Obsessed

      Шторы в переговорке всегда висели как-то неуверенно, будто им с самого начала не повезло — то ли с рукой, что вешала, то ли с окном, что не приняло. Стеклянная дверь запотевала изнутри от старого, неуместно жаркого отопления, и лампа на столе светила жёлтым, больничным светом, отчего белые листы с цифрами в углу казались ненужными, забытыми, как чужие воспоминания, вписанные в дневник задним числом. Кто-то когда-то сбился с графика, но сейчас это уже не имело значения, потому что сбились они — и давно, и не в таблицах.       «Задержаться» стало чем-то вроде привычного ритуала, который никто не проговаривал, но оба исполняли как следует: то один «запускал» процесс с презентацией, то другой «перепроверял» отчёт, в котором и так всё было ясно, и каждый раз — по одиночке, без договорённостей, но всегда оказывались рядом, как будто магнит тянул один металл к другому, не спрашивая разрешения.       Минхо сидел на подоконнике, ноги чуть разведены, руки на коленях, глаза настороженные, но не от страха — от ожидания. А Сынмин стоял напротив, ближе, чем требовала необходимость, нависал чуть сверху, словно перехватывал инициативу даже воздухом, и держал его запястье — не силой, не просьбой, а самим фактом удержания, как будто контакт с кожей был чем-то большим, чем просто касание. Минхо не сопротивлялся — наоборот, рука его чуть потянулась вперёд, искала, просила, надеялась, но всё беззвучно, внутри, под кожей.       Сынмин медленно приблизился, и между их лицами осталась едва ли пара сантиметров, в которых клубилось общее дыхание, тёплое, густое, слишком личное. Его губы коснулись шеи Минхо не с лаской, не с целью поцеловать — скорее как хищник, изучающий, как пахнет жертва перед тем, как она перестанет быть чужой. И в этой тишине, наполненной мельчайшими звуками — вздохами, едва слышными шелестами ткани, — Минхо подался вперёд, уткнулся лбом в его плечо, и пальцы его сжались на боках Сынмина, словно хотел удержать, но не имел сил диктовать.       — Закрой жалюзи, — шепнул он, как будто это был пароль, как будто всё начнётся только тогда, когда за ними исчезнет мир.       Сынмин не пошевелился. Только усмехнулся, губами у самой его скулы, и сказал почти с насмешкой, не меняя ни интонации, ни положения тела:       — Я не хочу от тебя отлипать.       Голос его звучал хрипло, тихо, но в этих словах не было уязвимости — только обладание, только та непоколебимая уверенность, с которой охотник оттягивает момент укуса, потому что всё уже и так под контролем. Минхо тихо рассмеялся, в нём было не только смущение, но и это — позволение, покорность, желание не убирать рук.       Их тела стояли плотно, как будто тяготели друг к другу с силой, которую невозможно объяснить просто биологией — это было не желание, а состояние, напряжённое, горячее, почти невыносимое. Кончики пальцев двигались по талии, по краю рубашки, ткань шуршала, как сухая трава под подошвами, мышцы подёргивались от прикосновений, и каждый вдох казался частью диалога без слов.       — Кто-нибудь может войти, — сказал Минхо, но голос его не дрогнул — не было в нём настоящего страха, только излишняя вежливость перед реальностью.       Сынмин прижал губы к его щеке, почти касаясь уголка рта, и прошептал:       — Тогда пусть обзавидуются.       И именно тогда щёлкнула дверь.       Реакция была мгновенной, словно кто-то ударил по оголённому проводу: Сынмин отступил к стене резко, без суеты, но с такой точностью, будто заранее знал план отступления. Рука его задела степлер, тот упал со стола с коротким металлическим звоном. Минхо соскочил с подоконника, хватая первый попавшийся файл — как щит, как способ защитить себя бумагой.       В дверях стоял менеджер из соседнего отдела — молодой, в очках, с неловкой папкой и лицом, на котором смятение боролось с попыткой сделать вид, что ничего не произошло. Он застыл, как будто сам стал частью мебели, потом резко выдохнул:       — Я… эм… извините. Не знал, что вы… Я только… график. Всё. Я ухожу.       И исчез так же быстро, как появился, оставив за собой тишину, словно пыль после взрыва.       Минуту никто не говорил. Потом Сынмин закрыл глаза, откинул голову к стене, выдохнул с раздражением и коротким смешком:       — Вот дерьмо. Мы трупы.       Минхо залился краской, уши у него вспыхнули ярче, чем лампа на столе, и он тихо прошептал, не совсем уверенно:х       — Думаешь, он понял?       Сынмин повернул к нему голову, посмотрел долгим, тёплым взглядом, в котором было всё — и ирония, и власть, и эта странная, почти пугающая нежность, которую он позволял себе редко.       — Мы стояли лбом к лбу. Ты держал меня, а я тебя нюхал. Как думаешь?       Минхо не выдержал — короткий смешок прорвался сквозь сжатые губы, и в нём было больше признания, чем отмазки. Сынмин подошёл, уже без спешки, и уткнулся лбом в его грудь, ладони положил на талию, будто возвращал себе, восстанавливал контроль, не давал сбежать.       — Ну и плевать, — выдохнул он. — Если уж палиться — то только с тобой.       Минхо обнял его медленно, крепко, и сказал почти на ухо:       — Надо придумать, как теперь выжить в понедельник.       Сынмин в ответ лишь едва слышно усмехнулся.