MVP

      Такое ощущение складывается, что ему на голову надели чугунную кастрюлю и со всей дури зарядили по ней бейсбольной битой. Всё кружится, тело буквально трясётся изнутри, кажется, что дрожью объят каждый внутренний орган. Желудок и вовсе скрутился в трубочку, иссох, вот-вот грозясь оказаться низвергнутым из его живота. Нет никакого желания шевелить ни одной конечностью, но, во-первых, его мочевой истошно требует подняться, а во-вторых, во рту — настоящая пустыня, буквально приносящая муку. Тэхён слабо разлепляет глаза, ощущая, как незнакомый запах разносится по помещению, ставшему ему пристанищем на эту ночь.       И стоит открыть веки, как воспоминания наваливаются ужасным комом вместе с по-настоящему херовым состоянием тела. Тряска внутренностей усиливается, тошнота подкатывает к горлу и корень языка обжигает противной кислотой желчи. Тэхён мученически стонет, сомкнув веки вновь; к его щеке что-то прилипло и противно тянет кожу.       Надо подняться, его слишком сильно тошнит. Голова болит и кружится, Тэхён вскакивает, сев, и тут же об этом жалеет. Нос кажется припухшим и горит с одной стороны.       — Доброе утро, — доносится до сознания, ещё слегка заторможенного после выпитого. — Когда-нибудь молодёжь научится пить.       Татуировщик, которому вчера на голову свалился Тэ, подталкивает урну к нему в ноги, и бедного Тэхёна почти ничем, но всё же выворачивает. Он кашляет, держась за живот, а после замечает, что к нему приближаются. Татуировщик протягивает откупоренную заботливо бутылочку с простой водой, и Тэ жадно припадает к горлышку, ощущая, как физически ему хреново от отсутствия жидкости в организме.       — Тише, тише, — тянет незнакомый молодой мужчина, он всё ещё из-за похмелья кажется Тэхёну размытой кляксой. — Будешь слишком жадно пить, снова стошнит.       Тэ давится водой, не в состоянии прийти в себя, выпивает половину бутылки и судорожно дышит, держась за диван, узкий и кожаный, на котором проснулся. Это не то помещение, где он вчера оказался… Но сознание отказывается подчиняться, и Тэхён, борясь с желанием выплюнуть собственный желудок, ползёт по дивану к спинке, чтобы рухнуть снова в приятную, не терзающую его организм темноту. Он засыпает, слегка ощущая призрачное касание, будто на него что-то накинули.       Просыпается и чувствует, что ему стало немного лучше. Тряска внутренних органов продолжает издеваться над ним, но уже не так тошнит и не кружится голова, только тисками сдавлены виски. Он лежит, уткнувшись носом в чёрную кожу дивана, скукожился под чьей-то флисовой рубашкой. Сил приходится приложить много, чтобы встать: Тэ ещё пошатывает. Хочется пить и домой, чтобы там тихо умирать в кровати.       Но когда Тэ выползает в проём, его тут же замечают внимательные цепкие глаза: татуировщик, о чём-то разговаривающий с молодой девушкой, уставляется на него. Взгляд у него томный, меланхоличный, лицо с мягкими чертами, круглыми и приятными. Его узкие глаза буравят Тэхёна, сгорбившегося в тени. Он взял и доставил незнакомцу сильных неприятностей.       — Короче, как выберешь, напишешь мне, — заканчивает он с девушкой, и та, покосившись на явно видавшего виды Тэ, торопливо уходит. — Ну, здравствуй, ненавистник «Натса».       Тэ смущённо продолжает стоять, пока татуировщик, всё в той же майке без рукавов, что и вчера, приближается.       — Плохо тебе?       — Мгм, — только и может выдавить из себя он, опустив глаза. Стыдно. Стыдно попадать в такие ситуации. Ему ещё и повезло, что это не принесло патовых проблем. Ну, пока. По крайней мере, так кажется.       — Я предусмотрел это, — усмехается татуировщик, засунув в карманы джинсов кисти. — Пошли.       — Не стоит… — едва ворочает Тэхён языком, на что тот воззряется на него со всем возмущением.       — Пошли, говорю, страдалец. Ты едва ли мобилен сейчас с таким-то похмельем.       Тэхён, вжав голову в плечи, понуро плетётся следом за тату мастером. Тот, вернувшись в ту самую комнату, откуда выполз Тэхён, машет ладонью перед носом от омбре, рассеивающегося в маленькой квадратуре с трудом (и явно принадлежащее Тэхёну, за что втройне стыдно), распахивает настежь большое окно, выходящее на задний двор здания. Тэ мнётся возле двери, пока татуировщик лезет в маленький холодильник, едва ли с тумбу размером.       — Сядь уже, не стой над душой.       — Мне… стыдно, что я так много причинил вам неприятностей… — зависает Тэ, понимая, что он позорно даже имени его не знает. — Э…       — Мин Юнги, — оборачивается теперь уже известный парень. Его пышная каштановая шевелюра убрана от лица чёрным ободком.       — Юнги-сонбэ… — шепчет Тэхён, присев на злополучный диван. Оказывается снизу Юнги, а тот невозмутимо вдруг пихает ему в ладони бутылку с яблочным соком. Тэ недоумённо поднимает красные глаза.       — Пей. Яблочный сок восстанавливает ph баланс организма. Тебе станет лучше… как тебя?       — Ким Тэхён, — стыдливо прикусывает он губу.       — Пей, Тэхён-а, — запросто переходит Юнги на неформальный стиль, отворачиваясь. Он начинает возиться с электрическим чайником и выуживает из ящичка в тумбе лапшу быстрого приготовления.       Тэ, не зная, куда себя сунуть, просто отвинчивает крышечку и отпивает кисловатого сока. Морщится, но сталкивается с ощущением, таким приятным и прохладным, когда сок стекает по горлу.       — Я тебе много неприятностей причинил, — задавленно хрипит Тэ, обхватывая бутылку с соком двумя ладонями. — Прости, Юнги-сонбэ. Я… всё возмещу, что надо. Ты только скажи.       Юнги через плечо оборачивается на Тэхёна, заливая лапшу в ведёрке кипятком. Хмыкает, словно бы своим каким-то мыслям, после принимаясь перемешивать еду, прежде чем прикрыть крышечкой. Тэхён стучит пальцами по стеклу бутылки, не в силах от стыда поднять взора. Ну и влип. Напился, проколол нос, наблевал в чужой тату-студии, хозяину которой пришлось ещё и оставлять его тут. Теперь он… заботится о Тэхёне, стыдно становится в миллион раз больше.       — Пустяк. Ничего возмещать не надо, — бросает Юнги, всё так же стоя спиной к нему. Тэ умудряется заметить, что по его шейным позвонкам струятся рисунки. И по лопаткам, которые просвечивают под тонкой белой тканью. И по пояснице. Тэхён смущённо одёргивает взгляд; этот человек буквально весь покрыт чернильными рисунками, это даже… пугает немного. — Можешь в качестве оплаты за пирсинг угостить меня как-нибудь кофе.       Тэхён давится, но виду старается не показывать, лишь округлившийся взгляд от греха подальше устремляет в пол. Юнги тянет стул к нему поближе, прикатывает небольшой столик на колёсиках, на который ставит ведёрко лапши. Тэхён занимает себя соком и делает вид, что надпись «Супер-курица!» на упаковке быстрой еды его очень привлекает, когда Юнги к нему снова обращается:       — Как тяжела безответная любовь, правда? — Тэхён почти вспыхивает. Он что-то говорил Юнги? Он… блядь…       — Что? — хрипит он, уставившись на Юнги.       — Несложно догадаться, — жмёт он плечами и откидывается на спинку занимаемого стула. — Редко когда такие взрослые парни плачут в моей студии. Ну, за исключением моментов, когда после окончания я протираю их татуировки, — улыбается Юнги, и Тэхён чуть не залипает. Улыбка у него… интересная. Чуть видны дёсны, розовые и приятные, аккуратные небольшие губы, и глаза, почти при этом не меняющие выражения. — А ты прям рыдал аки девица, отвергнутая первой любовью.       — Я… — Тэхён зависает и замолкает. А что толку уже отрицать? Тем более… Юнги его не знает.       