Вечера на хуторе близ Диканьки

На дворе стояла глубокая ночь и тишина, прерываемая стрекотом кузнечиков. Осень в этом году, выдалась на удивление холодной. И хотя из приоткрытого окошка дул холодный ветер, превращая кабинет в самую настоящую морозильную камеру, Александру Христофоровичу казалось, что его поместили в печку. Или в баню, где заодно и хорошенько отмудохали старым, высохшим, колючим веником. Потому как кожа до сих пор плавилась от воспоминаний малейшего прикосновения. Нет, вовсе не телесного, но... Почти случайного, лёгкого, но такого... кричащего. Да и самому Бинху было в пору закричать, рассмеяться и кататься по полу словно полоумный, потому как то, что происходило в его жизни, уж никак не хотело вписывается в рамки общепринятой нормы. В голову вдруг пришел образ болтливого Тесака, который по ночам часто лунатил, бродил по всему отделению полиции да капал слюной на грязный пол, однажды кстати, Александр его так и застал, – тот свернулся калачиком на старом, пропахшем разлитым на него самогоном и чем-то что не хотелось бы произносить вслух, – ковре, мирно похрапывая себе под нос. Во сне, он кажется весьма аппетитно уплетал баранье рагу, что в их краях подавали лишь на праздниках. Впрочем, винить своего подчинённого он в этом не мог, с едой тут и вправду была натяжка. Помотав головой мужчина отогнал этот некстати пришедший образ в голове также быстро, как тот и припомнился. Мысли его были забиты совершенно другим. Точнее другой. А именно, – Елизаветой Андреевной Данишевской, женой графа Данишевского, что кажется был одним из тех редких Господ в их округе. Ну это не считая новоприбывшего Гуро с мальчишкой. Ещё сначала года ему не приходилось пересекаться ни с Алексеем, ни с Елизаветой, а потому внезапный интерес Елизаветы к этому делу и к нему самому в частности... вводил его в некоторое замешательство. Да, они знакомы довольно долго, 7 лет назад, когда его только только сюда сослали, первый кто встретился ему на пути был граф Данишевский. Он же и помог тогда Бинху успешно трудоустроиться как главе отделения местной полиции. Первое время Александр Христофорович то и делал что дни напролёт проводил в поместье Данишевских. Ездил с Алексеем на охоту, увлеченно вслушивался в рассказы бывалого охотника, как оказалось Алексей точно как и он, был безупречным стрелком, что занимал лишь первые места на всероссийских турнирах, что помогло ему в своё время только обогатить капитал оставленный ему покойным дядюшкой. Ну и конечно же Александр Христофорович не отказывал себе и в конных прогулках по саду вместе с хозяйкой поместья, – Елизаветой. В глубине души он признавал, что находит её компанию намного более интересной, чем компанию её мужа. Ведь Лиза сама по себе, была натурой очень чуткой. Любила изящные поэзии, и с упоением поглощала буквально любые произведения, будь то всемирно известные, - Александра Сергеевича, а иногда и малоизвестные, такие как таинственный Алов. О, он был готов вслушиваться в её чудный голосок часами напролёт. Иной раз, сидя под кроной могучего древа, он с упоением слушал рассказы написанные и самой Лизой, всецело разделял её мнение на счёт одних произведений и бесконечно мог спорить на счёт других. И хоть он и не был человеком искусства, да и красивые речи ему были чужды, но по крайней мере у него было нескрываемое желание стараться. Впервые за много лет просто так. Просто ради кого то. Так проходили месяца, преступлений в Диканьке особенно и не было, а сам Бинх возвращался домой лишь по выходным, так сказать, успешно сменил место жительства, и в доме его встречали как долгожданного гостя. Тесак, что тогда ещё был мальчишкой и вовсе, смотрел на него как на новое пришествие Христа, конечно это льстило, но и поговорить то с юнцом, тогда особо и не о чем было. Это конечно, не сравнится с компанией благовоспитанных господ. Но в один прекрасный миг... встречи их стали всё реже. Да он и сам украдкой стал замечать какие ревностные взгляды на свою жену кидает Алексей. Это в конце концов стало доставлять определенные неудобства, ведь как казалось самому Александру, поводов для ревности они абсолютно не давали. Всё ведь в рамках приличия, не так ли? Только вот сам для себя, он всё чаще неосознанно стал слишком вслушиваться, запоминать этот нежный цветочный аромат, и всякий