Королевский запрет

Лай собак становился все ближе, пробиваясь сквозь чащу, словно гончие псы самого отчаяния. Усталость тяжелым свинцом наполняла ноги, каждое дерево казалось последним перед тем, как он рухнет. Но мысль о том, что его поймают, что он снова окажется в тех позолоченных стенах под взглядом Эндрю — уже не ученика, а разгневанного владельца, — придавала его телу новые, почти нечеловеческие силы. Не назад. Никогда назад. Он резко свернул с едва заметной тропы, которую инстинктивно выбирал до этого, и ринулся в самую гущу бурелома. Колючки рвали одежду и кожу, но он почти не чувствовал боли. Глухой удар ветки о плечо, хруст сучьев под ногами — все это сливалось в единый гулкий ритм побега. Внезапно земля ушла из-под ног. Он не успел даже вскрикнуть, кубарем полетев вниз по крутому склону, заросшему мхом и папоротником. Мир перевернулся, превратившись в калейдоскоп темного неба, мелькающих стволов и ударов о землю. Последним, что он почувствовал, был оглушительный удар головой о камень и пронзительную тишину. Сознание возвращалось обрывками. Сначала — всепроникающая боль. Голова раскалывалась, плечо горело огнем, а в боку ныло так, будто ему сломали ребро. Потом — звуки. Шелест листьев. Треск ветки. И тяжелое, сопящее дыхание совсем рядом. Он медленно, с трудом приоткрыл веки. Сумерки. Он лежал на дне оврага. В паре метров от него, низко опустив голову и водя носом по земле, стоял крупный кабан. Зверь был огромен, с покрытой щетиной спиной и маленькими злыми глазками. Он учуял кровь. Паника, острая и первобытная, ударила в виски. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Нога была неестественно вывернута. Вывих. Возможно, перелом. Кабан фыркнул, роя землю копытом. Предупреждение. Следующим будет бросок. Умереть здесь? После всего? Нет. Ярость, та самая, что помогла ему выстоять перед Эндрю, вспыхнула с новой силой. Он был сыном Натана Веснински. Его могли изгнать, предать, запереть в клетку, но умереть как затравленное животное на дне канавы он не позволит. Его пальцы, почти не слушавшиеся, нащупали на поясе рукоять кинжала. Дамасская сталь. Подарок-ловушка. Теперь — его единственный шанс. Кабан сделал выпад. Это было стремительно и неумолимо, как таран. Натаниэль, собрав все силы, откатился в сторону, чувствуя, как клык скользнул по его бедру, разрывая ткань и плоть. Боль пронзила тело белым огнем, но он не выпустил кинжал. Зверь развернулся для новой атаки. Натаниэль лежал на спине, беспомощный, как черепаха. Но его рука с клинком была поднята. Он не пытался встать. Он стал ловушкой. С ревом кабан бросился снова. Натаниэль не стал уворачиваться. Вместо этого он встретил его, вогнав клинок глубоко в шею под щетинистую кожу, прямо в яремную вену. Горячая, липкая кровь хлынула на него потоком. Кабан завизжал — пронзительно, по-человечьи — и рухнул на бок, дергаясь в предсмертных судорогах. Его тяжелое тело придавило ногу Натаниэля, вырвав у него стон. Он лежал, не в силах пошевелиться, под тушей еще теплого зверя, весь в его крови и своей. Воздух был густым и сладковатым от запаха смерти. Его собственная. Лай собак внезапно стих. Они, должно быть, нашли другой след или были отозваны. Его побег, стоивший ему почти всей крови и, возможно, жизни, оказался успешным. Ирония была горше полыни. Он остался один. Искалеченный. Истекающий кровью. В глухом лесу, без надежды на помощь. Из последних сил он попытался высвободить ногу. Боль была невыносимой. Темнота снова плыла перед глазами. Но на этот раз это была не просто тьма. Это было забвение. «Родители отреклись от тебя...» «...сын Натана Веснински...» «...никому не нужный омега...» Эти мысли смешались в голове с болью, кровью и запахом смерти. Он проиграл. Не Эндрю. Не Рико. А самой жизни. Лес, этот безразличный великан, принял его вызов и сокрушил. Его пальцы разжались, выпуская окровавленный кинжал. Он больше не мог бороться. Он закрыл глаза, позволяя тьме забрать себя. Свобода, которую он так яростно пытался обрести, оказалась всего лишь другой формой смерти. Медленной, одинокой и безвестной. Последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание, был не лай собак и не крики стражников. Это был скрип колес и голоса где-то наверху, на краю оврага. Но было уже слишком поздно что-либо понимать.