую порцию раздражения, однако Чимину удалось всё же с этим справиться. Он стоит в ванной, глядя на своё отражение в зеркале, снаружи доносится клокочущая битами на весь, наверное, этаж музыка. Видимо, у Сокджина своё понятие о небольшой вечеринке. Зачесав всей пятернёй назад тёмную чёлку, Чимин вздыхает. Он и правда стал иначе на всё реагировать? Это настораживает. Чонгук, поселившийся в его мыслях и рядом с ним, настораживает. Комок, в который скручивается всё в животе в некоторые моменты — пугает.       Чимин решает, что сегодняшний вечер просто не создан для тяжёлых размышлений. А когда в принципе Чимин в них ударялся-то? Он понимает правоту Чонгука о том, что частенько избегает нахождения наедине с собой, но пока не спешит ничего предпринимать. По крайней мере сегодня.       Поправив рукава светлой футболки, усеянной дизайнерскими порезами по всей площади ткани, Чимин покидает ванную. Много незнакомых людей; порой Чимина смущает способность Джина умудряться вмещать невмещаемое. Он бы предпочёл общество членов волейбольной команды, и вообще именно это и имел в виду, но… всё вышло как вышло. Кивнув Инджи, прилипшей к Сокджину на диване, где ютятся пока зажатые волейболисты, Чимин приземляется рядом с Тэхёном. Тот, к удивлению, выпивает уже вторую по счёту жестяную банку с алкоголем.       — Тебе плохо потом не будет? — спрашивает он, склонившись к другу, чтобы тот сумел его расслышать за грохотом музыки. Тэхён криво улыбается и отрицательно качает головой, будто держит всё под контролем.       — Настало время для картишек! — Хоби, раскрепостившийся и выпивший, с торчащими к потолку волосами выуживает из заднего кармана широких джинсов колоду игральных карт. — Я уже готов разнести вас в «Дурака».       Чимин закатывает глаза, когда Тэхён подаёт ему непочатую банку с напитком. Они набрали каких-то приторно-сладких коктейлей, но Чимин не собирается много выпивать этой дряни, не хочется с утра страдать.       Глазами встречается с лицом разместившегося в кресле Чонгука. И как он решился-то тут сидеть? Накурено ужас.       Они смотрят друг на друга. В кумаре сигаретного дыма Чимин встречается с мутноватыми, на вид мёртвыми глазами, неоновая подсветка диодной ленты по периметру комнаты отбрасывает неестественно-заострённым черты лица Чонгука. Чимин застывает.       Потому что ему вдруг кажется, что что-то не так. Это ощущение ёрзает внутри, беспокоя и без того свернувшиеся в клубок внутренности. Чонгук буравит его ещё несколько минут своим взглядом, необычным, пронзающим до самых костей и ставшим катализатором к неизбежным, пока ещё в страхе сдерживаемым изменениям внутри Чимина. А после, прикладываясь к горлышку клубничной газировки, разрывает зрительный контакт.       Чимин почувствовал неуютность, когда они пересеклись взглядами впервые. Раздражение и злость — в несколько следующих раз. Любопытство в последующие. А теперь абсурдно ловит себя на желании, чтобы Чонгук снова на него посмотрел. Своими рыбьими, объятыми поволокой карими глазами в искажённом цветными бликами освещении. Запаниковав от собственных мыслей, Чимин отпивает ещё один большой глоток из банки.       Хоби уже раздаёт карты всем, кто сидит за столом, и Чимин невольно оказывается втянут в игру. Он не любит карточные партии, но напиток будоражит кровь, пусть только и оказывается приконченной первая банка. Тэ, сидящий рядом с ним, хохочет и жмурит глаза, явно налакавшийся, младшие из команды хихикают, понемногу расслабляясь. Чимину нравится, что фееричное поражение немного сблизило их, нравится, что они на десятую долю стали похожи на настоящую команду.       Он посмеивается с глупого выражения лица Сокджина, уже нетрезвого и пытающегося понять, как Инджи его обыгрывает. Девушка сидит на его коленях и зажимает себе рот рукой, едва сдерживая хохот. Чимин не может сдержать улыбку, прикусывает губу, ловя себя на ощущении, что чего-то здесь для полной идиллии не хватает.       Тёплые подушечки Тэхёна, который заливается хохотом от того, как, поперхнувшись, Сан У упустил, как алкоголь льётся из его носа, впиваются в запястье Чимина. Тот отбивается от карточных атак Хосока, негодующего на выпавшие ему, когда Тэ переводит на него снова взгляд. Партия оканчивается, у Чимина новая жестяная банка в руках, а тёплые пальцы оказываются уже переплетены с его. И что-то скручивается в животе сильнее, но в опьянении Чимин понимает не сразу.       Размытый взгляд касается бутылки с газировкой, оставленной на столе, и разум немного трезвеет. На месте, где раньше сидел Чонгук — развалился Урджу, покуривая сигарету и выпуская дым в потолок. Тэхён сжимает его ладонь, отрезвляя сильнее, и Чимин быстро выпутывается из хватки.       