Кое-где Тэ услышал интересную вещь: иногда проще выговориться незнакомцу, чем кому-то родному. Быть может, и ему станет легче жить, если он поделится? Но Юнги-то какая разница до проблем Тэхёна?.. Любопытство и усталость от необходимости всё сдерживать бьются со скромностью и благоразумием. Тэхён проигрывает им всем. Ему жутко хочется, чтобы хоть кто-то понял всё то, что его мучает уже много лет, но в то же время, Тэ не желает никого нагружать.       — Если ты в сомнениях, надо ли мне рассказывать, так уж и быть: я сегодня ночью уже был нянькой и медсестрой, могу подработать психологом.       Тэ косится на него, а тот смотрит в ответ, безумно смущая. Он… не хочет говорить или вспоминать о Чимине хотя бы сейчас, пока физическая боль терзает хуже душевной. Однако рот раскрывается вопреки воле разума:       — Я влюблён в лучшего друга. — И опасливо смотрит на Юнги, который глядит в ответ. В конце концов, они живут в Корее, а тут… с подобным лучше быть осторожным. — Много лет влюблён. А он… он нет. И он не в состоянии, кажется, принять свою… свой… свои предпочтения.       — Так, — кивает Юнги, открывая лапшу и протягивая Тэхёну одноразовые палочки. — А твоя пьянка тут причём?       — Мы… у нас был тренировочный матч. И мы проиграли. Ну и решили отметить это дело. Так всё навалилось в последнее время… — Тэхёна словно прорывает эмоциями, он глядит в лапшу и чувствует, как в и без того пострадавшем носу начинает щипать.       — Ты не выдержал, — кивает Юнги, пока Тэ нерешительно мнёт палочки в руках. — Ешь, пока снова не попытался выблевать желудок в мою мусорку.       Тэхён краснеет до самых ушей и молчаливо погружается в еду, не в силах смотреть на Юнги от стыда за произошедшее.       — И зачем тебе понадобился прокол?       Тэхён молчит. Он не готов признаваться в том, что увидел, в том, что почувствовал, в том, что травит его изнутри. Даже незнакомцу с облегчающими душу советами.       — Я не хочу тебя нагружать…       — Это потому что у парня, который нравится твоему другу, есть что-то подобное? — вздёргивает Юнги бровь, скрестив руки на груди. Тэ старается побыстрее запихнуть лапшу в рот, чтобы не отвечать. — Ну и дерьмо ты заварил, Тэхён-а. И, кстати… отмечать проигрыш?       — Долгая история, — отмахивается Тэхён.       — А я бы послушал. Как раз тогда, когда ты угостишь меня кофе.       Тэхён не может посмотреть на Юнги, но всё же искоса поглядывает. С этим человеком… спокойно. Тэхён должен бы бояться, что напился у незнакомого мужчины на территории. Его могли бы ограбить и выбросить на улицу, словно псину, и виноват был бы только сам, но вот — он сидит в подсобке, видимо, Юнги, сёрбает лапшой и стыдливо прячет взгляд, пока тот пытается разобраться зачем-то в его проблемах и настаивает на кофе.       — Я с радостью угощу вас кофе, Юнги-сонбэ… — тихо тянет Тэхён, понимая, что у него больше нет выбора.       — Хён. — Тэ округляет глаза. — После нашей бурной ночки, думаю, ты можешь звать меня хёном.       Тэ уставляется в лапшу, поджимая губы. Что-то вибрирует в душе, когда Юнги буравит его лохматую макушку взглядом. Что-то настороженно-любопытное. И нечто пробуждается внутри Тэхёна, давно забытое, задавленное навалившимся. Забота Чимина — это одно, переживания мамы — другое. О нём сейчас… заботятся. И Тэхён может побыть просто собой, молчаливым, уставшим и печальным.       — Хорошо. Юнги-хён, тогда я приберегу истории для нашего кофе.       Юнги только тихо усмехается.       — И я понял, что лучше не дарить тебе шоколад. Уж очень сильно ты вчера материл мой «Натс». — Тэ заливается новой порцией румянца и хочет с хлопком по щекам закрыть своё пристыженное и отёкшее от алкоголя лицо.

×××

      Когда Чонгук выходит из комнаты, то застаёт сидящего за столом Чимина. Тот что-то смотрит в телефоне, выглядит растрёпанным, не выспавшимся, и Чонгук задумывается: спал ли тот вообще? Он знает, что в словах Чимина была доля правды: было бы гораздо проще, если бы он озвучил свой диагноз сразу же, как только пересёк порог комнаты или спортивного зала, где тренируется команда волейболистов. Он в их понимании должен был это сказать, должен был предупредить о возможности того, что случится нечто подобное.       И тогда в голове Чонгука зреет наполовину риторический вопрос. Наполовину — потому что Чонгук знает ответ, но всегда существует вероятность погрешности.       Члены команды могли отреагировать резко на такую физическую особенность Чонгука. Они бы считали его странным, они бы отстранялись от него, они бы жалели Чонгука, в чём он нуждается в последнюю очередь. Они бы воспринимали его как нечто… отличное от их мира, относились бы с определённой долей осторожности.       Его приятели в США тоже знали о диагнозе, там это скрыть не вышло бы с таким успехом от обычных людей. Друзья Чонгука тоже знали когда-то, однако, притворяясь, что равняют его с собой, после всё равно отвернулись. Не из-за синдрома, который делает Чонгука таким, какой он есть, из-за другого.       И это Чонгук тоже обязан был рассказать сразу же.       Всё тайное рано или поздно однозначно становится явным. Одним из условий переезда, который предложил отец, волнующийся за состояние Чонгука, было молчание о произошедшем, если нет в необходимости в том, чтобы это было объявлено. Медики знают об особенностях Чонгука, и этого достаточно. Хватит и того, что некоторые личности в курсе того, что стало причиной переезда.       И, конечно, не то чтобы Чонгук приехал в родную для его матери и отца страну за друзьями и канатами межличностной связи, он знал, что, вероятнее всего, здесь без этого не обойдётся. Просто считает, что по крайней мере на данный момент его секретов вскрыто и без того чрезмерно много.       Вспомнив мать, он передёргивает плечами, чем привлекает рассеянное внимание Чимина. Ему вдруг… становится тянуще внутри, Чонгук словно ищет во взгляде Чимина нечто, что разрушит тонкую капроновую нить между ними, ищет трещину в их непонимании друг друга, плавно истончающемся, чтобы открыть нечто большее. Ищет презрение или жалость, которые не любит. Но видит усталость и переживания.       Он не был в душе, потому ощущение тела оставляет желать лучшего. Чимин, судя по вчерашней одежде, тоже. Он просто смотрит на Чонгука снизу, сидя за столом, синяки под глазами немного ярче выделяются, отливая тёмной синевой. Чонгук лишь засовывает руки в карманы.       — Кофе? — подхрипловатым голосом подаёт первый сигнал между ними Чимин, подпирая скулу костяшками пальцев.       — Ты спал?       — Не спал. — Чимин всё же поднимается с места, чтобы лениво подойти к кофеварке и наполнить ещё одну чашку. Запах обработанных зёрен вызывает повышенное слюноотделение, ну или это растрёпанный вид Чимина вызывает внезапную вспышку тахикардии. — Тэхён пропал.       Чонгук сглатывает. Проблемы увеличиваются просто в геометрической прогрессии. Его внезапный приступ перегрузки, пропавший Тэхён, неизбежный разбор полётов с командой. И это Чонгук ещё не учёл тот факт, в каком бешенстве будет отец, вернувшись в Корею. Он просил Чонгука не рисковать, не присутствовать на тусовках. Он предлагал остаться в доме, но Чонгук выбрал общежитие и едва ли склеивающуюся меж собой волейбольную команду. Он… наверное, не хотел ощущать себя неким видом отщепенца, как было всегда.       Чонгук никогда не ходил на вечеринки, не бывал на ночёвках. Все его друзья были условностями извне, когда как дом их семьи — параллельным отдельным миром, словно за его пределами не существовало ничего, стоило ему оказаться в знакомых стенах. Потому он остался. Впервые захотелось ощутить причастность, не взирая ни на какие риски.       — Я искал его ночью, — тихо добавляет Чимин, пока они садятся за стол.       