Королевский запрет

Натаниэль поправлялся с упрямой решимостью, которая удивляла даже видавшего виды Горхана. Он терпеливо выполнял все, что велел кочевой лекарь — пил горькие отвары, позволял вправлять кости и перевязывать раны. Но в его глазах, всегда устремленных куда-то вдаль, сквозь дымовое отверстие, не было покоя. Там жила тревога. Он понимал. Эндрю не смирится. Король, почувствовав вкус лэрианского стиля, ощутив вызов, который Натаниэль бросил ему в тронном зале, не отпустит свою диковинку так просто. Особенно теперь, когда она оказалась не просто редким зверем, а умным и опасным противником. Гордость Эндрю, его одержимость контролем, не позволят ему забыть о беглеце. «Он будет перерывать все вверх дном. Лес, деревни, торговые пути...» Мысль об этом заставляла Натаниэля сжимать кулаки даже во сне. Он видел кошмары, в которых отряды королевских стражников в изумрудных плащах окружали лагерь «Стальных Колес», а Рико Морьяма с холодной улыбкой требовал его выдачи. И он видел лицо Горхана — сначала удивленное, потом разочарованное. Он не мог допустить, чтобы эти люди пострадали из-за него. Он был им благодарен. Горхан спас ему жизнь, не требуя ничего взамен. Люди каравана — кузнецы, погонщики, торговцы — относились к нему с простым, немного грубоватым любопытством, но без страха или подобострастия. Здесь он был не омегой, не сыном Веснински, а просто «раненым парнем с клинком». Это было... исцеляюще. Но оставаться он не мог. Каждый день, проведенный здесь, увеличивал риск для каравана. Как только он окрепнет достаточно, чтобы идти, он уйдет. Один. И постарается оставить как можно меньше следов. Он начал готовиться тайно. Откладывал куски вяленого мяса и лепешки из своей порции. Изучал карты, которые видел у Горхана, запоминая направления к самым глухим, безлюдным районам. Он прикидывал, какую одежду взять — теплую, но неброскую. Его дамасский кинжал он точил каждую ночь, пока все в лагере спали. Однажды вечером, когда Натаниэль уже мог с трудом передвигаться, опираясь на палку, Горхан подошел к нему у костра. — Ты все смотришь на дорогу, парень, — произнес он, раскуривая трубку. Его взгляд был спокоен, но невероятно проницателен. — Собираешь цветы для дорожного букета? Натаниэль вздрогнул, но не стал отрицать. —Я не могу оставаться. Я... принесу беду. Горхан выпустил струйку дыма. —Беда — наша постоянная спутница. Солнечный свет на дороге куда опаснее, чем тень от королевского штандарта. Король далеко. А грабители — рядом. — Вы не понимаете, — с жаром прошептал Натаниэль. — Он не остановится. Он найдет меня. И тех, кто меня укрывал. — Пусть попробует, — Горхан усмехнулся, и в его глазах блеснула стальная искорка, напомнившая Натаниэлю о его прозвище — «Стальные Колеса». — Мои люди не носят королевских ливрей. Наши повозки — наши крепости. А наш закон — это закон дороги. Он сильнее указов любого короля. Он помолчал, глядя на огонь. —Оставайся, Натаниэль. Выздоравливай. Набирайся сил. А там... посмотрим. Дорога длинная. На ней найдется место для всех, у кого есть сила воли и верная сталь в руке. Натаниэль смотрел на него, и в его душе боролись благодарность и страх. Горхан предлагал ему не просто кров, а братство. То, чего он был лишен с самого детства. Но цена этого братства могла оказаться слишком высока. — Он придет, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказал Натаниэль. — И когда он придет... мне придется уйти. Быстрее, чем вы успеете моргнуть. Горхан кивнул, как будто принял это как данность. —Что ж, твое право. Но пока ты под моей защитой. А теперь иди спать. Завтра рано вставать. Будешь учиться запрягать вола. Пригодится, если решишь идти один. Он ушел, оставив Натаниэля у костра с бурлящими мыслями. Предложение было заманчивым. Остаться. Стать частью чего-то большего. Но тень Эндрю висела над ним, как дамоклов меч. Он смотрел на звезды, такие же чужие, как и он сам в этом мире, и знал, что его одиночество — это не просто выбор. Это его крест. И его щит. Чтобы защитить тех, кто по незнанию протянул ему руку. Он уйдет. Как только сможет. Это было единственно верное решение. Но впервые мысль об этом причиняла не только боль, но и легкую, едва уловимую грусть.