Obsessed

      Минхо сидел за длинным, глянцевым столом, прислоняя подбородок к пальцам, вяло перебирая в уме все возможные варианты, как бы ему отсюда свалить, не нарвавшись на разговор с отцом или кем-то из его партнёров, каждый из которых отчаянно старался звучать влиятельно, но почему-то получалось только громко. Отец сегодня праздновал очередной круг на своей орбите, и Минхо, как водится, должен был присутствовать, изображать причастность и интерес, хотя единственное, что его интересовало, — это когда наконец можно будет снять эту проклятую цепь, от которой шея начинала ныть, и свалить домой, бросив шубу на пол прямо в прихожей. На нём, как всегда, было всё самое подходяще дорогое — шуба с идеальными плечами, штаны, название бренда которых знали только узкие круги, и обувь, которая стоила как подержанная машина, но жала, будто стоила копейки. Он обвёл зал взглядом, на секунду задержавшись на тётке с натянутой улыбкой, но та его не заметила, увлечённо смеялась, запрокинув голову, рядом с каким-то типом в очках без диоптрий.       И вот тогда Минхо увидел его — у самого входа, будто приклеенный к полу, стоял мужчина, который точно не был одним из гостей: прямая спина, тёмная форма, спокойное, почти безучастное выражение лица, как у тех, кто стоит на ногах по восемь часов подряд и умеет смотреть сквозь людей. Охрана. Минхо давно уже вывел закономерность — самые интересные разговоры происходят не за этим столом, где все умеют только притворяться, а с теми, кто вынужден молчать. И ещё он знал: никто так не раздражается от флирта, как охранники, — и это было почти хобби, почти спорт, почти искусство, довести одного из них до того состояния, когда он уже не может просто стоять.       Он поднялся без спешки, шёл через зал, чувствуя на себе пару взглядов, но не реагируя — он же просто направлялся в сторону выхода, не более, просто захотел глотнуть воздуха, развеяться, может, даже выйти во внутренний двор, где пахнет розами, которые отец каждый год заставляет пересаживать, потому что ему не нравится, как они «смотрятся» с нового ракурса. И вот он уже рядом — останавливается вплотную, как будто невзначай, и с самым очаровательным выражением лица бросает:       — Вы такой красивый, мистер охранник.       Ответа, как и ожидалось, не последовало. Минхо даже не разочаровался — это была часть ритуала, часть удовольствия, когда первая попытка терпит фиаско, но открывает дверь ко второй. Он чуть склонил голову, не убирая той самой лёгкой, чуть насмешливой улыбки:       — Ну чего вы молчите? Разве вам не хочется поболтать с таким прекрасным и замечательным парнем, как я?       В этот момент мужчина повернул голову и посмотрел прямо на него — не враждебно, не оценивающе, а просто... посмотрел. Минхо прищурился, словно на секунду оценивая возможную реакцию, и осторожно, но без лишних колебаний, положил ладонь на его грудь, чуть прижавшись корпусом, будто случайно, будто так ему удобнее стоять, будто тут просто сквозняк.       — Мистер охранник, как вы смотрите на то, чтобы мы вместе закрылись в подсобке на пару минут?       И вот тогда мужчина заговорил — не громко, но достаточно ясно, чтобы слова словно прошлись током вдоль спины:       — Пару минут? Ты меня недооцениваешь.       Минхо усмехнулся, медленно наклонился ближе, так что его губы почти касались уха, и выдохнул с тем самым тоном, в котором было ровно столько обещания, сколько надо, чтобы у собеседника задёргался нерв на щеке:       — Так докажите.       Мужчина не двинулся, но у Минхо не было ни капли сомнений — он почувствовал это напряжение, которое не прячется, даже если очень стараешься, и заметил, как сбивается дыхание, чуть учащается, как будто организм сам себя выдал, прежде чем мозг успел вмешаться. Он отступил на шаг, потом ещё на один, не спеша, глядя прямо в глаза, словно проверяя: а последует ли, осмелится ли, решится ли. Минхо подмигнул, развернулся и просто пошёл, не оборачиваясь, не ускоряя шаг, в сторону ближайшей двери.       Он знал, что за спиной послышатся шаги, знал, что этот человек, который даже не назвал своё имя, сейчас, через десять, девять, восемь секунд, сделает выбор. И не ошибся.       