Чимин не выглядит тактичным человеком, он наоборот кажется тем, кто рубит порой в лоб довольно грубо, и Чонгука немного удивляет тот факт, что вопросы ещё не осыпались на его голову. Садится рядом, не напротив, пусть ему и нравится смотреть Чимину в глаза. Сейчас почему-то острая нужда толкает его оказаться плечом плечу к либеро.       — Ты ведь…       — Я знаю, что мне придётся объясняться перед парнями, — тихо, но твёрдо выдаёт он. Чимин отпивает бесшумно глоток из своей чашки, Чонгук жидкость тёмного цвета бездумно буравит взглядом.       — Я написал в общий чат, чтобы подтягивались к полудню. Как раз вскоре должен будет прилететь твой отец, и если Тэ не вернётся, пойдём в участок, — вздыхает Чимин, откидываясь на спинку стула. Он выглядит так, словно намеренно и очень старательно силится избежать щекотливого обсуждения.       Попытка отстраниться, которая вызывает в Чонгуке толику всплеснувшейся, обычно не свойственной ему злости. Нет никакого желания, чтобы Чимин отгораживался после всего, что произошло в их восприятии друг друга, чтобы лишил Чонгука и того, что имеют сейчас в их межличностных непонятках.       — Хорошо, — поднимает он взгляд, повернувшись к Чимину. Тот прикусывает губу, не сталкивается с ним в зрительном контакте.       Чонгук может разглядеть, как вздрагивают его ресницы за секунду до того, как он всё же сдаётся этому. Карие глаза Чимина живые, яростные, но немного утомившиеся от отсутствия сна ночью. Чонгук пялится в них без остановки, и зуд просыпается под кожей, струится там колючей сеткой, вводя его в непонимание, что делать дальше.       Однако Чимин отводит взгляд, облизнув пересохшие губы, и Чонгук повторяет за ним. И пусть ему хочется многое спросить и сказать, даже учитывая собственную беспардонность, Чонгук понимает: не время.       А в голове всё гудит напалмом любопытства, подстёгнутого чем-то глубоким изнутри.       «Почему ты выглядел таким встревоженным?»       «Почему ты не бросил меня в момент припадка?»       «Почему ты не боишься меня?»       «Почему? Почему? Почему?»       Вопросы полнятся, кружат Чонгуку голову, вынуждая язык присыхать к нёбу. Но приходится отложить их озвучивание, когда они оба слышат скрип двери спальни, обозначающий, что Рикки проснулся. Разговор не за горами.

×××

      Тишина. Не во всех случаях она является тяжёлой, однако именно в этот момент между членами волейбольной команды чудится удушающей. Сокджин нервно дёргает коленом, смотря в сторону, Хосок чуть склонился вперёд, упершись локтями в колени, оба расположились в креслах — Джин подальше от Чонгука и Чимина. Те же сидят на диване, бок о бок, почти соприкасаясь. Чимин чуть ближе к краю, словно неосознанно пытается закрыть Чонгука плечом. Он знает, что Сокджин вспыльчив и резок, а судя по лицу старшекурсника — он в ярости. Тэхёна так и нет, и Чимин нервничает, неужели им и правда придётся подавать в розыск? Душа не на месте, волнение затапливает с головой.       — Где Тэ носит?.. — потирает капитан лицо ладонью, издав тяжёлый вздох. Чимин задаётся тем же вопросом, его буквально разрывает от эмоций, с которыми не выходит бороться.       — Не знаю, — раздражённо выпаливает Чимин, его стопа без остановки притопывает, а психика, кажется, на грани. Он к обрыву эмоционального шквала подошёл просто до предела близко, ожидание неизвестного давит, тренер ещё на борту самолёта, и Чимин кажется себе до омерзительного беспомощным.       Дверь блока тихо открывается, и Чимин моментально вскакивает на ноги. Растрёпанный лучший друг, явившийся им во плоти, вызывает сперва тонну облегчения, выраженного в тихом выдохе, а после яркую злость. Чимин злится. Зачем он ушёл так поздно из общежития, не взяв телефон? Где он бы? Всё ли с Тэхёном в порядке? Чимин подлетает к лучшему другу, как фурия, одним движением хватает Тэ за локоть и уволакивает в сторону ванной. Тот кажется оглушённым и уставшим, под глазами залегли тени, кожа на лице бледная, а нос… припух. Чимин, втащив Тэ в маленькое помещение, почти рычит от негодования.       — Где ты был? — вырывается полушёпотом, а сердце колотится где-то в глотке. Тэ поджимает губы, не смотрит Чимину в глаза. Тогда тот хватает лучшего друга за грудки и встряхивает. — Тэхён, где ты был? Я чуть с ума не сошёл! Сокджин взбесился, Чонгук со своим приступом, а потом я просто понимаю, что тебя нигде нет. Я исходил всю территорию кампуса, всё изрыскал ёбаной ночью, где ты, блядь, был?       Чимин не сразу осознаёт, как сильно повышаются его интонации, Тэхён прижимается поясницей к раковине и молчит.       — Я перепил. И… вырубился у одного знакомого на работе, — отвечает, всё так же уронив подбородок на грудь.       — Что за знакомый? — подходит ближе Чимин. Его руки дрожат от всколыхнувшегося нутра. — И что, мать твою, с твоим носом?       Тэхён стискивает челюсти, поднимает уставший взгляд на Чимина.       — Ты его не знаешь.       — Я не знаю твоих друзей? — изгибает скептично бровь Чимин. Он знает о Тэхёне всё, что только может.       — Представь, ты можешь кого-то из моего окружения не знать, — вдруг тихо и словно бы гневно выпаливает Тэ, вцепившись в край раковины пальцами. — Я проколол нос.       Чимин тихо шагает к Тэхёну, обхватывает за подбородок и челюсть, чувствуя пальцами тепло чужой кожи, и вертит его голову, разглядывая припухшее крыло носа с посверкивающей в нём серёжкой. Беспокойство и паника от пропажи постепенно рассеиваются, а усталость и недосып провоцируют появление слабости. Хоть что-то в итоге нормально, с Тэхёном всё хорошо.       — Больше, — Чимин обхватывает Тэ за лицо ладонями, вынуждая посмотреть на себя. Кончики пальцев ощутимо подрагивают, — никогда так не делай, ясно? Иначе я сломаю тебе твой проколотый нос, уяснил? Никогда. Больше никогда просто не исчезай. Я чуть не рехнулся от мыслей, что ты мог попасть в неприятности или тебя могли избить и ограбить. Ты же был пьян…       Тэхён изворачивается, хочет выпутаться из хватки Чимина, но его тёмные глаза, направленные в тэхёновы зрачки, лишают воли. Тэ вздыхает, сдаётся и зажмуривается.       — Пообещай мне, что больше никогда так не сделаешь, — хрипло просит Чимин, ища его взгляд. Он правда до одури испугался, что они будут искать Тэ с полицией, что с этим дураком что-то могло приключиться плохое. Тэхён избегает зрительного контакта, съёжившись. — Пообещай, Тэ.       — Хорошо.       — Не слышу обещания.       — Я обещаю, что больше так не сделаю, — шёпотом довершает лучший друг, плечи его уставше и обречённо опадают. Чимин прикусывает губу, вздохнув.       Чимин похлопывает его по щеке слегка, пока Тэ смотрит на пальцы своих ног.       — Ну ты и придурок, нахрена ты проколол по пьяни нос? — усмехается горько Чимин, пока друг молчит. — Но тебе идёт. Если нравится, ладно.       Тэ кивает, и, сдавшись, упирается лбом в плечо Чимина. Тот, зарывшись ненадолго пальцами в его спутанные волосы, поглаживает. Становится немного легче, и, смежив веки, Чимин наконец может вздохнуть чуть глубже. Одной проблемой меньше, с остальным они смогут справиться. Тэхён затихает, сдавив в кулаке ткань чиминовой футболки, а последний шёпотом спрашивает:       — Аспирин? Головушка бо-бо?       — Да, — ворчит Тэхён, и Чимин лезет в ящик над умывальником, где хранит аптечку.       — Пей и выходи, нас ждёт тяжёлый разговор.       Когда Чимин занимает то же место, что и раньше, а Тэ присаживается с другого края дивана, тишина снова начинает давить на их слух, почти доводя до нервного тика. В ушах принимается звенеть. Никто не рискует нарушить это угнетение, слышны лишь шорохи присутствующих.       — Чонгук, — начинает внезапно тот, от кого не ждали. Рикки, сидящий на полу, подбирает ноги и складывает их по-турецки. — Ты… расскажешь ведь нам? Если все продолжат молчать, клянусь, у меня взорвётся голова.       Сан У, сидящий у него под боком, ковыряет нитку, торчащую из его штанины.       — У меня синдром Аспергера. Всю мою жизнь, — голос Чонгука звучит обыденно. Словно это не он рассказывает о заболевании аутистического спектра, которое скрывал всё это время. Чимин всё ещё немного злится на него за это, однако сейчас… просто хочет, чтобы Чонгук наконец всё пояснил. — Это не так тяжело, как аутизм, который вы можете представить. — Он садится ровнее на диване, случайно задевая бедро Чимина, отчего узел в животе снова начинает завязываться. — Есть ещё то, что я не хочу рассказывать. Но вполне могу существовать с другими людьми, практически ничем не отличаясь.       — Мы знали, что ты… малость странный, — трёт переносицу Рикки. Чимин понимает: будущий врач всё ещё корит себя за слепоту, но кто бы мог подумать?.. Никто даже предположений ведь не выстраивал, к тому не было предпосылок. — Но… ты должен был нас предупредить, понимаешь? Мы оказались не готовы к таким вот ситуациям, и это здорово напугало.       Рикки внимательно смотрит на Чонгука, а тот буравит воздух возле его головы пустым взглядом.       — Это не то, что обычно говорят при первом знакомстве. И учитывая то, что я не отличаюсь от обычных людей практически ничем, кроме моих индивидуальных привычек, это не было тем, что я хотел показывать кому-то.       — Но ты показал, — разрезает воздух раскалённым металлом гневный голос Сокджина. — Показал самым хреновым образом.       Джин выглядит до предела злым, на его скуле лиловеет синяк, а на шее красуются царапины, неосторожно оставленные взбешённым вчера Чимином. Тот потирает от вины шею, но взгляд отводит. Потом разберутся между собой, Чимин правда был вне себя и переборщил.       — Мы просто охуели, знаешь ли, от страха, пересрались с Чимином, довели тебя до ёбаного приступа, потому что ты умолчал о том, как тебя триггерит громкая музыка, — почти подскакивает Джин, но Хосок мгновенно оказывается рядом с ним и вдруг внезапно властно давит на плечо сокурсника, вынуждая оставаться на месте. Капитан давит и давит на Сокджина, пока тот, прикусывая нижнюю губу, не замолкает.       — Сокджин прав, — тихо продолжает Рикки. — Конечно, ты был… — он сморщивает нос, — не обязан нам сходу говорить обо всём. Но у тебя же есть особенности. А мы — команда, в конце концов. Живём вместе, вместе проводим много времени. И… как-то должны подстраиваться друг под друга.       Чонгук отворачивается, идёт на противность, а меж его бровями пролегает морщинка. Чимин чуть сдвигается вперёд, закрывая его плечом.       — Прекратите на него давить, — выдыхает он, чувствуя взгляд Тэхёна, касающийся его затылка. — Ничего не поменяется оттого, что вы будете отчитывать Чонгука по поводу молчания. Он уже промолчал, и разбираться приходится постфактум.       — Ты тоже, блядь, — взбрыкивается Сокджин. — Какого хрена ты его сейчас защищаешь? Обычно ты рвал бы и метал по такому поводу.       — Ты на что сейчас намекаешь? — сощуривается Чимин, поднимаясь на ноги, он не ждёт, что сразу с двух сторон Чонгук и Тэхён схватят его за запястья, не позволяя сдвинуться. — Ты думаешь, что я не злюсь на него за молчание? Или что я переживал меньше вашего от произошедшего? Но что, блядь, изменится сейчас, когда уже всё случилось? Чонгука и так ждёт взбучка от тренера, какого хера уже отчитывать его сейчас?       Сокджин тоже силится подняться, яростно глядя на Чимина.       — Я намекаю, что у тебя к Чонгуку особенное отношение, — выплёвывает Сокджин.       Чимин хочет было начать переходить в агрессивную защиту.       — Чимин, — тянет его на себя Тэхён, но тот выдёргивает ладонь, сжатую в кулак.       Чонгук поднимается следом, чуть возвышаясь над более низким Паком, но Чимин не смотрит ему в лицо. Какого хера? С чего бы у него было особенное отношение к Чонгуку? Что этот хрен моржовый несёт?! Щелчок резинки по запястью ошпаривает глотком трезвости. Чонгук стоит близко, почти касаясь грудью чиминова плеча, и снова оттягивает резинку, чтобы вынудить его успокоиться. Тот же зажмуривается, выдыхает пару раз и позволяет Чонгуку дёрнуть его обратно на диван, но прежде чем сядет, бросает:       — Никого из вас моё отношение к Чонгуку ебать не должно, ясно? Мы друзья, сокомандники, соседи. Есть вопросы? — он обводит притихшую команду взглядом бешеной фурии и встречается с молчанием. — Я не лезу в вашу жизнь, полезете в мою, отхватите.       Плюхнувшись на диван, передёргивает плечами. Особенное отношение. И в чём, спрашивается, оно выражается? В персональных тренировках? В том, что они проводят столько же времени, сколько Чимин проводит с Тэхёном? Бесит. Узел в животе кажется ещё тяжелее, а ощущение, возникающее внутри от того, что их ноги с Чонгуком соприкасаются на диване, усиливает это стократно. Чимин кажется себе оголённым проводом, злым, неистовым.       — Не кричи, голова болит, — тихо просит лучший друг под боком, опустив голову на плечо Чимину. С другого бока он слышит тихий щелчок резинки.       — Чимин прав, — подаёт голос капитан. — Это уже случилось. — Хосок единственный, кто остаётся стоять, а не возвращается на место. — Чонгук виноват в том, что не рассказал сразу, но уже всё, вода утекла, всё случилось. Надеюсь, у тебя больше нет ничего, что бы ты хотел нам сказать?       Чонгук отворачивается, дёргая себя за резинку на запястье.       — Мы команда. Мы должны быть сплочёнными, но вместо этого постоянно готовы высказывать друг другу претензии, — трёт Хосок переносицу. — И создаём проблемы буквально из пустого места. С этого момента — никаких секретов, понятно? Не хотите говорить остальным, подходим ко мне, решаем проблемы с тренером. Но не молчите, ёбаный ваш рот, ладно?       Волейболисты тихо сидят, кто-то выражает согласие мычанием, кто-то кивком, кто-то ничем. Диван кажется одним напряжённым островом, кресла — воинствующей стороной назревающего конфликта.       — Сокджин переезжает к нам с Тэхёном, — вздыхает Хосок, смежив веки. — Утром я разговаривал с тренером, он согласен с моим решением. Так будет лучше для всех. Рикки займёт место Сокджина. Перетасуем комнаты так, чтобы всем было комфортно. Мы уже привыкли к шуму Джина, а он не будет чувствовать опасность и напряжение от страха спровоцировать приступ Чонгука. То, что Джин орёт, ещё не значит, что он на сто процентов мудак, поймите… То, что мы старше и несём зачастую за вас ответственность как хёны, ещё не значит, что мы переживаем меньше. На этом собрание окончено. И больше, блядь, я надеюсь, не соберём.       Чонгук быстро поднимается с места и покидает блок. Чимин смотрит ему вслед, прикусывая губу.       Особое отношение. Неужели со стороны это выглядит так, словно Чимин как-то по-иному к нему относится?       — Это правда так выглядит? — тихо спрашивает он у Тэхёна, который только собирается встать и исчезнуть в своём блоке.       Тэ глядит на Чимина как-то уязвлённо, глаза его вдруг становятся тёмно-печальными, брови изламываются, что вызывает волнение в груди Чимина. Тэ раскрывает рот, словно уже вот-вот хочет ответить, больно закусывает губу, и Чимин ощущает всей кожей его уязвлённость, отчего плечи непроизвольно дёргаются.       — Да, Чимин, — шёпотом отвечает лучший друг. — Это ощущается именно так.       Чимин нахмуривает брови, глядя на то, как Тэхён, сгорбившись, уходит из их блока.       Но здесь остаётся Сокджин, он сидит и буравит Чимина взглядом, скрестив руки на груди.

