Белая псина

Глава 3

"Поцелуй"

      Боль заставила Бардроя поднять тяжёлые веки и задержать взгляд на ненавистном потолке, похожем на потолок деревенского гаража. Он поморщился и с трудом повернулся на другой бок. Руки слишком ныли. Заслужить обезболивающее он пока ещё не успел.              – Сегодня холоднее, чем обычно, – Себастьян присел рядом с пленником и ласково потрепал по голове, – Мой мальчик не замёрз ночью? Твоё одеяло такое тонкое... Его следует заменить, да? Или я просто... – Он прижался к подрагивающему запястью, оставляя на нём дорожки влажных поцелуев. Бард видел – они настолько жадные, что вот вот стянут с него кожу, – Снова лечь с тобой, котёнок?       Все в этом месте уже заебало.       На стене висит календарь. Одна страница. Она бесит, её очень хочется оторвать и бросить на пол, но Бард знает, что это запрещено. Он допустил ошибку, когда не подумал о счёте дней. Для него настало вечное десятое июля, хотя кости потихоньку срастались. Этот факт пугал, потому что мог значить ужасное: прошло, минимум, два месяца с того злополучного дня. Бард почти каждую секунду спал, терпел поцелуи, порку, купался, ел... Он едва ли запомнил минувшее.              В этой комнате мерцала тусклая лампочка. Из-за отсутствия окна или хотя бы небольшой щели на стене, которая могла бы пропускать свет, искусственное солнце было единственным его источником. Плитка на полу привычно сияла.       Бард знал, побег – выход. Единственный возможный и логичный. Себастьян не думал отпускать его и не выводил на улицу. Они ни разу не говорили о положении места, потому что эта тема абсолютно выводила начальника из себя. Рабочий не спешил дерзить влюблённому психу – это грозило переломами, кровопотерей, сотрясением и, в конце концов, смертью. Вид этого придурка давно поселил в душе пленника тревогу и бешенный страх.       – В прошлый раз ты почти не поел. А ведь это твой любимый салатик. Тебе не нравится тарелка? Хочешь, я заменю её? Я думал, ты любишь зелёный цвет.       – Л-люблю, – соврал Бард, – Извините, я не голоден... Мне... Мне почти некуда девать энергию. Я ведь только лежу и ем, и ем, и лежу... И лежу... И ем...              Себастьян нахмурился:       – Что ты предлагаешь, сладенький?       – Я думал... Может быть, мой дорогой х-хозяин выйдет со мной на прогулку? П-просто подышать свежим воздухом...       – Интересное предложение... – с напускной задумчивостью произнёс Миахэлис, – Но как мне быть? Ведь ты не самый послушный.       – Я б-буду! Буду!       Бард попытался сесть, губы его прижались к острым ключицам, выглядывающим из-под простой футболки похитителя, – Я буду... Я правда буду... Пожалуйста, мой анг-нел...

Это его шанс. Это шанс.

