Выжить. Любой ценой...

Сознание вернулось тупой болью в виске и ледяной корой дерева за спиной. Руки были резко отведены назад, запястья стянуты грубым, впивающимся в кожу ремнем. Ноги свободны, но обессилены. Воздух пропитался запахами гнили, дыма и свежей крови. Огромный костер пылал метрах в десяти, бросая чудовищные тени на стены полуразрушенного сруба. Перед ним копошился Трехпалый, переворачивая на вертеле куски мяса неясного происхождения. Но главное – Пилозубый. Он стоял прямо перед ней, его маленькие, глубоко посаженные глазки с безумным блеском изучали ее не как добычу, а как кусок. Свежий, теплый, многообещающий. Его взгляд скользил по ее телу – от плеч, обтянутых тонкой тканью порванной блузки, к груди, бедрам, ногам – оценивая объемы, мысленно разделывая. Он протянул свою огромную, грязную, покрытую засохшей кровью и шрамами руку. Не для прикосновения. Для оценки. Грубые пальцы, твердые как камень, впились ей в плечо, сжимая мышцы с жестокой силой. Нереза вскрикнула сквозь стиснутые зубы – боль была огненной. На бледно-оливковой коже мгновенно проступили багровые отпечатки пальцев. Его палец резко ткнул ей в ребра, заставив согнуться и захлебнуться воздухом. Потом – сильный шлепок ладонью по бедру, звонкий, оставивший жгучую красноту. Он ощупывал ее, как мясник тушу – проверяя упругость, толщину жира, качество. Его вывернутая челюсть с торчащими клыками была расслаблена, в шипящем дыхании слышалось лишь холодное любопытство и предвкушение. Нереза выпрямилась, втягивая воздух. Слезы боли выступили на глазах, но она яростно сглотнула их. Подняла подбородок. И устремила на Пилозубого свой взгляд зеленых глаз. Не страх, не мольбу, а ледяную, стальную решимость. Прямо в его безумные глазки. Ее смуглое лицо было бледным, но выражение – непоколебимым. Пилозубый замер. Его палец, собиравшийся снова впиться в плоть, остановился в воздухе. Он наклонил голову, как пес, столкнувшийся с незнакомым звуком. В его глазах мелькнуло чистое, неразбавленное недоумение. Так не должно было быть. Добыча должна была трепетать, кричать, пахнуть страхом. Эта... пахла мылом и... чем-то острым, горьким – волей. И смотрела. Прямо на него. Это нарушало порядок вещей. Раздраженная искра ткнула в его примитивный мозг. Надо было проверить границы этого бесстрашия. Доказать, что оно – иллюзия. Его рука метнулась к поясу. В пальцах блеснуло лезвие обломка ножа – кривое, зазубренное, тусклое. Без предупреждения, без рычания, он ткнул им в ее обнаженное плечо, чуть ниже ключицы. Не глубоко, но достаточно, чтобы лезвие вошло в кожу. Нереза вздрогнула всем телом, губа искривилась в беззвучном крике, но взгляд не дрогнул. Она сжала зубы до хруста, удерживая стон где-то глубоко в горле. Глаза оставались прикованы к его единственному горящему глазу в прорези капюшона. Пилозубый провел лезвием вниз, медленно, с хрустящим звуком разрезая кожу. Полоска длиной в палец, шириной в ноготь. Боль была ослепительной, жгучей. Кровь теплой струйкой побежала по руке, окрашивая рукав. Он оторвал лоскуток кожи, прилипший к лезвию. Поднес к своим деформированным ноздрям, понюхал свежую кровь и плоть. Потом – сунул в рот. Его кривые клыки разжевали кожу с мясом с влажным, чавкающим звуком. Он проглотил, не сводя с нее взгляда, ожидая слома. Ожидая истерики, воплей, запаха паники, который он знал так хорошо. Нереза задыхалась. Капли пота смешивались со слезами на висках. Тело дрожало от шока и боли. Но ее взгляд... Он оставался прямым. Влажным от слез, полным боли, но не сломленным. Она выдержала. Усилием воли, граничащим с безумием, но выдержала. Ее гордость стала ее щитом и мечом в этой немой битве. Пилозубый замер снова. На этот раз дольше. Он вытер окровавленный нож о свою робу, не отрывая глаз от ее лица, от ее груди, поднимавшейся и опускавшейся в частом, прерывистом дыхании. Что-то щелкнуло в глубине его