раз пытаться учуять его в толпе, в конце-то концов осознал, насколько сильно его затянули эти глаза. Насколько глубоко он сам готов был в них погрузиться, чтобы более не всплыть. Да и всё это больше было похоже на наваждение, такое, от которого не хочется избавляться, но знаешь что надо, надо, иначе, — оно в один прекрасный миг просто возьмёт и свернёт тебе шею или сожжёт изнутри. Не заметил он и сам, как незримо отдалился от Данишевских, что казалось пошло ему на пользу. Он с увлечением принялся за работу, укреплял своё и без того шаткое положение как мог, заручался доверием сельчан... А после вновь серия зверских убийств. Конечно он знал куда это всё ведёт. Читал о событиях тридцатилетней давности, да и шестьдесят лет назад происходило тоже самое... Если уж говорить откровенно то да, он нуждался в помощи кого то повыше, так как самому ему, ни разу доселе не приходилось с таким сталкиваться. И хоть он упорно отрицал мистическую версию происшествий, с каждый разом в голове поселялось всё больше сомнений... Да... сегодня его точно ждёт неспокойная ночка... ––– Утро на самом деле выдалось довольно неплохим. Александр Христофорович успел плотно позавтракать, переодеться уже в до боли привычную форму и выйти на постоялый двор, дабы вместе с дознавателем и его писарем уже решить что делать дальше. И всё бы ничего если бы на него откуда-то вдруг не выскочил до смерти перепуганный Тесак, который от страха растянувшегося на его нелепой физиономии мог только мычать и тыкать пальцем куда то в сторону. – Ну что!? Что!? Говори! — Бинх потряс его за плечи, однако внятного ответа так и не добился. – О-они там... и она... ведьма... Н-николай Васильевич и... г-господин дознаватель... в-ведьма...— единственное что смог различить мужчина в потоке невнятного лепета. Черти бы побрали этого треклятого Гоголя! Что у них там на этот раз? – Т-там, — последнее что смог вымолвить бледный как смерть Тесак и ткнуть пальцем в сторону небольшой избы где проживали гости. Тяжело вздохнув, Бинх опустил обмякшего подчинённого на землю, с того не убудет, и поспешил к гостинице, попутно вытаскивая из кобуры пистолет. На всякий случай. А случаи как оказалось действительно бывают всякими. По скольку Александр Христофорович подоспел с хирургической точностью. Ганна, заведующая местной гостиницей, сейчас с небывалой силой вжимала Гоголя в стол, одной единственной рукой схватив писаря за горло. Тот брыкался как мог, но если судить издалека, был близок к тому, чтобы обмякнуть в руках кровожадной женщины, – навсегда. Якова Петровича поблизости не находилось, а потому полицмейстер без всяких стеснений выстрелил душегубице прямо в лоб, разнося несчастной головушку. Тело Ганны опрокинулось навзничь, а земля окрасилась темной, густой кровью. Александр Христофорович был почти близок к тому, чтобы признать что она действительно была ведьмой, иначе как же объяснить настолько темный оттенок крови? Впрочем он поспешил отогнать из головы дурные мысли, объясняя всё тем, что иной организм устроен по разному, соответственно и кровь... – Браво, Господа... это пассаж, — довольный донельзя, раздался голос позади, и из сарайчика с пробитой крышей театрально хлопая вышел никто иной как Яков Петрович Гуро. – Немедленно приступаем к осмотру жилища ведьмы, — безапелляционным тоном резюмировал дознаватель. ––– Первое что почувствовал Александр Христофорович оказавшись внутри, — травы. И очень много трав. Буквально каждые десять сантиметров той или иной стены, были усеяны крючками на которых висели самые диковинные травки, многие из них он оставил без внимания, — всё равно не понятно что это за дрянь такая. Но всё бы ничего, если бы главной их находкой не оказалась нарисованная чьей-то кровью, а в этом он был уверен, метка во всю стену. Метка Всадника. – Ну что ж, поздравляю Яков Петрович, дело раскрыто, — констатировал Бинх, придя к мысли о том, что Ганна и была тем самым душегубом – Всадником. Впрочем спорить с ним тоже никто не собирался. ––– – А знаете Господа, никогда бы не подумал что убийцей окажется женщина, — разливая вино по бокалам, высказал свою мысль полицмейстер. – Почему же, это вполне ожидаемо, ведь она как раз таки и обладала той силой... дающей ей весомые преимущества перед жертвами, — тонко улыбнулся Гуро, словно вещал самую что ни на