×××

      Сокджин перетаскивает свои вещи целый день, а Чонгук в это время где-то блуждает, и так пролетает весь выходной. Странно видеть, что человек, с которым ты прожил три года, просто уходит. Они поговорили и разговор был тяжёлым, Чимин даже не хочет вспоминать его, да только это получается непроизвольно.       «Прекрати врать самому себе. Прекрати прикидываться, будто всё нормально. То, что ты нанёс мне раны, это херня, Чимин. То, что ты делаешь с собой — гораздо хуже».       Это оказалось выжжено внутри Чимина болезненной язвой, это отзывалось привычной злостью, привычным раздражением, которое побороть не удаётся даже спустя несколько часов. Какого хрена ему постоянно пытаются влезть в мозги и душу? Он как-нибудь сам разберётся без чужих советов. Ему стыдно, что он поднял руку на друга, на члена команды, но ещё больше сумятицы вызывают спокойно сказанные Сокджином слова.       Словно что-то в Чимине видят все, кроме него самого.       Он выходит из спальни, где уже отдыхает на кровати Рикки. Непривычно видеть его рядом, и от этого нечто тянущее давит на душу изнутри. Словно всё катится в задницу, в такую глубокую и тёмную, что пока никто из них не способен осознать, насколько всё будет херово.       В темноте благодаря свету луны видит лежащего на полу Чонгука. На своём месте. На привычном для него. Из-за этого в разуме рождается миллион и один вопрос, но Чимин от них отмахивается. Они не говорили ещё нормально, словно ни один, ни второй к этому не были готовыми. И сейчас… Чимин не уверен, что настроен на тихий разговор с ним, явно грозящий оставить внутри след.       И несмотря на сомнения, на раздражение и неутихшую злость, приближается медленно к Чонгуку, не реагирующему на шуршания Чимина, который опускается на пол рядом с ним, оставив руки лежать по бокам. Они молчат, лишь тихо оба смотрят в потолок.       — Ты получил нагоняй от тренера? Орал? — шёпотом почему-то спрашивает Чимин, не зная, что ещё спросить, но явно ощущая в том необходимость.       — Он никогда не кричит на меня, но да, взбучку он устроил, — пожимает Чонгук плечом, словно это ничего не значит. Чимин не знает, что дальше им надо делать, потому молчит, нервно облизывая губы. — Только не надо этого.       — Чего этого? — моргает он, повернув голову в сторону Чонгука.       — Вот этого. Другого отношения из-за диагноза. Я не хочу, чтобы вы меня жалели и оберегали, как фарфор, ясно? Я не хочу, чтобы ты жалел меня или в чём-то себя винил.       Чимин обводит взглядом его профиль, язык сам собой смачивает тут же отчего-то высыхающие губы.       — Круг не имеет начала, — выпаливает Чимин, вынуждая Чонгука на него посмотреть. Тот сперва недоумённо хлопает глазами, и они, прежде туманные, рыбьи, приобретают что-то… что Чимину не удаётся объяснить. Или, быть может, то играет с сознанием лунный свет, являющийся единственным освещением в общей комнате. — Ответ на загадку из «Гарри Поттера», которую ты спросил у меня впервые, лёжа на полу.       Чонгук вдруг тихо и низко смеётся. Закрывает глаза и откидывает назад голову, Чимин не видит объективных причин для смеха, потому лишь наблюдает за Чонгуком, пока тот, сжимая губы, старается не смеяться слишком громко.       — И после этого я странный? — переводит взгляд на Чимина он.       — Отвали, — пинает его в бедро босой ногой Чимин, однако, не удерживается от того, чтобы его уголки губ слегка изогнулись. — И я не собираюсь относиться к тебе как к больному, ясно? Никто из нас не собирается. Мы… просто хотим заботиться друг о друге, как можем, пусть получается и хреново.       — Ну и прекрасно, — ухмыляется Чонгук, всё так же глядя Чимину в глаза.       Его радужки снова оказываются задёрнуты поволокой, но зрачки, что странно заметно в темноте, немного расширяются. Чимин моргает. Быть может, это потому, что они лежат слишком близко.       — Просто считай меня инопланетянином. — Чимин молчит, облизнув губы, обводит лицо Чонгука вниманием, стараясь ни на чём не концентрироваться.       — Я и так думал, что ты сделан где-то за пределами Земли, — сощуривается он, а сам замирает и костенеет внутренне, когда Чонгук переворачивается набок, оказываясь к нему так близко, что почти прикасается кончиком носа к чиминову.       Они молчат, уставившись друг другу в глаза, тонкая дрожь мурашек скользит по позвоночнику Чимина, когда Чонгук медленно моргает. Он вдруг опускает взгляд по переносице ниже, и всё тело сковывает холодом от внезапного сумбурного предположения, что Чонгук мог бы запросто потянуться к Чимину и приблизиться настолько, что их губы соприкоснутся.       Но Чимин этого не допустит.       Потому, ощутив холодок, он быстро принимает положение сидя, не зная, почему его дыхание вдруг сбилось. Нервничает, притягивает колени к груди, не позволяя себе больше посмотреть на парня, так и лежащего на полу. Между лопаток явственно ощущается чужое жгучее внимание, отчего хочется передёрнуть плечами. Чимин… даже думать об этом не должен. Не должен.       Узел в животе скручивает его внутренности в горячий пульсирующий комок.       — «Почему мы открываем людей не сразу?» — прочитал я как-то в одном любовном романе, — шёпотом тянет Чонгук. — И задумался. Однако ответ пришёл раньше, чем я успел начать пытаться выстраивать логические цепочки. Потому что люди и сами себя не способны открыть сразу, понять, расшифровать коды, которыми замурованы их внутренние миры.       Чимин тихо сидит спиной к нему, когда Чонгук тоже принимает сидячее положение.       — Правда, Чимин?       Чимин молчит, его сердце так быстро начинает колотиться в груди, что даже причиняет боль, вынуждая дыхание стать затруднённым, а во рту вновь противно пересохнуть. Не хочется отвечать, потому что оба уже знают ответ на этот вопрос. Чимину не хочется даже оборачиваться, потому что порой, несмотря на особенности болезни Чонгука, тот, кажется, видит его будто на рентгеновском снимке — насквозь.       Поэтому Чимин ощущал рядом с ним тревогу, поэтому его глаза так пугали поначалу.       Чонгук знает о Чимине больше, чем тот сам. Или, по крайней мере, больше, чем готов признать.       Узел смыкается в железный замок в животе, и Чимин вдруг оборачивается, тут же едва не сталкиваясь с чужим носом — Чонгук снова слишком близко. Губы пересыхают от соприкосновения кожи, Чимин должен бы оттолкнуть его, вот только руки внезапно налились свинцом.       — Я тебе играть со мной не позволю. Я — не Тэхён, Чимин. И обдурить меня не выйдет. Со мной никогда не будет просто. Со мной твой мир перевернётся, хочешь ты этого или нет.       — Это что, инопланетное вторжение? — кое-как выдавливает из себя Чимин, оказавшись в непосредственной дрожащей близости от его мутноватых глаз. Он едва ли соображает, что говорит в принципе.       Неужели у него и правда к Чонгуку особенное отношение? Нет. Нет, это бред.       — Да, — едва различимым шёпотом отвечает Чонгук, посылая мурашки по задней стороне шеи. — Не успеешь моргнуть, как моя вселенная окажется внутри тебя.       Чимин подскакивает, как ошпаренный. Дыхание сбитое, он всё ещё смотрит на Чонгука, сидящего на полу. Не понимает, как должен реагировать на его мега-странные слова, как вообще он должен себя вести? Снова вспылить? Потерянно сбежать от Чонгука? Что? Что люди делают в такие моменты?       Чонгук вдруг протягивает ему руку, тёплые смуглые пальцы слегка подрагивают, рисунки тату, доходящие до самых костяшек, кажутся странно-искажёнными в лунном свете. Чимин хочет отпрянуть от него, с трудом сглатывает, и сам не осознаёт момента, когда обхватывает широкую чонгукову ладонь, помогая ему подняться. Они снова оказываются слишком близко для тех, кем друг другу являются.       А кем на деле они друг другу являются-то?..       Чимин вздрагивает, и прежде чем Чонгук снова выдаст то, что в действительности переворачивает его с ног на голову, выдыхает:       — Спокойной ночи.

