Выжить. Любой ценой...

Он сомневается, – анализировала она, наблюдая за ним украдкой. Мясо – простое, надежное. Женщина… рискованно. Он не доверяет. Боится предательства, побега, угрозы. Ее шанс был в том, чтобы убедить его, что она – не угроза. Что она примет его. Его правила. Его мир. Но как убедить существо, чей язык – боль и страх? Рассвет застал ее в полудреме, измученную болью и холодом. Первые лучи, пробивающиеся сквозь щели сруба, осветили приближающуюся массивную фигуру. Пилозубый. Он остановился перед ней, заслонив слабый свет. Его вывернутая челюсть была сжата, маленькие глазки прищурены. В них шла внутренняя борьба, видимая даже в его примитивном выражении. Взгляд скользил от ее лица к округлостям груди и бедер, задерживался на ране, потом снова возвращался к лицу. Аппетит (простой, пищевой) боролся с влечением (новым, темным, собственническим) и с подозрением. Он протянул руку, не для ласки. Грубый палец с грязным ногтем ткнул в ее рану. Боль, острая и жгучая, заставила Нерезу вскрикнуть, задрожать. Но она тут же впилась ногтями в ладони, заставляя себя поднять взгляд. Не вызов, не ненависть. Принятие. Она медленно, преодолевая отвращение и страх, наклонила голову, обнажая шею – жест подчинения в мире зверей. Ее глаза смотрели на него снизу вверх, не опускаясь. "Т-твой... выбор..." – прошептала она хрипло, голос едва слышным. "Я... не б-бегу. Не... зло." Пилозубый замер. Его палец все еще давил на рану, но сила нажима чуть ослабла. Он втянул воздух носом, как бы принюхиваясь к ее словам, к ее позе. В его глазах мелькнуло что-то – не понимание слов, но улавливание тона, жеста, запаха решимости, смешанного со страхом, но лишенного лживого сладкого запаха подчинения жертвы. Он резко отдернул палец, оставив на ране свежую каплю крови. Широко оскалился, обнажая ряды кривых клыков. Не угроза. Решение. "Хххррр... Пр-роверка..." – прошипел он, булькая. Его глаз зажегся знакомым, страшным весельем жестокости. Доверие нужно было выковать. Выбить из нее все человеческое. Сделать ее пустой оболочкой, годной только для его воли и его семени. Первым испытанием будет голод. И боль. Медленная, изматывающая, ежедневная. Он отвернулся и что-то хрипло бросил Трехпалому. Младший брат встал, своей плотной, жилистой походкой направился к дальнему углу логова. Вернулся с ведром, полным мутной, зловонной воды, и бросил его на землю перед Нерезой. Брызги ледяной жижи окатили ее ноги. Пилозубый указал пальцем на ведро, потом на нее, потом на землю. Значение было ясно: Пить. Из этого. Как зверь. С земли. Нереза сжала челюсти. Гордость кричала внутри. Но она наклонилась. Ее губы коснулись холодной, вонючей поверхности. Она сделала глоток. Вода была отвратительной на вкус, пахла тиной и ржавчиной. Ее желудок сжался. Но она сделала еще глоток. Подняла глаза на Пилозубого. Он наблюдал, его глаз сузился, словно фиксируя каждый ее жест. День превратился в кошмар наяву. Голод был постоянным, грызущим. Пахнущее жареным мясом логово стало пыткой. Она видела, как братья ели, слышала чавканье, видела блеск жира на их подбородках. Ей ничего не давали. Только вонючую воду из ведра. Слабость начала подкрадываться, смешиваясь с болью. Пытки были методичными. Не для убийства. Для страдания. Утро Пилозубый подходил с тем же обломком ножа. Не резал глубоко. Он царапал. Длинные, неглубокие порезы на предплечьях, на спине (когда Трехпалый грубо разворачивал ее к дереву). Боль была острой, унизительной. Он смотрел, как выступает кровь, как она вздрагивает, но не кричит. Он нюхал кровь, иногда слизывал ее с лезвия – ритуал владения. День Трехпалый, по знаку старшего, приносил связку колючей проволоки или веток крапивы. Пилозубый с силой терл ими по ее обнаженным ногам, по животу, оставляя красные, жгучие полосы, волдыри. Он наблюдал, как ее тело корчится от боли, как слезы сами катятся по щекам, но крика не было. Только сдавленные стоны, которые она глушила, кусая губу до крови. Вечер Иногда просто