Obsessed

      Минхо стоял у раковины, в одной руке держал стакан, из которого тёплая вода будто не спешила заканчиваться, а в другой — телефон, по которому он вкрадчиво, без особой цели, разговаривал с Чаном, болтая о чём-то бытовом, неважном, даже немного успокаивающем — о том, что нужно купить новую соль, потому что старая рассыпалась по шкафу, о том, как Чан едва не разлил кофе в студии, и о том, почему у кошки снова выпал ус. Всё это звучало на фоне приглушённого шума, будто за окном шёл дождь, которого на самом деле не было, и Минхо, облокотившись бедром о столешницу, даже подумал, что в этом утре есть что-то очень правильное — что оно, пусть и неспокойное, по-своему ровное, в нём нет сюрпризов, и даже голос друга в трубке льётся как привычный ритм.       Дверь в комнату открылась. Тихо, без скрипа, почти буднично, и, если бы не фигура, замершая на пороге, Минхо бы даже не обратил внимания. Сынмин стоял, не делал ни шага, просто смотрел — слишком долго, слишком пристально, как это бывало только в двух случаях: либо перед тем, как он начинал ругаться, либо перед тем, как делал что-то, о чём потом оба предпочитали не говорить. Минхо сразу понял, что именно за взгляд поймал он сейчас: это не было просто ревностью, это было чем-то... больше. В глазах Сынмина было напряжение, практически чужое, как будто за короткое мгновение он успел представить десятки ситуаций, в которых Минхо с Чаном могли бы быть слишком близки — и всё это разом ударило по нему, превратилось в короткий шаг вперёд, почти бесшумный, но ощутимый.       Минхо не успел сказать ни слова — спина резко упёрлась в край столешницы, Сынмин встал вплотную, движение было быстрым, плотным, как будто в этом было меньше страсти и больше — намерения. В трубке что-то щёлкнуло, и Чан, всё ещё ничего не понимая, с лёгкой тревогой спросил:       — Что-то случилось, Минхо?       Он попытался ответить, но воздух из лёгких вышел с глухим, сбитым звуком, и голос сорвался почти на вдохе, так что получилось что-то среднее между:       — Нет… — и с коротким всхлипом, словно он просто кашлянул.       Сынмин при этом ни на мгновение не отвёл взгляда, а потом, как будто всего этого недостаточно, резко перевернул Минхо, прижал грудью к столу, и тот, не удержавшись, уронил телефон — он с тихим стуком упал рядом с рукой, экран мигнул, голос друга донёсся уже как будто из другой реальности. Минхо чувствовал, как горячее дыхание Сынмина обжигает шею, как ладони легко, но крепко удерживают его за бёдра, и как тот вжимается снизу — твёрдо, без намёков, без игры, словнл проверяя, насколько далеко можно зайти, не сломав хрупкой грани приличия.       Он замер. И даже не потому, что не мог пошевелиться — он не хотел. Всё было слишком остро: от материала рубашки, задравшейся выше талии, до шероховатой столешницы, в которую врезались его ладони. Всё тело казалось обнажённым, хотя на нём всё ещё была одежда, и он слышал, как в трубке Чан снова спрашивает, чуть громче, с тревогой:       — Минхо, у тебя точно всё хорошо?       Он выдохнул, постаравшись, чтобы голос звучал ровно, пусть и немного не в такт сердцебиению:       — Да-да, извини, я просто… телефон уронил.       Это прозвучало почти убедительно. Почти. А Сынмин в это время медленно провёл ладонью вдоль талии, задержавшись у пояса, и прижался крепче, будто подтверждая — не просто так зашёл, не просто так смотрит, не просто так молчит.       Минхо всё ещё стоял, сгорбленный над кухонной столешницей, одной рукой придерживая телефон, второй упираясь в край, словно этот мрамор мог дать хоть какую-то устойчивость, пока всё тело медленно перестраивалось, подстраивалось, подчинялось ритму, который задал не он, и, судя по дыханию за спиной, и не собирался останавливаться. Сынмин уже опустился — это произошло почти беззвучно, он встал на колени, медленно, методично, так, как это делают люди, которые не торопятся, потому что знают: у них есть полное право на каждое прикосновение. Он мягко стянул штаны Минхо чуть ниже, и воздух, прохладный, контрастный, сразу укусил кожу, вызвав слабый озноб вдоль позвоночника.       А потом — движение. Тёплое, влажное, неожиданно широкое, язык прошёлся снизу вверх, по внутренней стороне бедра, оставив тонкую дрожь, и Минхо вздрогнул так резко, что едва не уронил телефон. Он зажал его сильнее, прижал щекой к плечу, стараясь не издать ни единого звука, только чуть сильнее втянул воздух сквозь зубы и заставил себя выдохнуть, ровно, спокойно, будто ничего не происходит. В это время Сынмин уже раздвинул его сильнее, уверенно, но не грубо, и снова наклонился — теперь точнее, прицельно, языком прошёлся внутрь, глубже, цепляя, проникая, заставляя Минхо не просто чувствовать, а теряться в ощущениях, будто тело больше не принадлежит ему, а стал игрушкой в чьих-то искусных, сосредоточенных руках.       — Минхо? Ты меня слышишь вообще? — Чан в трубке, как назло, продолжал.       Минхо резко моргнул, с трудом вынырнув из тумана, в котором всё стало немного размытым, почти как на грани сна. Он сглотнул, гортань дернулась, голос всё же прорезался:       — А? Да, прости… я просто, — короткая пауза, в которую Сынмин вдруг вцепился руками в его бёдра и чуть потянул назад, сильнее разведя, и язык прошёлся по самому центру, — я просто задумался.       — Задумался? О чём ты мог задуматься, когда я тут рассказываю гениальную историю про Чонина и разбитую чашку? — Чан фыркнул, как всегда, легко, не подозревая ничего.       Минхо прикрыл глаза, дышал через нос, и каждое движение внизу, каждое прикосновение языка, круговое, тянущее, точечное, будто выжигало всю концентрацию. Он чувствовал, как всё внутри напрягается, как дыхание сбивается, как пальцы соскальзывают со столешницы, и почти машинально сжал бёдра — не чтобы остановить, а потому что не мог иначе, слишком остро, слишком громко внутри, даже если снаружи он по-прежнему молчал.       — Н-ну… ты говоришь, — выдохнул он в трубку, выдавливая фразу, — а я представляю, как это выглядело. С чашкой.       Сынмин хмыкнул, и это хмыканье, направленное прямо туда, оказалось куда действеннее любых слов — он не остановился, наоборот, стал ещё грубее, прошёлся шире, глубже, а потом вдруг скользнул туда языком полностью, и Минхо чуть не вскрикнул. Он прикусил губу, зажмурился, согнулся сильнее, будто сам старался вжаться в стол, стать с ним единым целым, лишь бы только не выдать себя окончательно. Всё тело дёргалось от лёгких, но неуправляемых спазмов, и даже дыхание перестало быть ритмичным.       — Ты… точно в порядке? — донёсся голос Чана, на этот раз уже не просто с беспокойством, а с явным подозрением.       — А? Ага, — Минхо сорвался на фальцет, прокашлялся, опустил голову, так чтобы телефон закрыл ухо, — просто… просто живот свело. Ха-ха. Вода испортилась, видимо.       Он сказал это и сразу пожалел. Потому что внизу язык провёл одну особенно наглую, особенно медленную дугу, и Минхо чуть не захлебнулся этим самым оправданием, потому что живот сводило не от воды. Не от воды вообще.       Но он держался. Из последних сил. Пока Сынмин ел его жадно, методично, с каким-то почти зловещим вниманием к деталям, будто хотел довести его до полного опустошения, и только тогда — только тогда — отпустить. Минхо же стоял, замирая на каждом выдохе, цепляясь за фразы друга, как за спасательный круг, и боялся, что сорвётся, что всё сорвётся — и телефон, и разговор, и он сам. Но пока держался. И в этом был какой-то, пусть и странный, но всё-таки триумф.       Минхо всё ещё держался — и сам не понимал, как именно. Руки давно дрожали, не от слабости, а от напряжения, спина согнулась в каком-то нелепом, почти болезненном изгибе, мышцы сжались до предела, будто тело пыталось сбежать от ощущения, которое становилось всё более нестерпимым, но не могло — потому что каждое движение языка Сынмина было точным, как будто он изучил его до последней точки, и теперь с хищной сосредоточенностью давил туда, где это сводило с ума.       А голос в трубке не смолкал, будто был где-то в другой вселенной.       — Вода испортилась? Минхо, ты там точно один?.. — Чан произнёс это сначала легко, почти шутливо, но Минхо не ответил сразу, потому что в тот самый момент Сынмин впился ещё сильнее, надавил, провёл длинную, тянущую черту, и внутри всё перевернулось.       Бёдра дёрнулись, пальцы царапнули мрамор, и он вновь едва не выронил телефон.       Он зажмурился, старался дышать носом, успокаивать себя мысленно, будто это могло перебить то, что уже поднималось в нём волной, медленной, горячей, почти пугающей — тело отказывалось подчиняться, каждый нерв словно заполнялся искрами, будто он не просто стоял, а горел изнутри, сгорая на медленном огне. Он знал, что это приближается — слишком быстро, слишком неотвратимо, и сделать с этим было уже ничего невозможно.       — Слушай, что у тебя происходит? — снова Чан, но теперь голос изменился — в нём больше не было лёгкости, он стал тише, ниже, будто собеседник на другом конце провода начал по-настоящему вглядываться в паузы, вслушиваться в дыхание, пытаться понять.       Минхо раскрыл рот, чтобы сказать что-то, хоть что-то, но в тот же момент Сынмин сделал последнее движение — короткое, но сильное, и всё внутри сорвалось.       Он сжал зубы, зажал рот тыльной стороной ладони, весь напрягся, почти повис на столешнице, не дышал — как будто если задержать дыхание, то ничего не случится, никто не узнает. Всё тело дёрнулось, и ему стало одновременно жарко и холодно, будто что-то вырвалось из него, что-то тяжёлое, глубинное, будто этот момент был настолько сильным, что даже мысли остановились. Он больше не контролировал дыхание — оно вырывалось рывками, рвано, глухо, и в трубке повисла пауза.       Очень тяжёлая пауза.       А потом Чан сказал, тихо, выдохом, почти со смешком — но не весёлым:       — Минхо… ты, блядь, серьёзно?..       И Минхо понял, что Чан, конечно, всё слышал. Дыхание у него слишком сбилось, задержка перед ответом была слишком длинной, а сам он, видимо, даже не отключил микрофон. Он не смог ответить сразу — просто закрыл глаза, отпустил столешницу, позволил себе осесть чуть ниже, пока Сынмин, всё ещё молча, медленно поднялся, будто знал, что больше никаких слов не потребуется.       А в трубке прозвучало только:       — Я, конечно, рад, что тебе хорошо, но, может, в следующий раз ты мне хоть «перезвоню» скажешь?       Минхо коротко засмеялся, не потому что было смешно — просто потому что иначе выдохнуть бы не смог.