Королевский запрет

Следующие несколько недель выстроились в жесткий, почти механический ритм. Каждое утро Натаниэля приводили из камеры в тренировочный зал. Каждый вечер его уводили обратно. Дни были заполнены звуками деревянных мечей, отрывистыми командами Натаниэля и тяжелым дыханием Эндрю, который впервые за долгое время заставлял свое тело работать на пределе, а не просто исполнять заученные пазл. Натаниэль был безжалостным учителем. Он не признавал титулов в этих стенах. «Ваше Высочество» звучало из его уст как насмешка, когда Эндрю ошибался. А ошибался он часто. Его мышление было мышлением полководца — сила, давление, доминирование. Лэрианский стиль был ему антиподом — это был танец тени, философия использования силы врага против него самого. — Ты слишком много думаешь, — как-то раз бросил Натаниэль, когда Эндрю с раздражением отбросил деревянный меч после очередной неудачи. — Твое тело знает, как бить. Заставь его научиться уворачиваться. Рефлекс должен быть быстрее мысли. Он подошел вплотную, игнорируя напрягшуюся стражу у двери — Рико всегда присутствовал на тренировках, его взгляд, словно раскаленный штырь, впивался в спину Натаниэля. — Смотри, — Натаниэль легко тронул пальцем запястье Эндрю. — Ты напрягаешь руку перед ударом. Это микроскопическая задержка, но ее достаточно. Расслабься. Позволь клинку быть продолжением руки, а не дубиной в кулаке. Эндрю молчал, его лицо было каменной маской, но глаза горели. Он ненавидел эти унижения. И в то же время он жаждал этого знания, этой недостижимой для других легкости. Он видел, как Натаниэль движется — не как воин, а как вода, обтекающая камни. Параллельно с тренировками шла другая, невидимая война. Натаниэль использовал каждую секунду пути из камеры и обратно, чтобы изучать замок. Он запоминал повороты, количество ступеней на лестницах, расположение постов охраны, расписание смены караула. Он заметил, что в восточном крыле, куда их однажды увели из-за проливного дождя, решетки на окнах были старые, с рыжими подтеками ржавчины. Он также изучал людей. Рико был его тюремщиком, но его ненависть была предсказуемой, а значит, управляемой. Стража боялась Эндрю и презирала его, Натаниэля, но в их презрении сквозила тень суеверного страха перед «сыном Веснински». Старый слуга, приносивший еду, оказался глуховат и никогда не смотрел ему в глаза — идеальный источник информации он не представлял. Но главной его задачей был Эндрю. Король оставался загадкой. Он мог холодно и методично отрабатывать одно движение часами, а мог внезапно взорваться от ярости из-за пустяка. Он задавал странные вопросы не о технике, а о Левиоре. О его обычаях. О том, почему лэрианцы так яростно защищают свою землю. — Это не земля, — как-то сквозь зубы бросил Натаниэль, отряхиваясь после того, как Эндрю все же сумел достать его скользящим ударом. — Это дом. Вы, короли, воюете за земли. Мы защищаем порог. Эндрю замер, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. В тот день он дрался с удвоенной яростью. Однажды, ближе к вечеру, когда солнце уже косыми лучами падало в окно залы, Натаниэль позволил себе рискнуть. Эндрю, взмыленный и уставший, опустил меч. — Достаточно на сегодня, — произнес он, подходя к столу с кувшином воды. Рико, как тень, последовал за ним. Натаниэль остался в центре залы, глядя на их спины. И тихо, почти невзначай, сказал на лэрианском: — Тот слуга, что носит дрова в восточное крыло. Он хромает на левую ногу. Ему тяжело. Эндрю замер с кубком в руке. Рико резко обернулся, его лицо исказилось от гнева. — Ты что-то сказал, дикарка? — прошипел он. — Ничего важного, — тут же ответил Натаниэль, опуская глаза с видом покорной служанки. — Просто заметка о дисбалансе. В движении. Как в бою. Но он видел. Видел, как спина Эндрю напряглась. Король все понял. Он понял, что Натаниэль не просто сидит в своей камере. Он наблюдает. Он запоминает. Он видит слабых и уязвимых. И это знание было опаснее любого удара мечом. Эндрю медленно повернулся. Его взгляд был тяжелым и неотрывным. В нем не было гнева. Была переоценка. — Уведи его, — коротко бросил он Рико. В тот вечер, когда Натаниэля запирали в камере, Рико не ушел сразу. Он постоял у двери, и его голос донесся сквозь железо, тихий и обжигающе-опасный: — Играешь в опасные игры, дикарка. Ты думаешь, он твой ученик? Ты для него — диковинный зверь. И когда ему надоест смотреть, как ты прыгаешь, клетку выставят на потеху всей столице. Или просто прикажут перерезать глотку. Натаниэль не ответил. Он сидел в темноте, прислонившись к стене, и на его лице вновь появлялось то самое холодное, решительное подобие улыбки. «Нет, Рико, — думал он, глядя в потолок. — Я не зверь в клетке. Я — клинок, который ты сам вручил своему королю. И однажды этот клинок развернется против вас всех». Он закрыл глаза, мысленно повторяя карту замка, что начал выстраивать в голове. Окна в восточном крыле. Хромой слуга. Расписание смены караула у его камеры. Каждый день, каждая тренировка делали эту карту четче. И он чувствовал — до дня, когда он применит ее на практике, оставалось все меньше времени. Потому что терпение Эндрю не было бесконечным. А его любопытство вот-вот должно было смениться действием.