×××

      Чонгук только выходит из корпуса университета, когда видит стоящего возле крыльца Сокджина. Он останавливается на ступеньке и буравит старшего взглядом. У них совершенно разные специальности, и занятия прежде никогда не пересекались, а замершая в ожидании спина с широкими плечами напряжена, отчего Чонгуку думается, что Сокджин именно ждёт. Они не говорили с тех пор, как было проведено «собрание», не контактировали на тренировке, и Чонгуку интересно, что может его ждать, если сейчас он даст знак, что заметил его.       Признаться, Чонгуку и было плевать на реакцию, и он опасался её проявления. Как в нём уживаются постоянно противоречия, удивляется даже Ревьер, но у Чонгука свои принципы и свой тип мышления, так что семья ещё в детстве смирилась со всем, что олицетворяет Чонгука. Ему было неприятно от мысли, что может столкнуться с агрессией или насмешками, пусть Чонгук бы справился с ними, он давно научился отстаивать себя. Однако люди, составляющие общество, так или иначе составляют самоощущение этого мира, вне зависимости от того, насколько Чонгук является с возрастом проработанным. Он понимал, что узнай его сокомандники о диагнозе и окажись они неготовыми воспринимать его таким, он испытывал бы дикий дискомфорт, потому что так или иначе является частью социума.       Чонгук делает шаг вперёд, и назад возможности повернуть уже нет, потому что Сокджин оборачивается, замечая его. Поправив белую футболку с V-образным вырезом, открывающим ключицы, он спускается к старшему, чуть разравнивающему плечи. Мужается.       Неприязни к нему нет, даже несмотря на порой отвратительное поведение. Чонгук просто считает ненависть тем чувством, что недостойно внимания. Да и не все люди, даже совершающие дерьмовые поступки и говорящие резко, плохие. Чимин вон вообще — оплот агрессии и скрытых комплексов, но Чонгук не считает его плохим. Скорее, соблазнительно запретным. Наверное, любая девушка, узнав его поближе, назвала бы тем ещё рэд-флагом.       — Есть время поговорить? — спокойно спрашивает Джин, поправив воротник футболки-поло.       — Есть. — Чонгук ждал этого момента. Реакция Сокджина была чрезмерно яркой, он не может окончательно анализировать людские эмоции на ходу, но те постоянно вызывают в нём интерес и желание покопаться больше.       Ему кивают в сторону, в которую они после и направляются, идут молчаливо, на расстоянии друг от друга, и Чонгук глубоко погружается в мысли и начало процесса анализа поведения старшего. Ему всё любопытнее. Конечно, то любопытство, что вызывает Чимин, не переплюнуть никому, потому что там интерес совершенно иного рода, над которым Чонгук, кажется, уже даже контроля не имеет. Весь его организм терпит сбои, когда Чимин рядом, и он уже устал проявлять это тихо.       Чимин нуждается в том, чтобы ему ударили мысленной кувалдой осознания, лишь тогда окажется спровоцированным его внутренний механизм, и Чонгук себе поставил это целью номер один на данный момент. Ему немного тревожно из-за того, что Чимин смещает фокус его внимания так сильно. Люди, подобные Чонгуку, очень глубоко погрязают в чём-то, это доходит до смешного, но зацикленность тех, у кого есть такой вид РАС, похожа на одержимость. Чонгук был большую часть жизни одержим волейболом, но сейчас что-то неизбежно меняется, делая центром его вселенной другое, а, если быть точнее, другого человека.       Сокджин выдёргивает его из мыслей, протягивая стакан с молочным коктейлем. Чонгук медленно обводит пластик взглядом, останавливаясь на сведённых чёрных бровях.       — Чимин сказал, что тебе они нравятся.       В животе слегка колет. Это было тем, что принадлежало лишь им двоим, и почему-то иррациональное ощущение поскрёбываний ревности внутри клокочет не своим голосом. Он хочет, чтобы между ним и Чимином существовало то, что будет принадлежать лишь им.       Покрашенные ногти в фиолетовый.       Пол в общей комнате.       Цитаты из книг.       Молочные коктейли можно теперь вычеркнуть.       Нервно дёрнув резинку на запястье, Чонгук, не меняя выражения лица, принимает стаканчик. В другой руке Сокджин держит горячий кофе с логотипом кофейни. А Чонгук отвлёкся так, что даже не заметил, как они сюда подошли и как старший сделал заказ.       — Присядем, — твёрдо заявляет Джин, кивая на лавочку в отдалении.       Тепло в город приходит неминуемо, уже весна заканчивает свой срок, приближая сумбурное душное лето, но Чонгуку нравится больше тепло, чем холод, потому солнце, чуть припекающее тёмную макушку, радует. Он садится на лавочку и молчаливо присасывается к трубочке, пробуя молочный коктейль. Неплохо, но в том месте, где они берут с Чимином, вкуснее.       А может дело в том, что с Чимином ему всё вкуснее. Хочется усмехнуться. Приезжая сюда, он не предполагал, что может увязнуть в ком-то столь сильно, хотя не жалуется.       — Ты хотел поговорить. Снова будешь высказывать претензии, что я промолчал? — негромко произносит Чонгук. — Если ты не понял, то это довольно бесполезное занятие. Истерики на меня не действуют. Я по-другому воспринимаю мир.       Сокджин поджимает губы, откинувшись на спинку скамейки, буравит профиль Чонгука взглядом и слегка прищуривается.       — Тебе нравится выводить людей на эмоции, потому что так тебе проще их понять. Когда эмоции недостаточно сильно выражены, для тебя труден анализ.       Чонгук вздёргивает на старшего взгляд.       — Хотя ты при этом хорошо считываешь ложь, — он хмыкает, отводя взгляд. — Я кое-что проштудировал перед тем, как рискнуть с тобой поговорить. Вы плохо воспринимаете эмоции. Но с первого взгляда ты кажешься до одури проницательным, однако на анализ чужого поведения на самом деле у тебя уходит довольно много времени.       