Выжить. Любой ценой...

Голод. Древний, всепоглощающий, звериный инстинкт, заглушаемый пять дней лишь ледяной волей, взвыл внутри нее. Он бился о стенки желудка, сводил челюсти судорогой. Отвращение поднималось новой волной тошноты. Это человек. Это плоть. Как я... Но взгляд Пилозубого не оставлял выбора. Это была не просьба. Это был приговор. Ешь – и докажи, что ты больше не одна из них. Не человек. Или умри здесь и сейчас, став следующим куском на вертеле. Она задрожала всем телом. Глаза, полные ужаса и слез, встретились с его горящим оком. Гордость? Человечность? Они были прахом перед лицом этой первобытной необходимости. Выжить. Любой ценой. Ее рука, слабая, дрожащая, поднялась. Пальцы коснулись липкой, теплой плоти. Отвращение заставило ее сжаться внутри. Но голод... голод был сильнее. Она вырвала кусок из его руки. Закрыла глаза. И сунула в рот. Текстура была ужасной. Теплая, волокнистая, с привкусом железа и чего-то неописуемо чужого. Жир прилипал к небу. Ее желудок взбунтовался, пытаясь вытолкнуть кощунство. Она сжала зубы, заставив себя жевать. Глотать. Слезы текли по ее грязным щекам, но она жевала. Открыла глаза. Смотрела прямо на Пилозубого, пока последний кусок не соскользнул в глотку. На его лице мелькнуло что-то – не доброта, а удовлетворение дрессировщика. Первый барьер пал. Но не последний. Его глаза скользнули к лицу мертвеца, к пустой, кровавой впадине, где был глаз. Его пальцы, быстрые и точные, как у хищной птицы, впились в мягкие ткани. Раздался мокрый, отвратительный звук. Он вырвал глазное яблоко, все еще влажное, с обрывками нервов. Поднес его к свету – мутный шар, залитый кровью. Затем протянул Нерезе. На этот раз без угрозы в позе, но с ожиданием. Это был новый уровень падения. Символ. Поедание души, видения, самого света. Стань абсолютно пустой. Стань моей. Тихий стон вырвался из ее груди. Тошнота захлестнула с новой силой. Ее тело сотрясали спазмы. Нет. Нет, я не могу... Но его взгляд был непреклонен. Безмолвный Трехпалый замер у костра, наблюдая. Одноглазый, появившийся из тени сруба, стоял монолитом, его единственный глаз тоже был прикован к ней. Весь их извращенный мир замер в ожидании. Нереза взглянула на кровавый шар в его руке. Потом – в его горящий, безумный глаз. В нем не было жалости. Только азарт экспериментатора и холодная уверенность в своей власти. Любой ценой. Ее пальцы, ледяные и влажные, снова дрогнули. Она взяла глаз. Он был скользким, упругим. Она поднесла его ко рту. Запах крови и чего-то органически чуждого ударил в ноздри. Она втянула воздух, зажмурилась... и откусила. Хруст хрусталика был оглушительным в ее черепе. Вкус – неописуемо мерзким, соленым, железистым. Желтоватая жидкость брызнула на губы. Она жевала, подавляя рвотные позывы, заставляя глотать кусок за куском. Слезы лились рекой, но она жевала, глядя сквозь пелену влаги на Пилозубого. Видишь? Я ем твой ужас. Я глотаю глазницу мертвеца. Я – твоя. Когда во рту не осталось ничего, кроме привкуса кошмара, она опустила руку. Ее тело била мелкая дрожь, как в лихорадке. В глазах стоял немой ужас и пустота – выжженная пустота человека, переступившего последнюю черту. Пилозубый издал низкое, довольное кряхтение. Он кивнул, почти одобрительно. Но в его взгляде не было тепла. Было лишь временное удовлетворение. Испытание было пройдено, но не завершено. Он повернулся и ушел к костру, бросив на ходу что-то Трехпалому. На следующий день солнце встало над ледяным безмолвием внутри нее. Пять дней