В подсобке было темно, воздух пах скопившейся за неделю пылью, слабым намёком на хлорку и чем-то резким, как будто здесь хранили не только швабры, но и всё забытое. Минхо встал ближе к стене, холодный бетон приятно прижал спину, и он чуть выгнул плечи, будто предлагал — не руками, не словами, а самой сутью своего положения. Всё в нём требовало внимания — в теле, в дыхании, в этом театральном вывере головы в сторону, словно он поддавался чужому движению не потому что хотел, а потому что ему стало скучно стоять прямо. Мужчина встал вплотную, руки лёгкими движениями прошлись вдоль бёдер, подхватили сзади, уверенно, быстро, и Минхо вдруг поймал себя на том, что это не просто «схватил», а «пристроил», как будто он уже принадлежал к интерьеру, как швабра в углу, только с меньшей степенью пыли.       — Вы меня уже за вещь считаете, мистер охранник? — спросил Минхо, тихо выдохнув от большого количества эмоций.       — Я Сынмин. Не надо меня так по-идиотски называть.       Минхо не успел усмехнуться, как почувствовал, что чужие пальцы оказались под его штанами, обошли резинку боксеров и начали стягивать их вниз — неспешно, будто проверяя, не передумает ли он в последний момент, и Минхо, чтобы не дать даже намёка на отказ, оттолкнулся от стены и подался чуть назад сам, помогая. Брюки с мягким звуком упали к щиколоткам, следом вниз были спущены и нижнее бельё — быстро, деловито. Он знал, что выглядит сейчас нелепо: почти раздетый, так ещё и в шубе. Но он стоял, не двигаясь. Его руки упёрлись в стену, подбородок был опущен, и всё внутри него вибрировало от напряжённого ожидания.       Сынмин снова опустился на корточки. Минхо почувствовал, как холодные пальцы раздвигают его, как между ними появляется давление — два, потом три, неторопливо, но без излишней деликатности. Это не было мучительно — он делал это уверенно, будто уже знал, как всё устроено, где у него как реагирует, где дернётся, а где выдохнет с облегчением. Минхо чуть покачнулся вперёд, поймал равновесие, глубоко вдохнул. Один из пальцев вошёл полностью, внутри что-то щёлкнуло: организм включился, проснулся, начал отвечать. Потом второй — на этот раз он зашипел, тихо, скорее от того, что долго ничего не чувствовал, чем от боли, и встал твёрже, расправив плечи, будто готов к следующему этапу.       Сынмин молчал. Просто делал, как будто всё это было задачей с чёткими шагами: подготовить, проверить, убедиться. А когда всё стало достаточно — когда Минхо уже почти прикусил язык, когда тело расслабилось внутри, — он встал, взял его за бёдра, резко, внезапно и тяжело вошёл. Минхо дёрнулся, вцепился в стену пальцами, ногти скребли по бетонной краске, дыхание перехватило так резко, что в голове звякнуло.       Ритм был грубым, настойчивым. Не то чтобы быстрым, но каждый толчок будто вколачивал в стену, он не жалел ни силу, ни вес, ни хватку. Минхо не сопротивлялся, даже наоборот — будто специально поддавался, будто проверял себя на прочность. Где-то на третьем толчке он запрокинул голову назад, прикусил губу, и из горла вырвался тот самый, нечленораздельный, разорванный звук, за который не то чтобы стыдно, но лучше бы никто не слышал. Но здесь, в подсобке, было всё равно — они оба знали, зачем пришли, и в этом было что-то отрезвляющее: не нужно играть, не нужно придумывать, не нужно врать.       Когда всё начало подходить к концу — по дыханию, по касаниям, по тому, как Сынмин вдруг стал чуть резче, чуть быстрее, не так сдержаннее, — Минхо уже не думал. Просто стоял, отдавшись, чувствуя, как тяжело в него вбиваются, как с каждым движением по ногам разливается тепло, как будто он распадался изнутри на части, и всё это было так правильно, так честно и так нужно.       Минхо ощутил, как тёплая жидкость разлилась где-то внутри. Через пару секунд и из него стрельнула струя спермы прямо на костюм мужчины. Всё стихло, и Сынмин отступил, он выровнял дыхание, не оборачиваясь. Он лишь закрыл глаза и медленно выдохнул, будто отдал всё, что у него было, а теперь стоял пустой, лёгкий, странно ясный. И только шуба слегка сбилась с плеч Минхо, словно тоже участвовала в этом больше, чем хотелось бы.