Чонгук продолжает молчать, посасывая коктейль через трубочку, он просто слушает Сокджина. Он не тот, кем может показаться, если взглянуть поверхностно. Он более глубокий и мрачный, хотя отлично научился обманывать жизнь и даже самых близких друзей.       — Поэтому тебе нравится Чимин? Потому что ты можешь с лёгкостью читать его?       — Он нравится мне не поэтому, — отвечает лениво Чонгук.       — Почему же?       — Это немного не твоё дело.       — Не моё, согласен, но мне же нужно как-то вывести разговор в более лёгкий тон, правда?       — Всё, что касается Чимина, априори нелегко, — хмыкает Чонгук, продолжая буравить Сокджина взглядом. Ему почему-то становится смешно от вдруг выявленного факта — Сокджин один из тех, кто безбоязно смотрит ему в глаза.       Обычно людям не нравится создавать с ним зрительный контакт, это их напрягает, но Сокджин даже не кажется этим застанным врасплох.       — И почему тебя так волнует Чимин и наши взаимоотношения?       — Чимин придурок, который восемьдесят процентов времени притворяется слепым и тупым, потому что он так легче переживает стресс. — Сокджин смолкает, отпив глоток кофе. — Хотя всем уже всё понятно, ему нравится жить в иллюзорном мире, где через призму всё видно в искажённой проекции кривых зеркал. Ложь для него — спасение психики, пусть он и не понимает, что делает всё хуже.       — Внезапно заумные речи для человека, в обычной жизни ведущего себя как Шалтай-Болтай, — усмехается Чонгук, потому что впервые ощущает на своей шкуре тот эффект, который оказывает на окружающих. Словно его сканируют.       Вывод таков, что Сокджин тоже тот ещё лжец и притворщик. Но плохо это или хорошо — неясно.       Они некоторое время молча сидят на расстоянии вытянутой руки друг от друга, пока голос Джина снова не выдёргивает его из прострации и полной пустоты в голове, взявшихся из ниоткуда.       — Когда я был в детском доме, некоторое время с нами жила девочка. Их называют «солнечными детьми». Её забрали из семьи, которая сильно пила. Прозаично похоже на мою собственную судьбу. Синдром Дауна. Она была улыбчивая, немного боязливая, но очень чуткая и добрая. — Чонгук невольно прислушивается, хотя взгляда от трубочки своего стакана не отрывает. — Но вследствие болезни она была глупой и доверчивой, из-за чего часто другие дети срывали свои эмоции на ней.       Сокджин ненадолго замолкает.       — Меня всегда бесило то, как она продолжала быть доброй для тех, кто этого не заслуживал. И я злился вместо неё. — Он снова глотает кофе, словно бы переводит дух. — Не знаю, что стало с ней потом. На окончательное место проживания её перевели в пансионат для особенных детей, но я понимал, что в дальнейшем она всю жизнь будет глупой девочкой, позволяющей над собой издеваться.       — Я вряд ли похож на человека, который будет терпеть вред себе, — вполголоса произносит Чонгук, не глядя на него.       — Я в курсе, — с усмешкой бросают ему в ответ. — Но теперь я не могу отделаться от мысли, что ты тоже особенный ребёнок, которому мир может нанести непоправимый вред.       Чонгук решает ничего не отвечать. Он не хочет, чтобы с ним носились, как с младенцем, он не настолько отличается от обычных людей. И пусть это не вызывает раздражения, но вынуждает задуматься.       — Вы слишком особенные и чрезмерно хрупкие для этого мира. Он вас не заслуживает, — завершает Сокджин. — Мне жаль, что я так отреагировал на твою правду. Моя заумная речь — не оправдание, просто момент видения. Я испугался не тебя, а за тебя, когда Чимин всё сказал. Что мне снова придётся смотреть, как мир и другие люди окажутся жестокими к тому, кто этого не заслуживает. Пусть ты и ведёшь себя как засранец порой.       Чонгук молча уставляется на Сокджина и встречается с его карими глазами. Они внимательно изучают друг друга несколько секунд.       — Мне жаль, что я не рискнул рассказать сразу и довёл конфликт до такого масштаба.       Не привыкший извиняться, Чонгук удивляется, как легко срываются с губ эти извинения. Искренность на искренность, как плюс, никогда не даст минус, и он, кажется, немного больше понял Сокджина. Ему пришлось непросто. А жизнь воспринимается проще в том амплуа, что старший выбрал. Как Чимину предпочтительно лгать себе и закрывать лицо ладонями, чтобы ничего не видеть, так Сокджину проще восприниматься шебутным и безолаберным старшим, хотя на деле это не всегда так. Расщепление его характера оказывает интересный контраст на Чонгука. Не хочется больше ничего говорить.       — И я надеюсь, что это станет нам обоим уроком, — выпрямляется он, вернув ленивое выражение на симпатичное лицо. — Больше не смей заставлять меня чувствовать себя виноватым ублюдком.       Сокджин встаёт, а Чонгук остаётся сидеть на месте. Плечи первого заметно расслабляются.       — И… будь осторожнее с Чимином. Он неплохой парень, — Джин вздыхает, не оборачиваясь. — Но ты прав в том, что слишком сложный и мудрёный. А ты, несмотря на всю твою крутизну, характер и ум, можешь оказаться всё ещё хрупким внутри.       Чонгук молчаливо смотрит ему вслед, а после тихо обхватывает губами трубочку. Он знает всю опасность того, что представляет собой Пак Чимин как его личная одержимость. Чонгук может оказаться слишком самоуверенным, а бездна чужой пропасти — слишком широкой и глубокой. Результат их столкновений и инопланетного вторжения способен стать до смешного прозаичным: как в большинстве фильмов инопланетян могут уничтожить.       И тогда Чонгук впервые окажется за линией проигравших в ментальном плане, если Чимин не сломается под его напором. Чонгук в этом случае будет сломлен сам, ведь сила чужого притяжения и скорость, с которой это становится зависимостью для Чонгука — критичны.