Говорят, градусы в крови делают людей смелее, но Чимину вдруг не нравится то, что захлёстывает его нарастающим цунами. Паникой. Он поднимается с места и обходит небольшое помещение, набитое людьми, они сидят, стоят, лежат на полу. В разуме щёлкает от этого вида неприязнью. Тэ догоняет его быстро, когда Чимин уже приближается к двери в спальню. Чонгука нигде нет, даже в ванной.       — Что случилось? — кричит почти ему в ухо лучший друг, пытаясь переорать колонку, звучащую слишком громко даже для Джина. Ладонь Тэхёна как-то странно, как-то слишком нагло устраивается на поясе Чимина, прикосновение буквально обжигает.       — Чонгука нигде нет, — отвечает он, случайно коснувшись губами чужой ушной раковины.       Тэхён смотрит странно, мгновенно поджимает губы, но Чимин отвлекается на продолжение поисков и не придаёт этим пьяным переглядкам никакого значения. Он всё-таки открывает дверь в блаженную тишину спальни: они запретили всем под страхом смерти заходить сюда, так что никого не оказывается. Тише, но не намного. Чимин не видит ни черта в темноте, потому щёлкает выключателем рядом со створкой, чтобы поискать соседа. Странно, что он ушёл куда-то в разгар тусовки.       И замирает. Округлившиеся глаза улавливают тёмную макушку в довольно неожиданном месте: между кроватью Сокджина и его прикроватной тумбой. Чимин моментально трезвеет, видя, как Чонгук, обычно невозмутимый Чонгук, ничем не прошибаемый, такой нахальный, умный и железобетонный, с нечитаемым выражением лица дрожащими руками то и дело щёлкает пальцами, перемежая это с громкими, сильными шлепками по собственному бедру. И если прежде Чимину взгляд его казался непроницаемым и блуждающим, то что говорить о сейчас?       — Чонгук? — музыка грохочет из общей комнаты, когда Чимин приближается к покачивающемуся Чонгуку, который щёлкает без остановки. Он словно где-то не здесь, где-то в другом месте, будто слишком сильно ушёл в себя.       Чимин ускоряется и присаживается перед Чонгуком на корточки, но тот даже не обращает внимания на появление Пака.       — Чонгук… — зовёт снова он, протягивает руки, ладони почти покрылись испуганным холодным потом, ни следа выпитого в крови. Чонгук методично похлопывает себя по бедру, и Чимину кажется, что кожа его под тканью штанов уже красная, с такой силой опускается на ногу ладонь.       Чимина прошибает непонятным ужасом, когда, протянув к Чонгуку пальцы, встречается с бетонной стеной: он мычит сквозь сжатые зубы, отмахивается от Чимина, будто тот способен причинить ему вред.       Парадоксально, но именно сейчас он вспоминает единожды просмотренный фильм про особенного ребёнка. Он Чимину совсем не понравился, уж сильно сдавливало в груди от просмотра, но всё равно каким-то образом отложился в памяти. Чимин вдруг осознаёт:       У Чонгука, возможно, сенсорный перегруз.       Дыхание срывается, когда Чимин оглядывается, мозги, едва не поплывшие от алкоголя, судорожно сокращаются в попытках сообразить.       — Триггеры… — хрипит Чимин, оборачиваясь на общую комнату. Свет. Много людей. Музыка.       Музыка.       Твою мать.       Чимин со скоростью света подскакивает, но Чонгук на него не реагирует; вылетает из спальни, чтобы тут же подскочить к колонке, изрыгающей очередную грохочущую песню, толкает всех кого ни попадя локтями и коленями. Нажимает на паузу, тут же слыша возмущённый рокот.       — Какого хрена?! — вспыхивает Сокджин, стоит Чимину рыпнуться в сторону, чтобы вернуться к Чонгуку. Его начинает затапливать ужасом.       — Выруби! — рявкает он, но Джин слишком пьян, чтобы нормально его воспринять. Он нажимает на play. — Джин, выруби музыку! — старается докричаться Чимин, но друг закрывает кнопки ладонью, не давая Чимину дотянуться. — Сокджин, блядь! Чонгуку плохо!       — Пусть отцу позвонит, мы не няньки, — бормочет пьяный дурень, едва вообще ворочая языком.       Чимин вспыхивает, не помогает успокоиться ничего, а опьянение соседа действует на его перенапряжённую психику, как красная тряпка матадора. Чимин со всей дури пинает здоровую колонку, вынуждая врезаться в стену, члены команды и их гости опешивают, замирая, а Чимин наконец вырубает орущую на весь блок музыку. Сокджин только открывает рот, чтобы возмутиться, как Чимин немилосердно хватает его за шиворот и волочит в спальню, пыша гневным жаром. Он почти не замечает, как его внутренности трясутся от дикого коктейля чувств.       — Я тебе говорю, посмотри, — в ухо орёт Джину Чимин, показывая, что Чонгук в прежнем состоянии. Они оба застывают, не замечая, как остальные члены команды закрывают собой проход, уставившись на начавшего покачиваться Чонгука.       — Твою мать, что…       Чимин, не слушая никого, оказывается на коленях перед Чонгуком снова. Конечно, хрен когда знает просмотренный фильм — недостоверный источник, разум Чимина вытягивает на аварийном, паникующем режиме, но острое, впившееся в животе во всё доступное ощущение подталкивает его сделать хоть что-то.       — Что же…       Чимин резко вспоминает, его пальцы дрожат от паники.       — Выйдите все, — командует он, с грохотом ударяя по выключателю и вынуждая свет в спальне погаснуть.       Распахивает окно пошире, впуская свежий ночной воздух, выталкивает остолбеневших парней прочь и захлопывает за ними дверь. А уже после возвращается к Чонгуку. Тот снова щёлкает агрессивно пальцами.       — Чонгук… — шепчет Чимин, силясь не издавать слишком громких звуков. Тот не реагирует.       Попытка прикоснуться оканчивается провалом, руки Чимина дрожат всё сильнее, он даже не додумывается сразу выудить телефон из кармана, лишь когда Чонгук с тихим мычанием отшвыривает его ладони, выуживает и панически сильно жмёт на экран.       — Чимин? — удивлённо бодро звучит голос тренера в динамике.       — Чонгук… он… приступ какой-то, — задыхается Чимин, его затапливает страхом, пока он сидит на коленях на полу.       Ревьер мигом становится серьёзным, голос его — уже совсем не дружеским.       — У вас вообще без пиздеца бывает? Блядь, — выдыхает тренер с явным раздражением. — Опиши мне его. Я уехал по делам, не могу приехать прямо сейчас…       — Он щёлкает пальцами, шлёпает себя по ноге, качается и плохо реагирует на прикосновения… такое чувство, что у него перегруз…       — Это он и есть, — убито вздыхает тренер, а Чимин совсем бросается в панику. — Так. Слушай меня внимательно: не трогайте его. Руками. Вообще. Что вы делали до этого?       — Вечеринка…       — И он не ушёл? Я же просил его, — явно нервничает Ревьер, голос его скачет от одного уровня децибел к другому. Но мужчина торопливо берёт себя в руки. — Избавьте его от триггеров. Дайте ему тишины, пространства и время.       Чимин угукает потерянно в трубку.       — Я не могу приехать, потому что улетел в Штаты и должен вылететь обратно только вечером, — Ревьер тяжело дышит. — Останься рядом с ним. Когда раздражители уйдут, он постепенно начнёт приходить в себя. После этого он может захотеть спать или расплакаться, не оставляй его одного, ладно? — Ревьеру явно неловко, но Чимин утвердительно угукает снова, почти ничего не соображая. — Я прилечу днём по нашему времени. Звони мне в любое время.       Чимин совершенно забывает спросить, что именно происходит с Чонгуком. Тот перестаёт сильно шлёпать себя по бедру, лишь слегка покачивается и щёлкает пальцами на уровне живота. Чимин, постепенно приходя в себя, понимает и без объяснений. Он садится рядом, отпихнув тяжёлую тумбочку, но не касается Чонгука, оглядывает его сильно сжатые челюсти, прикусывает нижнюю губу, не понимая, какого хрена всё так сильно изменилось. В попытках вспомнить хоть что-то полезное, лезет в телефон и отворачивает экран от Чонгука, чтобы тот не светил слишком сильно в глаза.       — Сенсорная фиксация… — шепчет сам себе под нос, слыша размеренные щелчки. Всё же Гугл — сила…       Чонгук неспроста засыпает под звук дыхания Чимина. Это — его фиксация.       Чимин, думая о том, что происходит за пределами спальни, придвигается ближе к Чонгуку. Тот снова напрягается до каменного состояния, почти дёргается, стоит Чимину устроить с осторожностью подбородок на его плече, но замирает, слыша, как Чимин тяжело от волнения дышит ему прямо в ухо, беспокоя прядки волос рядом с раковиной. Ещё щёлкает пальцами, но мышцы постепенно становятся не такими каменными. Чимин силится не прикасаться дольше положенного.       Сколько проходит времени — не знает, однако сам успевает за этот срок успокоиться, выровнять вдохи и выдохи, и вздрагивает, когда Чонгук чуть двигается, приближаясь к его носу почти вплотную, прислушиваясь. Чимин же продолжает сидеть, даже когда чувствует упавшую на его бедро тяжёлую руку. И дальше следит за ним замерши, игнорирует вибрацию телефона валяющегося рядом на полу.       Чонгук вздыхает чуть глубже, медленно переводит расфокусированный взгляд на Чимина, вынуждая его ощутить след облегчения. И тогда просыпается гнев.       — Аутизм, серьёзно? И ты смолчал? — шепчет ему в ухо Чимин, стараясь не отстраняться. Он даже не знает, какой следующий шаг будет безопасным, потому с силой дёргает за резинку на запястье, остужая пыл.