голода и пыток, акт каннибализма – все это оставило глубокие трещины в ее душе, но что-то еще теплилось. До этого момента. Пилозубый подошел к ней на рассвете. В его обычной звериной ярости появилась новая, пугающая нота – холодный расчет. Он молча развязал ремень, сковывавший ее запястья. Нереза рухнула на землю, едва не потеряв сознание от слабости. Он не стал ее поднимать. Вместо этого швырнул к ее ногам сверток из грубой ткани. "М-мойся," – прошипел он, указывая головой в сторону леса, где журчал ручей. – "О-одевайся." Дрожащими руками она развернула сверток. Внутри лежала чистая (относительно), но явно ношеная фланелевая рубашка и прочные рабочие брюки. Запах... знакомый мужской запах пота и леса, смешанный с едва уловимым, но невыносимым для нее теперь запахом крови. Одежда того мужчины. Того, чью плоть он заставил ее съесть. Ее желудок сжался в спазме, но рвать было уже нечем. Она поползла к ручью. Ледяная вода обожгла кожу, но она мылась механически, смывая грязь, кровь и слезы, но не чувство осквернения. Надела рубашку и брюки. Ткань была грубой, пахла чужим ужасом, но это была одежда. Связь с тем миром, который теперь казался недостижимой сказкой. Она вернулась, шатаясь, к ожидавшему Пилозубому. Он окинул ее взглядом. Чистая одежда скрывала синяки, делала ее чуть менее похожей на жертву из его логова. Но в его глазах не было одобрения. Была деловая жестокость. Он протянул ей предмет. Не оружие из его арсенала. Старый, но острый охотничий нож в кожаных ножнах. Похожий на те, что могли носить местные. Он ткнул пальцем в сторону, откуда едва доносился шум машин – в сторону Глубокого Оврага. "И-иди..." – его голос был тише обычного, но от этого страшнее. – "У-убей... П-принеси... Голову." Он сделал паузу, его глаза впились в нее, ловя малейшую реакцию. "И-иначе..." – он оскалился, клыки блеснули в утреннем свете. – "Я... найду. У-убью тебя. И... возьму детей. М-маленьких. Т-твоих." Он отчетливо выдохнул последнее слово, его шипение было ледяным. "В-всех. И-их мясо... с-сладкое." Дети. Те самые ребятишки с пыльного школьного двора, чьи доверчивые глаза смотрели на нее, "мисс Нерезу". Чьи смех и шалости были последними островками света в ее погружающемся во тьму мире. Томми с веснушками, крошка Эмма с косичками... Ее дети. Образы их лиц вспыхнули перед ней с мучительной яркостью. Внутри Нерезы что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно. Весь ее ледяной расчет, ее гордость, ее отчаянная воля к выживанию – все рассыпалось в прах перед этой угрозой. Не ее смерти – она уже почти смирилась с этой мыслью. Смерти них. Невинных. Из-за нее. По ее вине. Волна абсолютной безысходности накрыла ее с головой. Мир поплыл, звуки стали глухими. Она услышала странный, сдавленный звук – это был ее собственный стон, переходящий в истерический, беззвучный хохот. Слезы хлынули потоками, но это были не слезы боли или страха. Это были слезы краха. Крушения всего, что делало ее человеком. Ее руки бессознательно сжали ножны, костяшки побелели. Она подняла на Пилозубого взгляд. Зеленые глаза, всегда такие живые, умные, полные скрытой силы, теперь были пусты. Как два мутных стекла. В них не осталось ни вызова, ни надежды, ни даже страха. Только ледяная, бездонная пустота и отражение его собственных, безумных очей. "Д-да..." – выдохнула она, голос был чужим, плоским, как скрип ржавой двери. Никаких вопросов. Никаких попыток договориться. Просто констатация капитуляции. – "Я... у-убью. П-принесу... голову."