Бездна (Abyssal)

Азирафаэль никогда не собирался влюбляться. Даже не знал, что такое любовь, до Кроули. Он никогда не был влюблён ни в одного из тех немногочисленных мужчин, с которыми встречался, хотя и не понимал этого до того момента, как батискаф исчез с радара и с которого, казалось, прошла целая вечность. Это было ужасно, любить кого-то. По-настоящему любить. Это поглотило его целиком. Любовь вела его, как марионетку, в неизвестность, и, что самое страшное, ему было на это плевать. Плевать на всё, кроме Кроули, выкрикнувшего в темноте его имя. Ради этого мужчины он отправился бы прямиком в небытие. Ради любви. И он разорвал бы эту тварь в клочья. Сколько раз Азирафаэль проходил по этому коридору за последние девять недель? Он даже не осознавал, как изучил его, пока не переступил порог комнаты отдыха и вслепую не обошёл стул. Стул, перед которым он мог бы поставить Кроули на колени, если бы их ночь пошла иначе. Если бы он не проявил слабость в первый раз, когда испугался за его жизнь, и не убрал палец с кнопки управления балластом. Он больше не повторит эту ошибку. Звук, сорвавшийся с губ Кроули, когда их руки соприкоснулись, показался ему слаще любого стона или вздоха, которые тот издавал, занимаясь любовью. Он разжёг что-то уже теплившееся в груди Азирафаэля. Превратил робко мерцающий уголёк в раскалённый добела ад, который не смогла бы погасить вода всех океанов мира. Азирафаэль стиснул зубы и направил все силы на захват. Потянул так, что какой-то частичкой разума испугался за запястье Кроули. Его локоть. Его плечо. Испугался, что разорвёт на части мужчину, которого любит, вместо той твари, что скрывалась в плотно окутавшей их тьме. Но Кроули не закричал. Не взвыл. Не обмяк, как тогда на кухне, когда сознание покинуло его. Наоборот, он напрягся, ухватился и второй рукой за запястье Азирафаэля и тоже потянул. Достаточно сильно, чтобы Азирафаэль понял: внутри него горит такой же огонь. То, что тащило Кроули, словно не удержав, немного выпустило его из своей хватки, и Азирафаэль отлетел назад. Больно приложился бедром, но не разжал рук. Упёрся голыми пятками в пол и потянул ещё сильней. Тянул до тех пор, пока Кроули, извиваясь и рыча, не врезался ему в грудь. И даже тогда не остановился. Через мгновение он уже был на ногах и рывком прижал Кроули к себе. Он обхватил его за талию. Обогнул ещё один стул из своих воспоминаний, на которые сейчас не было времени, впился пальцами в рёбра Кроули и потащил его, хромающего и хрипящего, в другой коридор. Тот, по которому почти через день провожал его в течение девяти недель. И встречал восемь часов спустя. На полпути, там, где им не раз удавалось обменяться быстрым поцелуем, пока команда была занята последними проверками перед запуском или стабилизацией образцов, свет вспыхнул. Всего на долю секунды — и снова погас. Но этого оказалось достаточно, чтобы их дезориентировать, и они, спотыкаясь, упали на колени, цепляясь друг за друга. Но и здесь Азирафаэль не отпустил Кроули. А Кроули не отпустил его. И пытаясь подняться на ноги, они по-прежнему не размыкали рук. Азирафаэль помогал Кроули встать, когда коридор осветился снова. Достаточно надолго, чтобы он рискнул оглянуться и сквозь прищуренные веки увидел, как свет пропадает в конце коридора, поглощённый чем-то таким же тёмным, как океанская бездна. Успел ли Кроули увидеть это тоже, прежде чем свет погас, Азирафаэль не знал. Но когда тот снова встал на ноги, казалось, он понял, о чём думал Азирафаэль. Или, по крайней мере, почти понял. Люк батискафа вздохнул, когда Кроули потянул рычаг на себя. Поток застоявшегося воздуха шевельнул кудри Азирафаэля. Каким-то образом в нём чувствовался запах моря, хотя океанский бриз не проникал внутрь больше двух месяцев, с тех пор, как аппарат впервые был спущен с корабля и метр за метром погружался на глубину, к базе, которую Азирафаэль никогда и представить не мог, что захочет увидеть расплющенной на дне океана. В его сердце не было места для боли из-за того, что могло бы быть, но так и не случится. Он был слишком поглощён видом глаз Кроули, огромных в свете внутренних огней батискафа. Тем, как тот непонимающе нахмурил брови, когда Азирафаэль окинул его долгим взглядом и резко захлопнул люк у него перед лицом, быстро зафиксировав рычаг. Свет из батискафа исчез, и Азирафаэль снова оказался в темноте. Абсолютной кромешной тьме. Той, что можно почувствовать, как однажды сказал Кроули. Азирафаэль определённо мог. Как горячее дыхание на затылке. Ему казалось, что когда он останется один, это будет невыносимо, но вместо этого его словно закутали во что-то тёплое. Он ощутил лёгкость, которую не испытывал уже давно. Азирафаэль прислонился спиной к запертому люку и уставился в темноту. Он увидел, как перед ним появилось белое пятнышко. Затем ещё одно. И ещё. Пока не стало казаться, что он смотрит на экран, заполненный статическим «снегом». Горный перевал во время метели. Это казалось на удивление реальным, но он знал, что это не более чем галлюцинации. Фотопсия. Его разум