×××

      От дрожи внутри, неконтролируемой, пересекающей каждый орган и в особенности сводящей всё то, что содержится в груди, Тэхён едва соображает. Он едва ли способен приложить карту для оплаты к терминалу, на что сменщица на него подозрительно косится.       — Ты в порядке, Тэхён-а? — тихо спрашивает она, на что Тэ поднимает стеклянный взгляд, вынуждая девушку поежиться.       Как добрёл до магазина, в котором подрабатывает, не помнит.       — В полном, — глухо отвечает он, забирая ещё одну банку алкоголя и без прощания покидая пределы кассы.       Какая это по счёту? Сколько Тэ выпил ещё в общежитии? Плевать. Ему сейчас настолько плевать, что он совсем не осознаёт собственных действий, шаркающие шаги ведут его в непонятно какую сторону, а взгляд невидяще направлен в пространство.       Он сбежал, просто сбежал, потому что осознавал, что останься ещё хоть на минуту — не выдержит. Всё то, так долго накапливаемое, так долго задавливаемое, подкатило к глотке невыпущенным криком. Тэхён просто застыл рядом с Сокджином, глядя на невесть что творящееся с Чонгуком, вот только тот едва ли волновал Тэ. Ему правда в этот миг было всё равно на то, что с ним происходит. Конечно, при первом взгляде Тэ испугался непонятного приступа, но как только увидел, как Чимин смотрит на него, что-то внутри болезненно надорвалось. Видеть то, как Чимин присел на колени напротив Чонгука, как по-настоящему перепуганно, словно сейчас разорвётся на клочки, он звал его по имени, было… больно.       Чимин, наверное, за своей излюбленной позицией слепца чрезмерно заигрался, настолько, что ему тяжело понять то, что чувствует. Тэхён увидел всё по взгляду со стороны, по его округлившимся глазам, по дрожащим кончикам пальцев и фигуре, буквально закрывающей Чонгука ото всех.       Между ними не ненависть, не дружба, там то, что Тэхёна разбило в тот миг на тысячи и тысячи осколков. Там гораздо глубже, таинственнее, крепче, чем их долголетняя связь.       Откупорив крышечку, Тэхён выпивает махом почти половину алкогольного напитка, едва ли не давится им, как давится собственной любовью изо дня в день, из года в год.       Он понял всё, только начав взрослеть. Как то, что ему не нравятся девушки ни в каком из случаев, так и то, что он влюблён. Сильно влюблён. В того, кто остаётся недосягаемым в том плане, в котором нуждается в нём Тэхён. В лучшего, мать его, друга. С тринадцати Тэхён знает о своей ориентации и влюблённости. Прошло хрен знает сколько лет, ничего не изменилось. Лишь то, что стало в сотни раз больнее от этих чувств, в тысячу раз труднее их скрывать, когда ты каждый божий день видишь свою зависимость, когда ты можешь прикасаться, но тебе этого недостаточно, когда ты можешь быть рядом, но в ограниченном квадрате разрешённых действий.       Тэхён влюблён так сильно, что ему плевать на себя, на то, как о нём будут думать окружающие, на то, как сильно ему придётся унизиться ради получения толики внимания, в котором он до судорожного крика нуждается. Это — ненормально, Тэ понимает, и ничего не может с собой поделать. Стоит только увидеть Чимина, стоит только к нему дотронуться, и его мозг отключается, сопротивление переламывается. Против Чимина не работают внутренние барьеры, его вечная игра с Тэ в тяни-толкай доводит до сердечных приступов и истерик.       Чимин — всё, что ему нужно. Больше ничего. Чимин — единственный, кто знает Тэхёна настолько хорошо, что они буквально считаются продолжением друг друга. Чимин — его личная отрава, которая избавляется от Тэхёна с каждым мгновением. Он отдал бы всё, что имеет, ради того, чтобы Чимин посмотрел на него.       Бесспорно, Чимин смотрит на Тэхёна, но вопрос в том — как? С умиротворением, с заботой порой. Пусть грубоватой, иной в понимании других, но Чимин всегда заботится о нём. Просто у него плохо с чувствами. Чимин смотрит в глаза и немного над ними, когда не хочет контакта, он точно знает его расписание подработок, его любимые вещи, его привычки, и всё буквально наизусть.       Чимин почти спал с ним, и Тэхён ощущал себя самым счастливым в моменты, когда он позволял переходить грань, тщетно тешил надежды, что и следующую им удастся перейти вместе. Тэхён был готов ему отдаться полностью, безо всяких рамок, если бы Чимин поманил его хотя бы единожды кратким движением пальцев. Он предлагал себя, мать вашу, однажды, он был готов лечь под Чимина, потому что это действительно было тем, чего Тэхён желал. Единственное, что действительно имело значение. Но Чимин в тот раз взглянул так, словно вот-вот возненавидит Тэхёна, и тот больше никогда даже не заводил таких тем.       