Мермония

Третий век её службы подходил к концу. Или это был четвёртый? Фурина уже сбилась со счёта. Дни сливались в одну бесконечную, серую ленту, где менялись только лица обвиняемых в Опере Эпиклез да фасоны платьев, которые ей подбирали слуги. Смех, слёзы, гнев, милосердие – всё это было отточенными движениями души, заученными репликами в пьесе, которой не было конца. Сегодняшний приём во дворце был особенно утомителен. Пустые комплименты, льстивые улыбки, за которыми скрывались просьбы или любопытство. Она отвечала, улыбалась, даже позволила себе пару остроумных замечаний, вызвавших оживление. Маска сидела идеально. Но под ней… Под ней была пустота, холодная и гулкая, как заброшенный храм. Вернувшись в свои покои, Фурина долго стояла у окна, глядя на равнодушные звёзды. Бессмертие. Когда-то это слово, возможно, звучало бы для кого-то как дар. Для неё оно стало проклятием. Люди рождались, любили, страдали, умирали – их жизни были конечны, а потому драгоценны. Её же жизнь растянулась в бесконечность, лишённую смысла, кроме одного – этой роли, этой лжи. — Госпожа Фокалорс… Вы слышите меня? Хотя, какой смысл спрашивать. Вы всегда слышите. Скажите, это… это когда-нибудь закончится? Эта… вечность. Она давит. Она высасывает всё до капли. Что останется от меня, когда придёт финал, о котором вы так туманно говорите? Пыль? Или просто… сломанная кукла, которую выбросят за ненадобностью? Тишина. Такая же глубокая, как её отчаяние. Она и не ждала ответа. За все эти столетия Фокалорс заговаривала с ней лишь несколько раз, и всегда это были либо приказы, либо холодные, отстранённые напоминания о «плане». Ни грамма сочувствия. Ни намёка на понимание. — Я вижу, как они живут… люди. Их короткие жизни полны страстей, радостей, горя. А я… я застыла. Я – вечный статист на фоне их меняющихся судеб. Я играю в богиню, но чувствую себя… тенью. Даже не тенью, а отражением в мутной воде. Ненастоящей. Зачем всё это, Госпожа? Неужели не было другого пути? Неужели моя… агония – единственная цена спасения Фонтейна? Она прижала ладони к холодному стеклу. Хотелось закричать, разбить это окно, вырваться из этой золотой клетки. Но силы были только на то, чтобы едва заметно дрожать. Её любовь к Фокалорс, та давняя, почти детская преданность созданию к своему творцу, давно уже смешалась с горечью, обидой и этим всепоглощающим отчаянием. Любовь к луне, которая никогда не согреет. Потому что луна не солнце. — Твои чувства не имеют значения. Только цель. Исполняй свой долг. Слабость недопустима. Всего несколько слов. Но они обрушили на Фурину всю тяжесть её положения. Её экзистенциальный кризис, её вековая боль – всё это было лишь «слабостью» в глазах её богини. Помехой. — Да… Госпожа. Как всегда. Мой долг… Она отвернулась от окна. Маска равнодушия и лёгкой усталости медленно вернулась на её лицо. Впереди был ещё один день. Ещё один акт этой бесконечной пьесы. И она будет играть. Потому что даже её отчаяние, её внутренняя смерть были частью этого великого, жестокого замысла. Она была узницей вечности, и единственным зрителем, чьё мнение имело значение, была её безжалостная создательница. И эта мысль была страшнее любого кошмара.