ожидание. Пилозубый садился напротив, его горящий глаз неотрывно следил за каждым ее движением, за дрожью, за попыткой уснуть. Он мог внезапно вскочить, ударить лапой по голове, не сильно, но оглушающе, или плеснуть ей в лицо ледяной водой из ведра. Проверяя бдительность. Проверяя, не сломалась ли. Каждый раз, после очередной пытки, после демонстрации силы, Нереза заставляла себя поднять взгляд. Не мольбу. Вызов? Нет. Признание. Признание его власти. Его права причинять боль. Она ловила его глаз и медленно, с усилием, кивала. Как бы говоря: Я выдерживаю. Я ваша. Иногда она шептала: "Т-твой..." – голос был хриплым, сломанным, но звучал. И каждый раз Пилозубый замирал на секунду. Его веселье жестокости чуть меркло, сменяясь тем же недоумением, смешанным с растущим интересом. Она не ломалась. Она принимала. Ее тело, сильное, округлое, покрывалось синяками, царапинами, ожогами, но не сдавалось. Запах ее страха был чистым, без ноток лжи или отчаяния жертвы. Он был смешан с потом, кровью и все тем же, едва уловимым, ее запахом – мыла, цветов и упорства. Этот запах сбивал его с толку, притягивал сильнее, чем запах готовящегося мяса. Он еще не верил. Сомнение, подозрение к чужаку, к возможной угрозе, горело в нем ярче, чем влечение. Но искра интереса не гасла. Она тлела. И пытки были не только попыткой сломать. Они были его способом понять. Увидеть предел. Увидеть, станет ли эта чужая, упрямая самка... своей. Или сломается и станет просто мясом. Для Нерезы каждый выдержанный удар, каждая унизительная капля вонючей воды была шагом по канату над пропастью. Шагом к выживанию, ценой собственной души. Пять дней. Пять дней голода, превратившего ее внутренности в узловатый ком боли. Пять дней методичных пыток, оставивших на ее смуглой коже ландшафт из багровых синяков, жгучих полос от крапивы, запекшихся царапин и одного неглубокого, но зловещего пореза на плече. Слабость была ее новой кожей, дрожь – постоянным спутником. Но огонь в орехово-зеленых глазах, хоть и притушенный страданием, не погас. Он горел холодным, расчетливым светом выживания. Она наблюдала. За Пилозубым, за его ритуалами жестокости, за его примитивной, но пугающе целенаправленной логикой. На шестой день, еще до рассвета, в логово втащили новую добычу. Мужчина. Лет сорока, в рваной фланелевой рубахе и рабочих ботинках. Возможно, заблудившийся охотник, или такой же неосторожный путник, как она сама когда-то. Он был без сознания, лицо в крови. Пилозубый взглянул на Нерезу, его единственный видимый глаз сверкнул предвкушением. Показ начинался. Он действовал с ужасающей, почти ритуальной точностью. Обломок ножа – тот самый, что резал ее кожу – вонзился в горло мужчины. Кровь хлынула фонтаном, горячая и алая, забрызгав землю у ног Нерезы. Она не смогла сдержать сдавленного вскрика, отпрянув насколько позволяли путы. Пилозубый лишь хрипло хмыкнул, его деформированная челюсть растянулась в подобие улыбки. Он начал свежевать тушу. Не как мясник для рынка, а как дикарь, рвущий плоть. Кожа снималась лохмотьями, обнажая влажное, розовое мясо и желтоватый жир. Хруст ребер, когда он вскрывал грудную клетку, был громким, чудовищным в предрассветной тишине. Запах свежей крови, внутренностей и смерти заполнил все пространство, смешавшись с дымом тлеющего костра. Нерезу рвало. Пусто, судорожно, желчью и вонючей водой. Слезы текли ручьями, смешиваясь с грязью на лице. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться, но Пилозубый рыкнул – приказ смотреть. Она заставила себя открыть глаза, глотая рвотные спазмы. Он вырвал большой, окровавленный кусок мяса с бедра, жирный, с прожилками. Поднес к своим кривым клыкам, откусил, чавкая, смакуя. Кровь и слюна стекали по его подбородку. Его горящий взгляд был прикован к ней. Потом он оторвал еще один кусок. Меньше. Все еще окровавленный. Сделал шаг к ней. Протянул окровавленную руку, кусок мяса торчал между грязных пальцев. Шипящее дыхание стало громче. Значение было ясно: Ешь. Сейчас.