×××

      Тёплые струи стекают по его волосам, вынуждая те прилипать к лицу, срываются с ресниц капли, после заставляя Чимина отфыркиваться от того, что те попадают в рот и нос. Глаза крепко зажмурены, но длится это недолго: как только он распахивает их, то с недовольством уставляется на собственный стояк. Хочется даже от себя стыдливо спрятаться, сжаться в комок на плитке в душевой, скорчиться, пока это не пройдёт.       Это всё нервы, стресс и невыпущенная энергия. Прежде он сбрасывал напряжение с помощью «руки подмоги» лучшего друга, не заходя никогда дальше, но последние дни были особенно напряжёнными. Чимину просто некуда было выпускать задавленные эмоции, он глушит злость, вынуждая её засыпать с помощью резинки на запястье, однако это помогает ровно до вот таких ситуаций. А дальше разбирайся, как хочешь. События, предшествующие этому, почти разрядами горячего тока скапливались в венах, а теперь никак не получается выбросить пыл прочь.       Обхватив член ладонью, пару раз жёстко проводит по всей длине; обычно быстрая дрочка помогает ему выпустить пар, но сейчас с ним это не срабатывает. Он чувствителен, каждое прикосновение буквально причиняет боль после того, как Чимин пытался перетерпеть, отчего шипение вырывается между полных мокрых губ. Зажмуривается, силясь дышать ровно, даже несколько раз оттягивает резинку, чтобы она щёлкнула по коже запястья, но и это не помогает. Снова обхватывает себя рукой, беспорядочно и жёстко проводя от основания к самой головке, но ничего. Даже не приближается к разрядке, отчего раздражается ещё больше.       Картинки когда-то просмотренного порно, возникающего в голове, ничего не приносят, Чимин замедляет движения рукой по стояку, шипит от того, насколько чувствительными становятся даже венки, вьющиеся под кожей, и от нарастающей агрессии стискивает до скрипа зубы. Он злится на себя — за то, что возбудился, на свой член — за то, что никак не хочет успокаиваться, на всё вокруг.       Пытается даже вспомнить Тэхёна, как тот брал в рот последний раз, и плоть слегка напрягается, реагируя на мысленные утрированные образы того, как губы лучшего друга округлялись вокруг его ствола. Но становится только раздражающе. Чимин отводит душ, чтобы струи били в кафельную стену, вода стекает по его ссутуленным плечам, когда на ладонь выдавливает немного геля для душа. Размазывает по жмущемуся к животу члену, хмурит сильно брови. Удовлетворение. Для него никогда его не существовало. Только сброс накопившихся эмоций. Секс, как таковой, для Чимина не представляет ничего важного. Секс — элемент отношений, человеческая потребность. Сам по себе секс его не интересует, а вот как способ избавиться от напряжения в теле и разуме…       Чимин выдыхает, ощущая, что ладонь скользит легче по длине, массирует головку, краснея до самой шеи и часто вздыхая. Он правда силится представить перед собой девушку… но на самом-то деле он видел голую женщину лишь единожды и, если честно, хотел бы забыть об этом навсегда. Образ Тэхёна не помогает: просыпается жгучий стыд, неловкость и отрицание того, что внизу его живота может теплеть, если Чимин рисует образ самого лучшего друга с собственным членом во рту, на коленях перед ним.       Чимин тихо и прерывисто вздыхает, зажмурившись, а после обхватывает себя свободной рукой, пока упирается лбом в нагретую водой плитку душевой. Глаза его всё ещё закрыты, ладонь медленно и плавно скользит по члену, потихоньку вынуждая его тяжелеть, а живот — напрягаться.        Противно.       Сжав рёбра пальцами и словно бы обнимая сам себя, Чимин сгорбливается, едва слышно всхлипывает, как его вдруг обжигает ощущением. Схожее прикосновение в присутствии множества людей, то самое, когда его обхватили горячими ладонями после проигрыша товарищеского матча. Чимин и сам от себя не ожидает, что его внезапно так обожжёт. Член наливается сильнее, а он, до боли кусая нижнюю губу, ускоряет движения. Обводит головку скользкими пальцами, стискивает плоть у основания, сильнее при этом вжимаясь лбом в плитку, а сам надорванно выталкивает раскалённый воздух между губ. Он буквально создаёт то самое ощущение объятий, сдавливая свой бок, зажмуривается до белых и красных мушек под веками. Его ноздри обжигает несуществующим мускусным запахом чужого тела, ладонь на члене судорожно ускоряется, в едином темпе короткими движениями стимулируя головку, и Чимин немо приоткрывает рот, вжимаясь щекой в стену. Его влажные волосы прилипают к кафелю паутинкой, когда, вспомнив о том, как его прижимали к себе, Чимин тихо мычит сквозь сомкнутые губы, после чего сперма брызгает на его испачканную гелем ладонь и под ноги ближе к сливу.       Глаза открывать не хочется, сердце, будто сумасшедшее, колотится в районе горла, дыхание сорванное, и Чимин снова кусает многострадальную губу.       У него проблемы, в которых не получится разобраться самостоятельно.       Его буквально сводит с ума мысль о том, что он только что сделал.       Чимин сползает лбом по плитке, ему плевать на дискомфорт от этого, присаживается на корточки, снова направив душ прямо. Струи безостановочно бьют ему по плечам, словно пристыдить пытаются. Чимин вытягивает ладонь, позволяя воде смыть след своего стыда и паники, те белёсыми каплями спермы соскальзывают с кончиков его пальцев и исчезают в сливе. А сам он трагично зажмуривается, почему-то думая, что это лишь начало проблем.       Капитальных, разрушительных проблем, которые наверняка заставят его рвать волосы на голове, избавляясь от целых клочков. Чимин вздыхает, то ли злясь на самого себя, то ли охреневая от пустоты в голове, разрушаемой лишь мыслью:       «Я только что подрочил на Чонгука. Даже не так. На чёртово фантомное ощущение его объятий на коже, едва ли думая о том, насколько это дерьмово».       Чимин безысходно смотрит в слив, где оказались смыты тени его полоумия, а после выкручивает вентили, вынуждая воду прекратить литься.       Он дрочил на воспоминания о Чонгуке.       Твою мать.       Твою. Блядь. Мать.       Чимин хочет удариться о что-то головой.       Он ведь нормальный. Нормальный же? Он не такой… не такой, каким его считает Чонгук.       Но это не Чонгук только что кусал до крови губу, представляя, как его обнимают во время мастурбации. Это сделал именно Чимин.       Щеки в зеркале выглядят предельно пунцовыми, но это можно списать на горячую воду. Чимин одевается кое-как, не выныривая из отчаянных мыслей.       Это ничего не значит. Это, мать вашу, не значит, что Чимин чёртов педик. Это останется внутри Чимина и там издохнет, стлеет и рассыпется страхом. Никто не сможет устроить раскопки и достать останки позорной правды. Чимин же в очередной раз просто сотрёт из памяти этот элемент, разрушит образовавшиеся нейронные связи и выйдет из ванной, как ни в чём не бывало.       Он вытирает волосы полотенцем, стоя у окна. Взгляд непроизвольно падает на две фигуры на территории общежития. Плечи Чонгука Чимин узнаёт сразу: тот стоит в майке и шортах, растягивает конечности, а рядом с ним мнущаяся фигурка в белой футболке. Сан У?.. Чимин вдруг ловит себя на том, как в мгновение пересыхает его глотка. Что они делают?       Чонгук и Сан У, о чём-то поговорив недолго, становятся рядом и… просто бегут. Они быстро пропадают из поля зрения Чимина, а тот глядит обоим парням вслед, недоумённо вытирая волосы. Чонгук ищет общения с остальной командой? Сан У с ним разговаривает? Чимин игнорирует пересохшую глотку и тяжёлый комок внутренностей в животе, а сам силится сглотнуть внезапную каплю желчи, однако от сумбурных мыслей его вдруг отвлекает вибрация на прикроватной тумбе.       Приблизившись, он ощущает, как вместо желчи по глотке поднимается волна кислой тошноты. Лицо непроизвольно гневно искривляется, Чимин хватает смартфон и едва не запускает его в стену.       Лучше бы он дальше оставался мучим дурацкой дрочкой в ванной, лучше бы толика горечи копилась на языке незнамо от чего при виде Сан У и Чонгука. Лучше бы ёбаный метеорит летел на землю, чем с отвращением смотреть на экран телефона, думая: «Лучше бы ты сдох, сука». Лучше сдохнуть самому, чем чувствовать всё то, что чувствует Чимин, глядя на экран, где высвечивается проклятое «Не брать».       «Не брать», олицетворяющее его грёбаного ублюдка-отца.       Чимин щёлкает резинкой по запястью. Второй раз. Третий. Не помогает. Тогда открывает тумбочку и, сбросив звонок, яростно швыряет гаджет в глубину тумбы, надеясь забыть о том, что человечество вообще их придумало.       Чимин ненавидит контакт «не брать», он желает смерти этой твари, которая осмелилась ему ещё и позвонить. Позвонить, как звонил много лет до этого, практически в одно и то же время. Чимин ненавидит лето тоже из-за него.       Потому что Пак Ын Дже — тот самый «Не брать», который сломал ему будущее, исковеркал прошлое и надломал каждую черту характера, которая могла бы быть иной, но в итоге перерождается в неминуемую горячую злость каждой своей клеточкой.