Obsessed

      Сынмин не думал, что в июне в деревне может быть так душно. Воздух висел, будто прозрачная вата, и даже после заката не торопился становиться легче. Комары не жалили — только жужжали, утомительно и лениво, будто не про кровь, а просто, для фона. Всё вокруг казалось замедленным. И Минхо — тоже.       Он сидел на деревянной ступеньке крыльца, босиком, в свободной майке, с влажными волосами после душа, который он, как оказалось, принимал во дворе, с ковшом. Сынмин тогда отвернулся, но не сразу. А теперь глаза жгло воспоминанием: капли, скользящие по загорелой спине, лёгкие движения ладони по ключицам. Он даже не был уверен, что видел это на самом деле — или уже дорисовал сам.       — Всё ещё молчишь, — заметил Минхо, не глядя. — Тебе у нас неуютно?       — Нет. Просто... всё непривычно. Очень тихо.       Минхо покосился на него с усмешкой. Не насмешкой — нет, скорее с сильным любопытством, будто решил проверить, на сколько слов у Сынмина хватит смелости.       — А у вас, в городе, что? Громко и просто?       — Нет. Но там никто не... смотрит так.       Минхо откинулся на ладони, закинул голову к небу.       — Как?       — Будто ты всё про меня уже знаешь.       Он медленно повернул голову. Уголок рта чуть дёрнулся.       — А ты думаешь, я не знаю?       Сынмин почувствовал, как под рёбрами что-то сжалось. Он попытался отвести взгляд, но не смог. Минхо сидел ближе, чем нужно. Тепло от его колена будто касалось бедра Сынмина, хотя они не соприкасались.       — А ты ничего не хочешь спросить? — голос у него был высокий, мягкий, но в нём слышалась привычка быть уверенным.       — Что, например?       — Например, можно ли. Или стоит ли. Или... вдруг я не такой, как тебе кажется.       Сынмин сглотнул.       — А ты... такой?       — А ты не видишь?       Молчание зависло, будто паутина между ними. Вечер становился гуще. Минхо чуть наклонился вперёд и, не торопясь, провёл пальцем по предплечью Сынмина — едва касаясь, почти не дотрагиваясь, но этого хватило, чтобы сердце сжалось.       — Я не прошу, — сказал он. — И не тороплю. Но ты сам пришёл, и ты смотришь, как будто хочешь, но не знаешь, что делать с этим.       — Я... — Сынмин задыхался чуть чаще обычного. — Я правда не знаю.       Минхо кивнул медленно, понимающе. Подался ближе и, не дожидаясь, взял его ладонь.       — Тогда просто положи сюда.       Он поднёс руку Сынмина к себе — к бокам, к линии талии. Тепло кожи ударило в пальцы, и от этой естественности стало ещё страшнее.       — Вот. Держи без слов, никуда не спеши.       Сынмин будто забыл, как двигаться. Минхо молчал, давая время. Его дыхание было ровным, и это почему-то успокаивало. Или, наоборот, злило. Он мог бы быть нервным, взволнованным, но нет. Минхо сидел, словно точно знал, что произойдёт дальше.       — Почему ты... молчишь? — выдохнул Сынмин.       — Потому что ты сам всё решаешь. Я здесь, я никуда не денусь. Остальное — на тебе.       Он сказал это легко, не давя. Но Сынмин почувствовал: теперь нельзя отступить. Это не вызов, не провокация — просто возможность, чистая и ровная, как тёплая вода. Входи — или оставь.       Сынмин положил вторую руку на талию Минхо. Осторожно. Потом — крепче. Минхо не шелохнулся. Смотрел на него — спокойно, внимательно, будто ждал, когда тот дойдёт до нужного места в себе, и Сынмин дошёл.       Он потянулся осторожно, но настойчиво. Поцеловал его — неловко, чуть сбивчиво, слишком близко к уголку губ. Но Минхо отозвался — мягко, не торопясь, будто подтверждая: да, правильно.       — Вот, — прошептал он, когда Сынмин отстранился. — Уже лучше.       — Я... не знаю, как дальше.       Минхо улыбнулся. Его пальцы обвили запястья Сынмина.       — А ты просто делай, — сказал он. — Не нужно знать, нужно хотеть.       