Чимин — его душа, и это помешательство начинает выходить за границы разумного.       Когда он спросил о чувствах, Тэ испугался. Испугался, что это Чимина оттолкнёт, что всё разрушит, он не будет больше рядом даже в качестве самого близкого друга. И Тэхён солгал, а теперь не знает, стоила ли та игра свеч. Он задыхается, допивает оставшуюся половину напитка и со злостью кидает в мусорный бак, тут же присаживаясь на корточки, чтобы обхватить голову руками и зажать её между коленей.       В его жизни и так слишком много дерьма, но Тэхён готов едва ли в него не прыгать с головой, если это касается Чимина. У Тэхёна не сегодня — завтра умрёт мать, а он фиксирует своё внимание на чувствах. На грёбаных чувствах к лучшему другу. Тэ буквально ненавидит его и себя до кончиков волос. Но остановиться не в состоянии.       Судорожно вздыхает, прокручивая увиденное до побега, словно издеваясь над собой. То, как дрожали кончики Чиминовых пальцев, когда он их протягивал к Чонгуку, то, как округлялись его глаза в панике.       Чимин смотрит на Тэхёна, но он никогда не взглянет, кажется, на него так, как смотрел полчаса назад на другого человека.       Чего не хватает в нём? Чего? Тэхён, сжимая голову руками, вздёргивает её и сквозь пелену видит вывеску тату салона. В голове щёлкает, истерично, опасно, предупреждая Тэхёна, что это только больше боли принесёт ему, только сильнее изранит. Но для Тэхёна, чьё сознание искажено спиртным и тяжёлыми мысленными спазмами, ничего больше пока не играет роли.       Он поднимается на дрожащих ногах, расплывчато осматривает вывеску ещё раз, и в разуме вспыхивает лицо, которое Тэхён начинает ненавидеть: проколотая бровь, проколотая губа, татуировки.       Тэхён вваливается в студию без стука, совсем не подумав о том, что время уже позднее. Держась за ручку, абсолютно круглыми глазами уставляется на парня с копной пышных волос в белой майке без рукавов. Кожа усеяна рисунками до самых плеч, виднеются кусочки на груди и под ключицами, чуть доходящие до горла, человек буквально увит чернильными щупальцами. Проколотый септум, томный, расслабленный взгляд. Тэ, едва проговаривая слова, выпаливает:       — Проколите мне нос.       Незнакомец вздёргивает чёткую графичную, будто нарисованную бровь, обводит взглядом пьяного Тэ и хмыкает.       — Ты пьян.       — Пожалуйста. Это ведь минута вопроса, — язык заплетается и скручивается, Тэхён вообще едва ли соображает, а на ногах его удерживает лишь вспыхнувшая отчаянная идея. — Вы ведь умеете? Мастера тату обычно…       — Я умею, — давит незнакомец приятным негромким голосом, его лицо расплывается в глазах Тэ из-за сильного опьянения. — Но ты пьян.       — И что? — Тэ нагло, как обычно бы себя не повёл, проходит в помещение, ноги едва держат, дрожат.       — Алкоголь разжижает кровь, — тихим, но властным голосом парирует татуировщик.       — Плевать. Проколите.       Татуировщик вздёргивает бровь, оглядывает Тэхёна, тот едва ли замечает швабру в его руках — видимо, успел за несколько минут до закрытия.       — Пожалуйста, — с отчаянием и дрожью умоляет уже Тэхён, понимая, что по трезвой никогда на это не решится. — Прошу…       Татуировщик цокает на него выразительно, обводит полубезумный вид взором и кивает на кушетку, словно приглашая сесть. Тэхён туда почти докарабкивается, на что незнакомец изгибает бровь в скепсисе.       — Со мной всё нормально…       — Плохая идея — делать тату или пирсинг по пьяни, — выдаёт он порцию нравоучений, а Тэхён дрожит, видя его украшенные до самых кончиков пальцев руки. — Потом не надо мне предъявлять только? Ты ведь не уйдёшь, если тебя только не вышвырнуть.       — Не уйду, — выдавливает Тэ, стискивая края кушетки. Ему страшно, а ещё он почти ничего не понимает, но упрямо стоит на своём. Впервые, наверное, в жизни. Потому что это всё ещё касается его.       Татуировщик утомлённо вздыхает, отставляя швабру и отходя к маленькому рукомойнику в углу. Тщательно промывает пальцы и ладони, а после, подхватив пачку сигарет — проклятых «Индиго» — зубами достаёт одну. Тэхён едва ли может запомнить, что тот делает, пока прикуривает — чем-то шуршит, но зрение Тэ уже мутится, а после ему между губ суют сигаретный фильтр.       — Чуть сгустит, — голос внезапно вблизи кажется ниже и хриплее, и по шее скользят мурашки. Тэхён очень пьян.       