Меч, пронзающий зимний холод

Цзи Яньжань направлялся во двор к низким домикам — по виду, жилища слуг рода Сюй. В покоях уже постепенно зажигались огоньки, на кухне ещё копошились люди. Там же находилась и та самая девочка, с которой они несколько дней назад столкнулись в саду: сейчас она сидела на корточках во дворе, перебирала соленья, желая дать им ещё одну ночь просохнуть под лунным светом. Тихонько напевала себе под нос — голосок у неё был девичий, нежный и звонкий, очень приятный для слуха. Но не успела она пропеть и пару строчек, как её одёрнул стоявший рядом взрослый: напомнил, что беда Восемнадцати Горных Усадеб началась именно с той жуткой детской песенки — теперь уж никто и полслова петь не посмеет, да и вообще лучше поменьше разговаривать. Девочка обиженно кивнула, взяла пустую корзинку и собралась было возвращаться в покои — как вдруг заметила у ворот двоих людей. Глаза её сразу загорелись — то ли от радости, то ли от робости — и она бросилась навстречу, приветствуя: «Старший братец!» Юнь Ифэн посмотрел на неё и улыбнулся: — Уже поела? — Да, поела, — девочка поправила свой алый наряд, стараясь выглядеть как можно наряднее и изящнее. Она ещё не достигла того возраста, когда просыпается первая любовь, но уже смутно научилась мечтать о прекрасном — о цветах, омытых дождём и росой, о журчащем ручье, и особенно — о «старшем братце» перед ней, облачённом в белоснежные одежды, словно сам он — чистейший снег, сошедший с небес. — Вы к кому-то пришли? — спросила девочка. Цзи Яньжань кивнул: — Тётушка Чжун здесь живёт? — Да, это моя мама! — обрадовалась девочка. — Проходите же! Юнь Ифэн имя это запомнил: брат Чжан Жуйжуй, Чжан Шэншэн, когда рассказывал о последнем исчезновении своей сестры, тоже упоминал тётушку Чжун. Перед ними стояла добродушная, с мягкими чертами лица тётушка. Услышав, зачем к ней пожаловали гости, она слегка занервничала: — Неужто господин Чжан хочет меня допрашивать? — Даже если господин Чжан и собирается вас допрашивать, тётушка, бояться нечего, — успокоил её Юнь Ифэн. — Просто вспомните ещё раз всё, что произошло в тот день — и расскажите нам. Тётушка Чжун кивнула, сосредоточенно задумалась на мгновение, потом начала: — В тот день — пятый день шестого месяца, главный господин взял новую наложницу, устроил семейный пир — на кухне кипела работа. Я как раз во дворе чистила рыбу, как вдруг вбежала Жуйжуй — в поту вся, запыхавшаяся. Девочка она была тихая, ласковая, ко всем обращалась с улыбкой — поздоровалась со мной, потом побежала на кухню, выпила подряд несколько ковшей воды — видно, совсем измучилась жаждой. После того, как напилась, она ещё помогла мне наточить нож, нарезала несколько тазов овощей — и только потом сказала, что ей пора возвращаться к своим делам. Цзи Яньжань спросил: — Стирать бельё? — Да, — кивнула тётушка Чжун, но тут же вспомнила ещё кое-что: — Ах да, кроме стирки, ей ещё надо было разнести ароматные мешочки. Сюй Цюйван взял очередную наложницу — пусть это уже и десятый с лишним раз, всё равно событие, пусть и не особо редкое, но всё же радостное. Четыре брата, разумеется, должны были преподнести поздравительные подарки, и госпожа Юань велела вышивальщицам срочно сшить партию драгоценных ароматных мешочков из шуского шёлка, чтобы разослать их в качестве ответных даров по всем усадьбам. — Вышивальщицы поручили Жуйжуй разносить эти мешочки, вероятно, из доброго намерения: хотели, чтобы девочка побольше заработала, помогла семье.  — Тётушка Чжун снова вздохнула: — Такая милая девочка, все её любили… Жаль, очень жаль. О том, что в высохшем колодце усадьбы нашли белые кости, давно уже разнеслись слухи. Хотя власти официально ещё не объявили, чьи именно это останки, но всякие догадки уже поползли. А уж после того, как днём Чжан Шэншэна увели из усадьбы Сюй стражники — разве этого мало, чтобы всё понять? Раньше все только жалели девочку — мол, черти в глаза попали, сбежала с каким-то бездельником. А теперь вдруг стало казаться: даже если бы и правда сбежала — всё равно хоть живой бы осталась, хоть шанс вернуться домой бы был. Тётушка Чжун вытерла слёзы краем одежды, хотела