      Может быть, уговорив этого психа на первую прогулку, удастся сделать их регулярными? Да Бард всё стерпит, лишь бы узнать, какое на улице время года, где он и есть ли пути отступления!       – Пожалуйста... Пожалуйста, мой свет, – Мужчина застыл в паре сантиметрах от лица Михаэлиса, тот довольно улыбнулся и с аккуратной лёгкостью опрокинул Барда в постель.       – Если ты так просишь... Как отказать моей детке?       Ладонь легла на пах, и рабочий заскулил. Хотя, впрочем, он уже умело маскировал звуки ужаса стонами.       – Хозяин, я ещё... Я не купался и не ходил в туалет...       Начальник фыркнул. Он знал, к чему клонят такие замечания, но отрицать нужду было бы глупо.       Горшок, купание, зубки, расчёска.       Бард – его персональная кукла. Эту куклу не жалко сломать, не жалко разобрать на руки и ноги. Эту куклу можно обнимать ночью, можно наказывать за непослушание, и она, в отличие от обычного пластика, способна усвоить урок. Хотя способность, конечно, не всегда гарантирует усвоение. В конце концов, сколько раз пришлось вдолбить в глупую головушку правила о матах и попытках поднять на хозяина руку? Бард – глупая кукла. Только его глупая кукла.       Себастьян развёл дрожащие от очередного наркотика ноги в стороны. Привязав их к кровати, он с невозможной нежностью коснулся поцелуем каждого бедра. Бард закусил губу. В первый раз, когда хозяин так сделал, ему прилетело в челюсть. В ответ на это на ягодицах ещё ныли следы паяльника. Повешанную в углу комнаты плеть с того дня больше не уносили. "Воспитательная беседа" получилась более чем увлекательной. Повторять её было бы самоубийством, но Бард едва держался, чтобы не сделать это.       – Хозяин... Я с-снова хочу в туалет, извините...       – Тем не менее, ты был на горшке десять минут назад.       – Я в-выпил воды, теперь и...       – Прекрати говорить ерунду, – Себастьян не желал отвлекаться от своего занятия. Со внутренней стороны бёдер уже кровоточили неглубокие укусы. Ощутив их, Бард вздрогнул.       – Аа... Х-хозяин, прошу вас...       – О чём?       – Хозяин...       Бард сам не знает, чего просит. Не знает, почему страшно, как если бы раньше мучитель этого не проворачивал...       – Поцелуйте меня, Хозяин.       Себастьян смеётся:       – Трус. Мой маленький трусишка. Боже мой, до чего же ты милый... И снова на этих глазах слёзы. Так бы и выпил каждую.       Поцелуй обжигает ротовую полость. Рабочий ощущает длинный мясистый язык уже почти у самого горла, это приводит в ужас, заставляет задуматься о реальности таких размеров и реальности вообще всего происходящего. Себастьян сдавливает его глотку. Лёгкие сжимаются в крошечную коробочку. Хочется срочно сомкнуть зубы и столкнуть идиота на пол, но это страшнее смерти.       Наконец, когда лапы отпускают, пленнику позволяют сделать короткий вдох, чтобы процедура повторилась. Слёзы заливают подушку. Теперь ни один каннибал не согласится попробовать тушку рабочего – кто-то явно переборщил со специями.              Перед глазами темно. Язык сытой змеёй выползает изо рта, размазывая слюни по губам и подбородку. Всё лицо Барда блестит от влаги и проступившего от паники пота.       – Мой зайчик хочет ещё один поцелуй или я могу приступать?              Пленник не знает, как отвечать. Он не может... Во рту металлический привкус крови смешивается с горьким узлом, текущим по носоглотке. Себастьян снова приближается.       – Я задал тебе вопрос.       – Т-там... Да... Снизу... – хрипит рабочий, стараясь не сорваться на попытку удара. Вот он – Миахэлис –близко. Бей – не хочу! Бей! Бей прямо сейчас, чтобы выбить из него ухмылку.

Но Бард едва ли способен хотя бы попасть в цель.

      Язык прошёлся по солёным вискам, слизывая блестящие линии, мазнул щёки.       – Ты снова плачешь, мой котёнок.       Поцелуи спускаются вниз по изувеченной груди, касаются множественных засосов и ссадин. Старые укусы покрываются новыми. Бард хрипит и стонет, но уже не пытается сопротивляться.       Когда Себастьян берёт его снизу, подушка почти хлюпает – слюны и слёз на ней больше, чем вообще может быть в человеке. Бард отводит глаза, они закатываются. Новая порция наркотика затуманивает рассудок. Ему хочется свести бёдра вместе. От одной мысли о том, какая картина открывается хозяину становилось тошно.

СТЫД.

СТЫД.

СТЫД.

      Пленника дёргает из стороны в сторону, он чувствует, как крутится центрифуга и словно со стороны наблюдает, как зеленеет заплаканное лицо.       Себастьян пытается быть нежным: двигается медленно, часто замирает, чтобы подготовить, гладит. От остановок хуже. Барду хуже.       – Хозяин, х-хв...       Ему не дают закончить. Рот грубо затыкают новым поцелуем. Рабочего душат, бьют по щекам, он давится. Мимо несутся корабли и машины, летают самолёты, жужжат мухи. Мутный взгляд обращается к потолку. По нему ползают лемуры и бегемоты. Бегемоты не ходят по потолку, они ведь вкрапинку... Ну и похуй. Бард глухо смеётся и срывается на крики. Его не услышат.

Бе ге мо ты

Ки ты

      Кит садится за его стол, но ломает табуретку. Это была любимая табуретка Барда!       – Кит сломал мою табуретку, – хнычет он, на что Себастьян мягко улыбается и сцеловывает с век новые слезинки. О зубы рабочего бьётся горло бутылки с водой. Он вот-вот захлебнётся, но гнев на кита пересиливает желание смерти.              – Мы же не хотим, чтобы у тебя случилось обезвоживание?              Пленник булькнул что-то в ответ, но и машины, и самолёты, и каждый бегемот слился в единую кашу. Мужчина зажмурился, проскулив от боли. Снизу всё пульсировало и молило о пощаде куда больше, чем Бард мог себе позволить.       – ...М-мне холодно.