Затягивается дымом, к удивлению, в опьянении не кашляя, выдыхает сизую струйку табачного шлейфа в сторону и чувствует нарастающую дрожь в желудке. Зрение с трудом фокусируется на том, как татуировщик натягивает на свои чудные пальцы в рисунках латексные перчатки и быстро обрабатывает всё антисептиком.       — Зачем тебе прокол? — спрашивает он, когда Тэхён неловко тычет пальцем куда-то в крыло носа, как ему кажется, на немой вопрос в глазах.       — Хочу измениться, — почти мычит Тэхён, следя с дрожью за тем, как открывается упаковка с иглой, как вскрывается контейнер с украшением — тонкое, с одной стороны с плоским концом. С другой — с маленьким кристаллом, бесцветным, поблёскивающим.       — Для кого-то? — изгибает татуировщик бровь, обхватывая специальные щипцы и продевая в нужные отверстия пальцы. Он захватывает ноздрю Тэхёна, высясь над пьяным «клиентом», чуть оттягивает, и у Тэ всё сворачивается от ужаса в животе.       — Да, — выдавливает он, не зная, почему честно отвечает. Взгляд незнакомца расплывается, нечёткий, но почему-то спокойный.       — Изменения тела не ведут к изменениям души, — ровно проговаривает он, поднося острие иглы к месту будущего прокола. Тэхёна ведёт, но он умудряется усидеть на месте. — И ради кого-то меняться — как минимум, глупо. Особенно внешне, особенно, если ты пытаешься сейчас подражать кому-то.       — Ты проколешь или нет? — чуть истерично выдыхает Тэхён, понимая, что ещё секунда — и он просто отсюда сбежит.       Резкий всполох боли вынуждает его проскулить, татуировщик ещё с минуту буквально держит его за ноздрю, не позволяя отстраниться, а после отходит.       Он… не подражает. Наверное. Он просто…       Глаза окончательно застилает, Тэхён всхлипывает, когда ощущает, что лицо уже мокрое от слёз.       Неужели он такой жалкий? Неужели он правда позволяет вытирать о себя ноги? Неужели он такое ничтожество? Тэ плачет при постороннем мужчине, застывшем в паре шагов от него. Плачет, выдыхая шумно сквозь зубы, но отворачивается, когда татуировщик приближается снова.       — Так больно? — гораздо тише спрашивает он, пока Тэхён силится то ли сползти с кушетки, то ли слиться с ней.       — Очень, — хватает сил выдохнуть только это. Нос болит. Сердце разрывается от боли и ненависти к собственным слабостям, голова раскалывается от выпитого. — Очень болит.       Незнакомец потерянно оглядывает его, явно понимая, что Тэхён не совсем имеет в виду свежий прокол в крыле носа.       — Это ведь ты тогда мне шоколадку оставил? — сквозь тяжёлое дыхание почти шепчет, плечи начинают дрожать. Парень напротив молчит. — Она мне не помогла. Дерьмо твоя эта шоколадка.       — Хочешь обниму? — вдруг выпаливает татуировщик, вынуждая распахнуть пошире влажные глаза. — Объятия тоже помогают от стресса.       — Да мне от стресса моего уже только психиатр поможет, — бормочет невнятно Тэхён, покачиваясь и едва не заваливаясь.       — Ну, это уже радикально, — посмеивается внезапно приятным, низким баритоном тот. — Так что?       — Хочу, — хрипит Тэхён. Он правда хочет, чтобы кто-нибудь оказался рядом с ним даже на короткое мгновение. — Обними.       Его вдруг охватывает волной тепла и приятного шлейфа одеколона. От татуировщика пахнет чем-то свеже-мягким, лёгким ароматом мятной жвачки и чистым телом. Тэхён даже думать не хочет, чем пахнет от него, явно не цветочным полем после количества выпитого. И всё же он обхватывает ватными руками его голые плечи, боязливо прикасается к обилию рисунков на коже, а лицом, мокрым, покрасневшим, утыкается в чужую шею, провоцируя дрожь. Намачивает майку татуировщика, продолжая беззвучно реветь от усталости и бессилия, всё наваливается, будто оползень, сносит Тэхёна с ног. И то, как тёплые руки его обхватывают за пояс, едва вообще держащегося в сознании, как внезапно неловко поглаживают по выступающим позвонкам, делает ещё хуже. Тэхёну вдруг становится сперва легче, а после… всё окружающее начинает вертеться перед глазами.       — Меня сейчас стошнит, — мученически стонет Тэхён, ощущая, как во рту предупреждающе копится слюна.       И вдруг под ним оказывается ловко подпнутая ногой незнакомца урна, и тёплые ладони, тыльные стороны которых увиты рисунками, придерживают под грудью и плечом, чтобы не упал. Тэхёна выворачивает в бедную урну, его буквально сворачивает в бараний рог. Он едва ли понимает, когда в него заливают чрезмерно много воды, и тошнит по второму кругу.       И сознание потихоньку меркнет, закружившись в водовороте, словно сошедшей с ума детской карусели, аляписто яркой и тошнотворной.