было расспросить подробнее, но сердце так стучало, что не знала, с чего начать. Пока гости прощались и уходили, она всё ещё сидела, прижав к себе дочь, на краю постели, в оцепенении. А маленькая дочка, прильнув к матери, шептала утешительно: — Ничего страшного не будет. Старший братец сказал — усадьба эта грязная, развалится — и жалеть нечего. Слова её были наивны, но тётушка Чжун от них вздрогнула — решила, что это Юнь Ифэн научил девочку таким речам, и тут же зажала ей рот, строго наказав впредь молчать и не болтать лишнего. *** За окном уже окончательно стемнело. В покоях Юнь Ифэн зажёг фонарь, освещая разложенный на столе план — карту Восемнадцати Горных Усадеб. Если в тот день Чжан Жуйжуй должна была разносить ароматные мешочки, то, согласно правилам, начинать следовало с усадьбы второго господина Сюй Цюйшэна, а затем обходить дома по старшинству. Тётушка Чжун вовсе не обязательно была последней, кто её видел — просто брат Чжан Шэншэн занимал слишком низкое положение, чтобы суметь разузнать больше. Перед ним появилась корзинка с дымящимися пирожками — тонкое тесто, сочная начинка, прозрачные, как горный хрусталь. Юнь Ифэн:  — …  — Перекуси хоть что-нибудь, не голодай, — улыбнулся Цзи Яньжань. — Знаю, ты эту усадьбу терпеть не можешь, поэтому послал людей за пределы усадьбы — купили в Фудинлоу твои любимые пирожки с креветками и бульоном. Юнь Ифэн отодвинул карту в сторону и тщательно вымыл руки: — После еды Ваше Высочество отпустит меня обратно на постоялый двор? — После еды как раз должны вернуться люди, которых я послал за сведениями, — Цзи Яньжань аккуратно размешал для него имбирно-уксусную приправу. — Ешь не спеша. Фудинлоу находился недалеко от Восемнадцати Горных Усадеб, поэтому пирожки всё ещё были горячими — как раз то, что нужно в такую ветреную, промозглую ночь, чтобы согреть пустой желудок. Цзи Яньжань собирался продолжить обсуждение дела, но, увидев, как Юнь Ифэн сосредоточенно склонился над тарелкой, одной рукой держа ложку, другой — палочки, вдруг передумал говорить. Юнь Ифэн закатал рукава на два оборота, обнажив тонкую, белую, как фарфор, руку. Сначала он аккуратно проколол пышную кожицу пирожка, дав бульону вытечь, а затем — слегка втянул губами и с наслаждением отведал… А Его Высочество, принц Сяо, ничуть не чувствуя себя грубияном или хулиганом — развалился на стуле верхом, широко расставив ноги, и разглядывал всё это без малейшего стеснения, с полным правом. Время от времени он протягивал руку и слегка дергал за гладкие, холодные, как шёлк, чёрные пряди — точь-в-точь как пятилетний озорник в школе, который, увидев милого и красивого соученика, непременно бросится его дразнить, а если удастся вызвать раздражённый взгляд — так тому и рад. Просто руки чешутся. Как говорится — дай в морду и всё пройдёт. Юнь Ифэн положил палочки: — Как Ваше Высочество оценивает показания Сюй Цюйи? — А? — Цзи Яньжань очнулся. — Сюй Цюйи… Тут что-то нечисто. Если слугу Ли Цая и госпожу Юань ещё можно назвать людьми, не видавшими света, которых можно запугать и вытянуть правду обманом, то Сюй Цюйи — совсем другое дело. Он — четвёртый господин рода Сюй, десятки лет колесил по всей Поднебесной, какие только сцены не видел, через какие только события не прошёл — вовсе не должен был без единого слова возражения признать свою вину лишь потому, что на него указала госпожа Юань, да ещё и без малейшей попытки прикрыться. К тому же, судя по реакции старшего господина Сюй, он явно хотел спасти этого сына — возможно, даже заранее с ним договорился, чтобы всю вину взял на себя покойный Сюй Цюйван. Тогда почему же Сюй Цюйи вдруг изменил своё решение? Большинство людей предположили бы, что он испугался пророчества «кровь потечёт рекой» и решил укрыться в темнице префектуры, чтобы его не убили тайком. Звучит логично, но есть и другая возможность — за спиной Чжан Жуйжуй скрывается куда больше тайн. Сюй Цюйи не знал, что именно наговорила госпожа Юань в зале суда — поэтому мог рассчитывать только на самый худший из возможных сценариев: предположим, она уже во всём призналась — и в убийстве, и в растворении трупа, и в его собственной