Мермония

"Одна ложь неизбежно порождает другую. В итоге череды бесчисленных обманов человек неизбежно предстаёт перед ликом «правосудия». Невежде это может показаться фарсом. Но если вернуться к самому началу, то лжецу станет ясно, что первой жертвой его обмана был он сам." Воздух в покоях сгустился, словно наполнившись невидимой водой. Фурина почувствовала знакомое давящее присутствие, но на этот раз оно было иным – не просто холодным, а почти осязаемо довольным. - Хочешь увидеть правду, моя дорогая? – голос Фокалорс звучал с едва скрываемым предвкушением. - Хочешь понять, что случится, если ты сломаешься раньше времени? Зеркало перед Фуриной потемнело, его поверхность заволокло чем-то похожим на подводную муть. И вдруг в этой мути начали проступать образы – жестокие, неумолимые, пророческие. Фонтейн тонул. Буквально. Воды Первозданного моря заливали улицы, дворцы, дома. Люди барахтались в мутных потоках, их крики глушила вода, заполняющая лёгкие. Дети цеплялись за обломки мебели, старики молились богам, которые их предали. Опера Эпиклез превратилась в гигантский аквариум, где между рядами кресел медленно качались трупы в праздничных нарядах. А над всем этим кошмаром, на самой вершине затопленного Пале Мермония, возвышался трон Гидро Архонта. И на нём сидела Фурина. Но не та Фурина, что дрожала сейчас перед зеркалом. Это была Фурина будущего – сломленная, опустошённая, с глазами, в которых не осталось ни капли разума. Руки свисали, шляпа съехала набок, роскошные одежды промокли насквозь. А из глаз лилось нечто, что нельзя было назвать слёзами – не вода, что-то другое, суть отчаяния, густые капли горя, которые падали в бескрайнее море трупов внизу. Она плакала. Плакала над своей мёртвой нацией, над своим провалом, над пятьюстами годами обмана, которые привели к этому. Плакала, и в этом плаче была безысходность, агония, что даже через видение Фурина почувствовала, как что-то рвётся в её груди. Прекрасно, не так ли? – голос Фокалорс был полон нездорового восхищения. - Смотри, как изящно ты страдаешь! Каждая твоя слеза – удовольствие для меня. А эти глаза... о, эти безумные глаза! В них столько боли, что Мне становится почти жаль тебя. Почти. Видение стало ещё ярче. Фурина могла различить лица утопленников, слышать последние булькающие вздохи, ощущать солёный привкус слёз – своих собственных, будущих слёз. И над всем этим ужасом царил голос Фокалорс, сладострастно смакующий каждую деталь. - Ты думала, что Я создала тебя из сострадания? – смех богини был противен для Фурины. - О нет, моя глупая кукла. Я создала тебя, потому что твоя агония прекрасна. Каждая бессонная ночь, каждый сдержанный крик, каждая капля крови, которую ты проглатываешь вместе с гордостью – всё это питает Меня. Фурина пыталась отвернуться, закрыть глаза, но видения следовали за ней. Она видела себя на троне снова и снова – плачущую, безумную, разбитую. И каждый раз голос Фокалорс становился всё довольнее, всё более похожим на мурчание сытой хищницы. А знаешь, что самое восхитительное? – продолжала Фокалорс. - То, что даже сейчас, видя это пророчество, ты всё равно будешь играть свою роль. Не из благородства, нет. Из страха. Из ужаса перед этими видениями. Ты будешь страдать ради Меня не потому, что ты героиня, а потому, что ты трусиха. И это... это просто восхитительно. Видения начали тускнеть, но эхо того безумного плача всё ещё звенело в ушах Фурины. А в зеркале она увидела своё отражение – бледное, потрясённое, с расширенными от ужаса глазами. И поняла, что Фокалорс права. Она будет играть. Не по выбору, а по принуждению. Не из любви к Фонтейну, а из страха перед этим кошмарным будущим. Прекрасно, – прошептала Фокалорс, и в её голосе слышалось удовлетворение. Теперь ты понимаешь. Теперь ты знаешь, почему Я так наслаждаюсь каждым твоим вздохом. Продолжай страдать, моя дорогая Фурина. Для Меня. Для своего истинного предназначения.