×××

      — Синдром Аспергера, — хриплым шёпотом отвечает Чонгук, словно глотка его слиплась.       — И что-то ещё?       — И что-то ещё, — размыто бормочет Чонгук.       Чимин снова дёргает резинку.       — Ты должен был сказать.       Ответом ему служит молчание, долгое, тяжёлое.       — У всех свои скелеты в прикроватных тумбочках.       Чимину хочется спорить и выяснять отношения, но вместо этого он дёргает за канцелярскую чёртову резинку, причиняя себе новую порцию понемногу рефлекторно его успокаивающей боли. Он сдерживается. Чонгук явно не готов сейчас к разбору полётов.       — Ты позвонил отцу.       — Естественно, я позвонил, — шепчет Чимин, слегка отстраняясь, но Чонгук подаётся следом за ним, и приходится снова замереть.       Хочется гневно раскричаться, хочется трясти Чонгука из стороны в сторону, потому что он должен был об этом рассказать. Но сейчас… Чимин ищет любой способ успокоиться.       — Злишься.       — Я в бешенстве, — отрывисто и тихо, в самое ухо проговаривает он Чонгуку, а тот слегка вздрагивает. — Как ты чувствуешь себя сейчас?       — Я скоро буду в порядке, — облизывает Чонгук губы, смеживая веки.       — Спать хочется? Тренер сказал…       — Да, — прерывает его Чонгук.       Чимин медленно поднимается на ноги и протягивает ему руку. Чонгук хватает его за запястье и тянет тело вверх с усилием. Дважды хлопает себя по бедру, пока они бредут к кровати, прежде чем усаживается на неё. Чимин застывает в нерешительности, глядя на то, как стекленеет снова взгляд соседа.       — Ложись, — тихо командует он, но Чонгук не сдвигается с места. — Чонгук, ложись. Я… надо хоть что-то сказать парням. Сейчас я скажу сам, но ты понимаешь — разговора не избежать. Вернусь скоро.       Чимин, стискивая до боли зубами нижнюю губу, всё же направляется к выходу из спальни.       Посторонних, кроме Инджи, в общем помещении нет, напряжённые волейболисты замолкают и подбираются, стоит появиться Чимину из проёма спальни, а Хосок тут же поднимается с места.       — Инджи, тебе лучше уйти, — безапелляционно произносит Чимин, и девушка неловко мнётся, прежде чем встать с дивана, где сидит Сокджин, и торопливо покинуть их.       На шее старшего алеют царапины, щека слегка покраснела. Похоже, Чимин не заметил, что натворил в приступе паники. И ему становится жутко неловко, но лишь на мгновение перед тем, как он берёт себя в руки, чтобы, предвещая вопросы, выпалить:       — У него аутизм. Ну… чёрт, — трёт лицо ладонями, собираясь с мыслями. — Мне трудно объяснить сейчас.       — Какого хера? — хрипит Сокджин. — У него аутизм, но он промолчал? Ничего никому не сказал? Ты знал об этом?       — Я не знал. Я догадался, и то лишь отчасти, — тихо проговаривает Чимин. — Он сказал мне, как только немного успокоился.       — Он должен был нас предупредить, — Рикки закрывает рот ладонью, и Чимин его понимает — Рикки, возможно, корит себя, учитывая то, что он учится на медицинском и мог заметить.       Но никто из них и не понял.       Чимин тяжело вздыхает, видя бешенство, нарастающее в ещё не до конца протрезвевшем соседе.       — Это просто пиздец какой-то, — хрипит, поднимаясь, Сокджин.       — Хей, — перехватывает его Хосок, обхватив руками за пояс. — Дышим глубже.       — Сегодня лучше оставить всё это, — твёрдо проговаривает Чимин, обводя замершую команду взглядом. — Дайте ему время успокоиться. А после уже будем устраивать взбучку.       — Ты… — возбухает Сокджин.       — Джин, — хватает руки того капитан. — Чимин-то тут причём?..       — Ты же ближе всех к нему! — вспыхивает Джин, и холодная ярость поселяется в желудке. — Ты не мог не знать и не понимать, вы двадцать четыре часа почти вместе!       — Сокджин переночует у нас, — с трудом проговаривает капитан, уволакивая Джина прочь, а Чимин вцепляется пальцами в переносицу. Он начинает замечать, что что-то не так, голову обхватывает болью от выпитого и пережитого.       У него и так мозги кипят, как чёртов бульон, хочется нервничать, психовать, хоть как-то сбросить напряжение.       — Где Тэ? — вдруг осеняет Чимина. Лучшего друга в гостиной нет.       — Я не видел его с тех пор, как ты потащил хёна в комнату, — неловко проговаривает Урджу, косясь на Чимина.       Тот выуживает телефон, намереваясь позвонить, но замечает смартфон Тэ, валяющийся возле дивана. Чадже его поднимает и прикусывает губу, словно он виноват в пропаже лучшего друга Чимина.       — Идите спать, — с титанической усталостью, свалившейся на плечи, цедит Чимин. — Утром всё будем выяснять и объяснять.       