роли в этом деле. Перед ним тогда оставалось лишь два пути: признать или не признать. Если признает — власти спокойно закроют дело, и каждый получит своё наказание по закону. Если не признает — власти будут вынуждены продолжить расследование: искать новые улики, допрашивать новых свидетелей, пока полностью не восстановят хронологию событий с пятого по шестое число шестого месяца. Юнь Ифэн сказал: — Он испугался, что мы продолжим копать, поэтому просто честно взял всю вину на себя — хотел обрубить правду именно здесь. — Сюй Цюйи — старый волк, всю жизнь действовал без промахов, но на этот раз просчитался, — заметил Цзи Яньжань. — Хотя, пожалуй, не стоит говорить, будто он сбился с толку от спешки… Скорее, у него просто не осталось иного выбора — пришлось рискнуть всем, делая такую ставку. Большое судно, брошенное в бурлящие волны, грохочет под ударами грома, мутные воды бушуют вокруг. Это — момент величайшей паники в человеческих сердцах. Это — момент, когда уже ясно: беда неизбежна, но уже нет сил, чтобы повернуть судьбу назад. В этот момент вернулись тайные стражи принца, посланные на расспросы, и доложили: да, днём пятого числа шестого месяца Чжан Жуйжуй действительно разносила ароматные мешочки по усадьбам Сюй Цюйшэна и Сюй Цюйжу. Что же до усадьбы Сюй Цюйи — уже спрашивали у его супруги, госпожи Юй: она не видела барышни из семьи Чжан и никаких мешочков не получала. Цзи Яньжань спросил: — А Сюй Цюйпин? — Тоже нет. Мешочки получили только две семьи, — ответил страж. — По словам госпожи Чжан, супруги Сюй Цюйжу, когда Чжан Жуйжуй пришла разносить мешочки, она как раз ужинала — на улице уже совсем стемнело. Юнь Ифэн вгляделся в карту: — Усадьбы Сюй Цюйжу и Сюй Цюйи находятся совсем рядом. Чтобы вернуться в свои покои, Чжан Жуйжуй всё равно должна была пройти мимо третьей усадьбы — по здравому смыслу, она уж точно должна была заодно оставить и третий мешочек. Но госпожа Юй ничего не получила — и даже не знала, что вообще что-то должны были принести. Страж добавил: — Вечером пятого числа шестого месяца, хоть в усадьбе и шумели гости, но все они собрались в переднем зале; остальные места оставались тёмными и безлюдными. Чжан Жуйжуй — барышня, если бы за ней увязался злодей, шансов убежать у неё почти не было. — По порядку раздачи мешочков, нападение на неё действительно должно было произойти именно на этом пути, — Юнь Ифэн ткнул пальцем в карту и нахмурился. — Но время не сходится. Это не укладывается в логику. Насильником Чжан Жуйжуй был Сюй Цюйван — в тот день он праздновал свадьбу, в переднем зале собралась толпа гостей, все поздравляли жениха. Даже если он перепил пару чашек, он всё равно не мог просто исчезнуть посреди пира — слуги бы немедленно бросились искать его по всей усадьбе! А если предположить, что он сбежал уже после окончания пира — тогда уже была глубокая ночь. Даже если в этот момент Сюй Цюйван вдруг одержимо забрёл в задний двор — разве Чжан Жуйжуй могла всё это время просто стоять на дороге и ждать? Если нет — тогда куда она делась в этот промежуток времени? Юнь Ифэн изумлённо вскинул глаза: — Неужели это вообще не Сюй Цюйван? Но тогда зачем госпожа Юань призналась в убийстве? — Догадками тут не поможешь, — Цзи Яньжань подал ему плащ. — Поехали в управу. В тот день, после того как она обвинила Сюй Цюйи, госпожа Юань поняла: род Сюй, пожалуй, уже никогда не станет её выручать. Душа её почернела от отчаяния — волосы растрёпаны, платье измято, словно вяленая капуста. Привели её в зал суда — а она и рта не открывала, только тупо смотрела вперёд, будто в забытьи, и лишь спустя долгое время пришла в себя. — Пятое число шестого месяца?.. В тот день я всё время сидела в своих покоях, — она бессвязно вспоминала, словно деревянная кукла, лишённая чувств. Сюй Цюйван брал себе наложницу за наложницей — в душе у неё кипела зависть и горечь, но приходилось изображать добродетельную и великодушную жену. Сидела одна на постели, слушала издалека доносящиеся взрывы хлопушек и шум пира — голова раскалывалась от боли. Приняла лекарство, уснула — но едва начало светать, как её снова разбудили: вчерашняя новобрачная