И темно. Очень темно.

***

      Бард свернулся в комок на свежей и пахнущей порошком постели. Затылок обжигали влажные поцелуи.       – Тшш... Проснулся?       Голос Себастьяна доносится до него сквозь пелену звенящей во всём теле боли. Он уже знает, чья рука гладит живот и ноющую поясницу.       – Идй нахуй, – шипит рабочий сквозь зубы и удивляется своему голосу: тихому, сорванному и сиплому. Он понимает, что произнёс до того, как это вырвалось наружу. Благо, скрытая шуршанием простыней фраза осталась неуслышанной.       – Я уже все помазал, – ласково заметил начальник, – скоро пройдёт. Солнышко, тебе дать воды? Ты был таким хорошим мальчиком... Думаю, сегодня ещё поваляемся, а завтра сходим погулять. Ты ещё хочешь?       Бард коротко кивнул и снова попытался срастись с подушкой. Сейчас он был даже рад отсутствию в комнате зеркал. Вид собственных опухших глаз с лопнувшими капиллярами вполне мог стать причиной новой истерики. Думать о том, как он выглядит ниже, не хотелось. Совсем.       – Х-хозяин... А разве... М-меня не ищут?              Пленник боялся, что вопрос разозлит хозяина, но он, кажется, показался Михаэлису вполне логичным.       – Хм... Ты помнишь, когда я дарил тебе машину?       Бард поёжился.       – Да.       – Никто в здравом уме не будет искать мёртвого.       – А я... М-мёртв?       Пленник старался говорить как можно громче, но Михаэлису всё равно приходилось прислушиваться.       – Для них – да. Ты разбился на машине, когда сел пьяным за руль в ночь с десятого на одиннадцатое июля. Твои коллеги едва смогли опознать труп – лицо перерезало, глаза вытекли, рот порвался...       –...В-вы врёте, – неожиданно твёрдо отозвался "мертвец", – Эт-того не может быть.              Бард повернулся, чтобы взглянуть в чужое лицо и найти на нём тени лжи. Теперь его не могла остановить даже боль. Но Себастьян равнодушно пожал плечами.       – Можешь не верить, но... Хах, я только сегодня хотел рассказать, что ты попал в газету, – Михаэлис поднял с прикроватной тумбочки фрагмент новостей и придержал над лицом рабочего. Фотография. Без текста написанного кем-то некролога или хотя бы дат. Просто "авария на въезде в частный сектор". Просто...       – К-как?..       – А это имеет значение?       Бард подскочил. Он ещё с трудом шевелил руками, попытался схватить похотителя за горло, но соскользнул и сполз вниз.       – Ах ты псина... – покачал головой Себастьян, – Паршивая сучка...       – Нет, нет, нет, – Рабочий закрыл лицо руками. Он не хотел верить в новости о собственной смерти, он сошёл с ума, этого нет, ничего этого нет! Он жив, он напился, но завтра пойдёт на работу, будет пить чай в перерывах и ждать товарищей у столовки. Он просто напился! И никто не опознал его труп! Нет трупа! Нет! Нет! Нет!       Бард закусил подушку, бешенно хохоча и срываясь на рыдания, пока плеть, рассекая воздух, опускалась на ягодицы и спину.       – Сколько! Раз! Я тебе! Говорил! Сколько?! – Выделяя каждое слово, Михаэлис снова и снова заносил руку для ударов. Он злился. Ноздри его раздувались и снова втягивались, глаза опасно чернели, – Мразь ты туполобая! Пойми уже своей башкой, что ты не имеешь права даже думать о таком, не то что делать!       Десять минут. Двадцать минут. Полчаса. Час.       Мысли, наконец, ушли на второй план, и Бард начал осознавать, что натворил. Осознавать, что всё, пережитое им до пробуждения, теперь уйдёт вникуда.       – Я п-пы... П-пытался... Я... Я обнять... Обнять... – соврал он, обнимая кровавую простынь, – Сп-пасибо, что з-забрали м-меня... оттуда... Я... Сп-паси...       В последний раз полоснув по каше из мяса, плеть отлетела в сторону. Бард едва не обомлел, когда палач прижал его к груди.       – Ты и сам знаешь, как это выглядело. Будь осторожнее и говори сразу.       Пленник на секунду завис. Вся боль осознания накрыла его с головой. Стало кристаллически поебать, кто с ним рядом – он уколол носом чужие рёбра и разрыдался, словно ему не тридцать два, а только шесть. И Себастьян не мучитель, а единственный лучший друг.