заполнял пустоту, которую не могли заполнить его чувства. Но он всё равно шагнул туда, побрёл обратно по коридору, волоча руку по стене. Мимо того места, где он в последний раз видел свет, поглощённый чем-то, чего не должно существовать. Он подумал, не был ли Кроули прав с самого начала. Может, содержание углекислого газа в воздухе уже стало критичным. Может быть, он лежал на полу туалета в своей каюте, а его мозг рисовал последний кошмар, прежде чем полностью отключиться из-за нехватки кислорода. Может, Кроули всё ещё сидел на том ужасном диване из девяностых и видел сон, настолько же сладкий, насколько сон Азирафаэля был омерзительным. В гостиной снова включились лампы, тусклый свет озарил декорации их свидания, которое так ничем и не закончилось. Шампанское, по-прежнему покрытое каплями конденсата, стояло в луже рядом с двумя пустыми бокалами. Липкая бутылочка смазки валялась на полу. Мобильный Кроули лежал на диване, экран был тёмным, а динамик молчал. Азирафаэль прошёл мимо всего этого. Вышел в коридор. Переступил через брюки, брошенные там, где Азирафаэль наверняка бы их увидел по пути на своё глубоководное рандеву. Прошёл весь путь до комнаты связи, где он провёл столько часов, влюбляясь так сильно, что готов был отдать себя всего без остатка. Свет, становящийся всё слабее, погас совсем, когда дверь за спиной щёлкнула и закрылась. Он был ему и не нужен, чтобы найти и вставить в ухо наушник. Азирафаэль закрыл глаза и стал ждать этого такого знакомого гула. Сквозь веки пробивался красный свет лампочки. Словно солнце, выглядывающее из-за горизонта. Наушник с треском ожил, и он прижал к нему пальцы. — Гоби — Щелкун. Приготовиться к запуску. — Господи, Азирафаэль. Какого хрена ты вообще творишь? Азирафаэль улыбнулся, несмотря на то, что горло сжалось. В последний раз он слышал Кроули таким взбешённым, когда тот отчитывал одного из Эриксонов за нарушение протокола безопасности. Даже при всей ярости в его голосе звучало что-то похожее на любовь. К проекту. К науке. К команде. Азирафаэль тогда этого не понимал, но теперь он точно знал. С абсолютной ясностью слышал это в оттенке страха за каждым словом. Почти панику, заставляющую голос надломиться. Лампочка начала тускнеть, и Азирафаэль снова открыл глаза. Уставился на плохо различимый массив экранов перед собой и двенадцать своих искажённых отражений. Перепады напряжения не давали системе возможность загрузиться. У Азирафаэля не было данных для понимания ситуации. Не было информации на мониторе. Он не мог быть глазами Кроули, но это не означало, что он не мог быть его проводником. — Могу ли я получить показатели давления? Мои дисплеи вышли из строя. Кроули фыркнул ему в ухо. Раздался металлический лязг, и Азирафаэль понял, что он пытается открыть батискаф изнутри. — Нет, ты не можешь получить ёбаные показатели давления. Ты, блядь, с ума сошёл? — Я не могу инициировать запуск, Кроули. Тебе придётся отстыковаться вручную. — Нет, ты, блядь, точно сошёл с ума, если думаешь, что я когда-нибудь… Гул в ухе Азирафаэля пропал. Свет снова погас. Он глубоко вздохнул и ждал. В кромешной темноте он смотрел, как падает морской снег. Как его становилось всё больше и больше… Как он перестал быть снегом… Азирафаэль проследил за плавным изгибом спинного плавника, за колебанием вентральной складки. За лёгким безжизненным покачиванием грудных плавников, вызванным теперь одним лишь течением. Смерть рождает жизнь. Гибель одного — благо для многих. Индикаторы готовности на экранах перед Азирафаэлем стали оранжевыми. Что-то щёлкнуло в недрах базы, и вентиляция загудела. — … ты меня слышишь?! Азирафаэль сглотнул ком в горле. Любовь — ужасная вещь. — Если батискаф будет пристыкован к базе, он тоже взорвётся. Тебе нужно запустить его, Кроули. Ты должен это сделать прямо сейчас. Скрежет в ухе Азирафаэля стих. — Взорвётся…? Азирафаэль, о чём ты вообще говоришь? — Я собираюсь вывести из строя шлюзовую камеру. Лязг в наушнике вернулся. Еще яростней, чем прежде. — Ага, хуя с два! Ты немедленно возвращаешься… — Это внутри меня, Кроули. — Что? … В свете батискафа Азирафаэль в последний раз внимательно посмотрел на Кроули. Ни один извивающийся червяк не прицепился к нему. Ничто не скользнуло под его кожей. Чего Азирафаэль не мог сказать о себе. Он приложил пальцы к затылку, и что-то дёрнулось под ними. — Я это чувствую. Обрывок какого-то слова прорвался в наушники, прежде чем связь отключилась. Азирафаэль сидел в темноте, и чувствовал, как его сердце рвётся на куски. Когда слабый свет зажёгся снова, сквозь шипение и треск он смог расслышать, как Кроули плачет, и понял, что не одинок в своём горе. Он приложил руку к наушнику и представил, что касается Кроули. — Всё в порядке. Я в порядке. Ты будешь в порядке. — Не буду. — Я люблю тебя, Щелкун. — Нет. Заткнись. Заткнись нахуй. — Так сильно. — Слушай, — прорычал Кроули. — Я ещё не сдался. Азирафаэль встал и положил наушники на клавиатуру. И хотя уголки губ дрогнули, улыбка была совершенно искренней. — Надеюсь, этого никогда не произойдёт.