Минхо откинулся на ступеньки медленно, будто укладывался не на дерево, а на что-то живое, способное принять форму его тела. Он вытянул ноги, положил одну руку под голову, а другой провёл по животу, стягивая с себя майку, будто от жары. Глаза не закрывал — просто смотрел в небо, в тёмную, мягкую глубину, где звёзды уже начали зажигаться, редкие, будто растерянные. От него исходило такое тепло, что хотелось лечь рядом, уткнуться лбом в плечо и не двигаться, пока весь этот летний воздух не растворится.       Сынмин сидел рядом, всё ещё чуть сгорбившись, смущённо касаясь талии Минхо, будто цеплялся за остатки привычной скованности. Он не знал, что ему делать с собой — ни с руками, ни с дыханием, которое сбилось так, как будто он бежал. Мыслей не было. Только пульс, только кожа, только Минхо — разложенный перед ним так спокойно, так вызывающе, как будто делал это каждый вечер.       — Дальше сам, — тихо сказал он, не глядя, но как будто прямо в сердце. — Я же сказал, я никуда не уйду.       Сынмин медленно опустился на колени, будто боялся сделать шумно. Ладони у него были прохладные — от волнения, от сдерживания. Он потянулся сначала неуверенно, как будто боялся прикоснуться. Пальцы переместились на живот Минхо, чуть выше пояса. Кожа там была тёплой, упругой, подрагивающей. Минхо не шевелился, только выдохнул — глубоко, коротко. Он принял прикосновение, не комментируя.       Сынмин медленно наклонился и осторожно прислонился губами к его груди — чуть ниже ключицы. Поцелуй был неуверенный, будто проверочный. Минхо выдохнул снова — не громко, но с явным согласием. Тогда Сынмин повторил уже чуть ниже. Потом — к ямке у основания шеи, туда, где бился пульс. Он чувствовал, как тело под ним тёплеет, чуть двигается. Не от нетерпения, а от принятия — спокойного, открытого. Минхо не направлял его, не торопил, только шептал короткие, обволакивающие слова:       — Хорошо… ещё… продолжай.       Руки Сынмина сжались чуть сильнее на боках Минхо. Он поцеловал ещё — вдоль груди, осторожно, почти благоговейно, как будто боялся переборщить. Но Минхо только чуть изогнулся, повернул голову в сторону и прошептал с тихой усмешкой:       — Не нужно быть таким вежливым. Я люблю погрубее, вообще-то.       Сынмин вздрогнул, усмехнулся невольно и, не отрываясь, провёл ладонями вверх, по рёбрам, по плечам. Кожа отзывалась — живая, податливая. Он наклонился ближе, почти лёг сверху, скользя губами по шее, под ухо, где почувствовал чуть солоноватый запах — не парфюма, не мыла, а самого тела. Настоящего, живого тела.       Минхо вытянул руки вдоль ступенек, откинувшись ещё сильнее, будто подставляя себя, будто приглашая полностью. Он тихо сказал:       — Возьми, если хочешь. Только не думай — делай.       Сынмин вдохнул резко. И впервые не подумал — просто сделал. Губы сомкнулись на коже чуть грубее, язык прошёл по выемке ключицы. Пальцы сжали талию, он прижался, нащупывая под рёбрами дыхание, как ритм, как уверенность.       И в этот момент, когда он почти лёг на него, когда их тела соприкоснулись полностью, когда Минхо выгнулся под ним чуть выше, встречая его, — Сынмин впервые почувствовал, что может. Что его здесь ждут. Что его прикосновения не просто терпят — их ждали всё это время, молча, спокойно, уверенно.       Минхо чуть развернул лицо, открыл глаза, посмотрел на него снизу вверх — с тем особым выражением, в котором не было ни тени сомнения.       — Вот, теперь ты чувствуешь.       Сынмин не ответил. Он снова потянулся к губам Минхо — уже не спрашивая. На этот раз поцелуй вышел сильным и настоящим. Минхо ответил сразу, мягко, медленно, глубоко — так, будто всё остальное уже не важно, и этот поцелуй — не первый, а сотый. Сынмин провёл рукой по его груди, вниз, к животу, дальше, и тело под ним откликнулось, не требуя, но поддаваясь — с той самой абсолютной уверенностью: можно, нужно, давай.       Минхо не говорил больше. Он только шептал в перерывах между поцелуями — тихо, у горла:       — Хорошо… не спеши… вот так…       И Сынмин делал. Не как кто-то, кто ведёт, а как тот, кто наконец-то понял, куда двигаться.