Не дождавшись ответа или шевелений, Чимин возвращается в спальню. От беспокойства грызёт губу, касается Чонгука взглядом, а тот недвижимо лежит на кровати прямо поверх покрывала и явно не спит. Чимин, всё ещё в шоке и ощущая звон в ушах, приближается, прежде чем забраться на чужую постель, скинув кроссовки.       — Это уже совсем по-гейски, — хрипит Чонгук, не оборачиваясь.       — Заткнись и засыпай, — шепчет Чимин, лёжа на боку прямо за его спиной. Он тихо дышит, помня о том, что дыхание, вырывающееся меж его губ, успокаивает Чонгука.       Ему очень хочется материть этого придурка на чём свет стоит, но возможность явится позже. Внутренности Чимина сгорают от непонимания и тревоги, душащих его, чувств слишком много, такое ощущение, что его мозг и сам скоро взорвётся от обилия происходящего.       Чонгук не шевелится, молчаливо лежит, закрыв глаза. Чимин тревожно думает о том, где его лучший друг и почему Чонгука так накрыло. Он не сразу замечает, что сосед уснул, что плечи его немного расслабились, а губы приоткрылись. И когда Чонгук не реагирует на его шевеления, Чимин осторожно покидает его постель. Останься он там — и это было бы предельно странно и ненормально.       Но и в свою кровать не отправляется. Ещё раз глянув на Чонгука, чьи ресницы часто вздрагивают во сне, Чимин кусает многострадальную нижнюю губу, быстро покидает блок, чтобы постучать тихо в соседний. Но открывший ему Хосок напряжённо качает головой — Тэхёна там нет.       Вернувшись в спальню, Чимин быстро пишет Ревьеру о том, что Чонгуку лучше насколько это возможно, о том, что Тэхён пропал.       «Если утром не явится, пойдём по приезду в участок», — получает он ответ и почти может представить, как тренер хмурится и тяжело вздыхает на другом конце света. Чимину становится ещё тревожнее.       Тэхён — человек, который любит комфорт. Он редко пьёт, и Чимин начинает переживать, что с ним что-то могло случиться. Он бы уже бросился искать Тэ, но банально боится оставить Чонгука одного. И оказывается раздираемым тревогой со всех сторон, с одной — нуждой остаться здесь и смотреть за состоянием Чонгука, пока не убедится в том, что с ним всё в порядке, с другой — необходимостью броситься на поиски лучшего друга, куда-то уползшего своим пьяным телом в ночи. Чимин тяжело вздыхает и трёт лицо руками, у него начинает раскалываться голова.       А если Тэхён где-то упал? Если ему стало плохо? Чимин терзает несчастную пухлую губу, пока не ощущает металлический привкус. В тревоге хватает телефон, но понимает, что не может дёрнуть Хосока, оставшегося с взбешённым Джином, потому ищет контакт Рикки. Тот не сразу отвечает на сообщение Чимина с просьбой прийти, но уже через десяток минут тихонько приоткрывает дверь спальни, видимо, поднятый из постели в одной футболке и боксерах.       Чимин подскакивает с кровати и снова заглядывает в лицо Чонгуку — всё ещё спит, сжимает благодарно плечо Рикки, пока тот зевает и бредёт к кровати Чимина, чтобы там обустроиться, а сам вылетает пулей из блока, едва не забыв скользнуть в шлёпки.       Куда могло этого идиота понести? Чимин уже давно трезвый, но тошнота от выпитого подкатывает к горлу. Он поднимается на крышу, спускается и шарит по этажам, даже к Инджи стучится, но и там Тэхёна нет. На дворе уже глубокая ночь, а паника Чимина возрастает в геометрической прогрессии. В конце концов он оказывается на улице и обходит все знакомые им с Тэ места. Не мог же он на работу пойти?..       Обессилев и присев на лавку, закуривает. Дым горечью обжигает стенки горла, Чимин морщится, но продолжает затягиваться. Хоть какой-то из дней они спокойно проживут?..       Потерев переносицу и ощутив, что боль неизбежно возвращается, он выкидывает окурок, но тут же прикуривает новую сигарету, намереваясь всё же дойти до круглосуточного. Там сменщица Тэ говорит, что тот заходил за выпивкой и ушёл куда-то дальше по улице; у Чимина совсем опускаются руки. В висках стучит невыносимая боль, пока он обходит квартал. Но так нигде друга и не находит, ёжится от прохладного для одной надетой на него футболки времени, прежде чем безрезультатно вернуться в общежитие.       Рикки спит на его кровати, Чонгук перевернулся на живот, и взгляд Чимина ненадолго застывает на рисунках тату, увивающих его сильное плечо. Боль в голове становится уже просто невыносимой, потому приходится шаркать за аптечкой.       В эту ночь Чимин так и не засыпает, встречая рассвет за кухонным столом в полной тишине жилого блока, пока сваренный кофе остывает перед ним в кружке.       Что за дерьмо…