Пинъэр, рыдая, прибежала жаловаться — господин не вернулся всю ночь, даже тени его не видно. Да разве такое вообще бывает? Она — дочь городского мясника, нрав у неё дерзкий и вспыльчивый. Госпожа Юань испугалась, что та устроит скандал на весь дом, успокоила её парой фраз — и сама пошла на поиски. Думала, что Сюй Цюйван, как обычно, заночевал у своей любимой девятой наложницы. Но, подойдя к дровянному сараю во дворе, услышала оттуда странные приглушённые стоны. Распахнула дверь — и чуть не лишилась чувств от ярости. Госпожа Юань со злобой выпалила: — Вижу — одежды на нём спущены, приплюснул эту девку, как уродливая черепаха, да ещё и наслаждается! Когда кто-то вошёл, Чжан Жуйжуй, уже почти потерявшая сознание, вновь из последних сил закричала о помощи. Утренний ветер ворвался в сарай — голова Сюй Цюйвана, затуманенная «лошадиной мочой», немного прояснилась. Он осознал, какую глупость совершил, и тут же вскочил, натянул штаны и бросился бежать. Цзи Яньжань спросил: — А потом вы собственноручно забили до смерти эту служанку? — Да, — госпожа Юань бессильно рухнула на пол зала, бормоча: — Я просто вышла из себя. Когда четвёртый брат притащил её обратно, я снова ударила — по голове… и она умерла. — В котором часу это было? — В котором часу?.. — госпожа Юань долго думала и наконец ответила: — Не помню… Очень рано. Небо ещё не рассвело, даже час Мао (час Кролика, с 05:00 до 07:00) ещё не наступил. — Разве Сюй Цюйи обычно так рано приходит к Сюй Цюйвану? — Н-нет… — госпожа Юань, услышав этот вопрос, тоже задумалась и пробормотала сама себе: — Верно… А почему он тогда в полной темноте уже шастал по усадьбе? Юнь Ифэн снова спросил: — После того, как вы избавились от трупа Чжан Жуйжуй, вы с Сюй Цюйваном ещё обсуждали это дело? — Я устроила скандал, конечно же устроила! — скрипнула зубами госпожа Юань. — Он же чуть не убил девку своими похождениями! На этот раз он притих, даже стал передо мной извиняться, говорил, что на пиру перепил, хотел прилечь в боковом зале, а потом, в полубреду, пошёл во двор справить нужду — и вдруг видит: девка стоит у двери сарая, сама сняла с себя всю одежду и его соблазняет. К концу рассказа этот покойник даже сам стал жертвой! Фу, гады оба! Вспоминая это, госпожа Юань снова вспыхнула гневом и начала сыпать всё более грубыми ругательствами. Цзи Яньжань велел стражам отвести её обратно в темницу, а Юнь Ифэну сказал: — Тот тёмный переулок находится довольно далеко от заднего двора Сюй Цюйвана. Даже если в ту ночь он вдруг возжелал женщину — по здравому смыслу, ему следовало бы найти любой укромный уголок поближе, а не тащить девушку сначала к себе во двор. Он уже совершил изнасилование и убийство — зачем ему врать в таких мелочах? Скорее всего, он говорил правду: перепил на пиру, захотел прилечь в боковых покоях, проспал до самого рассвета, пошёл мочиться — и, скорее всего, всё ещё будучи пьяным, брёл на ощупь во двор, где и столкнулся с Чжан Жуйжуй. Согласно его описанию, девушка сама его соблазнила — и тогда он «впал в звериный раж». Но в роду Сюй все говорят, что Чжан Жуйжуй была послушной и скромной — вряд ли она могла совершить подобное. Звучит совершенно нелепо. Единственное объяснение, которое делает всё это логичным — она сбежала. На неё напали на тёмной дорожке, к рассвету она вырвалась на свободу, в панике помчалась куда глаза глядят — и случайно оказалась во дворе Сюй Цюйвана, где забор был проломан на большом участке, позволяя свободно проникать внутрь. Именно там она и столкнулась с Сюй Цюйваном. Похотливый развратник, ещё не протрезвевший от вина, увидел перед собой полураздетую молодую барышню — что уж там думать? Только бедная девочка из семьи Чжан… Она изо всех сил пыталась спастись, но лишь перебралась из одной волчьей пасти в другую — и в итоге даже жизнь свою не уберегла. — Поехали, — Юнь Ифэн поставил чашу с чаем на стол, в голосе его слышалась сдерживаемая ярость. — Вернёмся в Восемнадцать Горных Усадеб. Я сам пойду спрошу у четвёртого господина Сюй: почему же шестого числа шестого месяца, когда ещё даже небо не рассвело, ему так не терпелось пойти шататься по чужим дворам?