сознания, замутненного болью, голодом и вековой ненавистью. Его взгляд, до этого оценивающий только массу и сочность плоти, сменил фокус. Он уставился на ее грудь. Объемную, пышную, подчеркнутую порванной блузкой и тонкой майкой. Не как на куски мяса. Его глаз скользнул ниже, к ее тазу, к округлости бедер, ясно читаемой даже в джинсах. Его рука, только что причинявшая боль, медленно поднялась. На этот раз не для удара. Грубые пальцы, все еще липкие от ее крови, обхватили одну грудь через ткань майки. Не сжимая, но ощупывая вес, форму, упругость. Его прикосновение было не любовным, а зверино-оценивающим. Как самец проверяет самку на предмет плодовитости. Способно ли это тело выносить? Родить? Его взгляд стал пристальным, анализирующим, лишенным прежней чистой пищевой жадности. В нем появилось что-то новое – интерес хищника к самке. Он наклонился ближе, его дыхание обдало ее шею и плечо. Он вдыхал глубоко, с присвистом. Запах ее пота, страха, крови смешивался с едва уловимыми цветочными нотами духов и чистотой мыла. Этот коктейль был чужд его миру гнили и смерти. И... притягателен. Его рука сползла с груди вниз, ладонь легла плашмя на ее живот, чуть ниже пупка, там, где скрывалась матка. Он надавил, пытаясь почувствовать что-то сквозь плоть и кости, его взгляд был сосредоточен, почти загипнотизирован этим местом. Чрево. Источник жизни. То, что он до сих пор только вырывал и пожирал вместе с остальным мясом. Незнакомое чувство – смутное, темное, желание, не связанное напрямую с голодом, – клубилось в нем. Он убивал и ел девушек. Многих. Их крики были музыкой, их плоть – пищей. Но эта... Эта стояла. Смотрела. Ее тело было сильным, пышным, живым в ином смысле. И ее запах... Он не вызывал отвращения. Он будил что-то древнее, первобытное, дремавшее под слоями мутаций и каннибалистического инстинкта. Влечение самца к самке. Жестокое, примитивное, собственническое, но – влечение. Он резко отдернул руку, словно обжегшись собственным ощущением. Отступил на шаг. Его глаза метались между ее лицом, грудью, животом. В нем боролись привычная ярость, голод и это новое, непонятное, раздражающее чувство. Он плюнул на землю у ее ног, густая слюна смешалась с ее кровью, и резко развернулся, тяжело зашагав к костру, к Трехпалому и к простой, понятной пище на вертеле. Но его спина была напряжена, а взгляд, брошенный через плечо, уже не был взглядом только на мясо. В нем тлел огонь нового, тревожного интереса. Нереза осталась привязанной к дереву, дрожа от боли, холода и осознания нового, гораздо более страшного уровня угрозы. Синяки на плече и бедре горели, рана на плече сочилась кровью. Но в ее ледяном, переполненном болью сознании кристаллизовалась мысль: Он увидел не только мясо. Он увидел женщину. И это... страшнее. Его животное влечение было не спасением, а новой, извращенной ловушкой, куда более опасной, чем проволока на тропе. Ночь тянулась бесконечно. Боль от раны на плече пульсировала синхронно с ударами сердца, холод пробирал до костей. Но хуже физических страданий была тишина. Тишина логова, прерываемая лишь треском костра, чавканьем братьев и их хриплым, животным бормотанием. И взгляд. Тот самый, тяжелый, оценивающий взгляд Пилозубого, который она ловила на себе всякий раз, как осмеливалась поднять глаза. Он сидел у огня, обгладывая кость, но его внимание было приковано к ней. Не как к еде сейчас – как к загадке, которую нужно разгадать. Или сломать. Мысли Нерезы, острые и холодные, как лезвие того же ножа, что резал ее кожу, крутились вокруг одного вывода: выжить. Любой ценой. Ее гордость, ее человечность – это были роскоши для мертвых. Чтобы не стать куском мяса на вертеле Трехпалого, ей нужно было стать чем-то иным для Пилозубого. Чем-то, что пробудило в нем тот странный, звериный интерес. Женщиной. Сосудом. Его самкой. Сама мысль вызывала приступ тошноты, но страх смерти был сильнее.