есть истину. Гоголь сидевший рядом промолчал, всё ещё пребывая в своих мыслях. – Ну что ж Господа, за раскрытое дело! — поочередно стукнувшись бокалом с Гуро и Гоголем, Бинх весело предложил, – а давайте ко мне! Поужинаем, отметим как следует, а? Как ему показалось, приглашение выглядело весьма доброжелательно, и тем не менее в ответ он получил сухой отказ. – Благодарим за гостеприимство Александр Христофорович, но пожалуй мы отправимся спать. День был сложным. – Конечно, — впрочем Александр не сильно-то и расстроился. Распрощавшись с Господами, которые к полудню следующего дня уже должны были покинуть их, он здраво посчитал что за это время вполне себе успеет закончить отчёт, дабы с утра передать его Господину дознавателю. А потому отправился не домой, а к себе в кабинет. ––– Глубокая ночь окутывала Диканьку густым, вязким мраком. За окнами отделения полиции бушевал ветер, стучал по ставням и шептал сквозь щели проклятия, отголоски которых, казалось, доходили даже до кабинета Господина полицмейстера. Александр Христофорович Бинх, утомлённый, но удовлетворённый прошедшим днём, снял перчатки и плащ, откинулся на спинку скрипучего кресла и налил себе немного рому — на радостях. Делу, как он полагал, пришёл конец. Ведьма Ганна, та самая, что чуть не расправилась с Гоголем, мертва. Простреленный лоб, иссечённые травами и кровью стены её избы, зловещий знак Всадника — всё указывало на неё. И Гуро, и Гоголь подтвердили — загадка раскрыта. Дело закрыто. Он едва успел окунуть перо в чернильницу, как дверь скрипнула, и в кабинет вошла она. Елизавета Андреевна Донешевская. Александр замер, взгляд его невольно скользнул по её силуэту — в мягком свете керосиновой лампы на ней особенно резко выделялась светлая накидка с меховым воротником, которую она небрежно запахнула. Корсет подчёркивал её тонкую талию, грудь вздымалась при дыхании так тяжело, будто сердце билось о край самой истины. Он тут же отвёл глаза, почти поспешно — из уважения к её достоинству… да и не пристало ему, смотреть на замужнюю даму. — Что же привело вас сюда в такой поздний час, сударыня? — спросил он, стараясь говорить ровно. Она не ответила сразу. Вместо этого медленно подошла к столу, её шаги почти не звучали на скрипучем полу. Остановившись рядом, она оперлась ладонями о край стола, чуть склонилась вперёд, и голос её, став вдруг тихим, почти интимным, проскользнул в полутень между ними. — Хотела поздравить вас с успешно завершённым делом, Александр Христофорович... — она чуть улыбнулась, почти с лукавинкой. — Но мне кажется, вы поймали не того. Не знаю, как это объяснить, просто… чувствую. Александр Христофорович не сразу ответил. Будто звук её голоса задержался в его сознании, расплылся вместе с алкоголем по венам, растекался приятной тяжестью. А может, дело было вовсе не в роме. Он медленно поднял взгляд. Лицо Елизаветы было так близко, что он чувствовал едва уловимый аромат — пряные, терпкие духи, совсем не девичьи, они пахли чем-то из прошлого, зрелостью, тайной, вином и осенними листьями. Она смотрела на него в упор — глаза чистые, голубые, и в них играло нечто большее, чем просто вежливый интерес. Что-то неосознанное, но опасное. — Не совсем понимаю, о чём вы, Лиза… — он позволил себе назвать её по имени, чуть тише обычного. — Всадник пойман и убит. Вам не о чем тревожиться. Но именно в этот момент их взгляды пересеклись. И в этой тишине, где не было ни Гоголя, ни Гуро, ни проклятых дел, ни мертвецов — только этот миг — возникло что-то странное. Что-то недозволенное. Негласное. Рождённое между полумраком и страстью, между долгом и искушением. Елизавета вдруг отпрянула. Она будто вспомнила, где находится. Повернулась к двери и медленно отошла, оставляя в воздухе аромат духов и… ощущение потери. Он смотрел ей вслед, не решаясь остановить. — Простите за беспокойство, Александр… Прощайте, — тихо бросила она, прежде чем скрыться за дверью. И всё стихло. Только стрелка часов тикала с безразличной точностью. Бинх долго сидел неподвижно, всё ещё ощущая её дыхание напротив, её руки на столе, её глаза в своей памяти. Он не знал, зачем она пришла. И почему ушла. Но знал одно: её присутствие захлестнуло его с головой. И, чёрти бы его побрали, ему это понравилось.. ––– Перо скрипело по пергаменту, ладонь непроизвольно выводила ровные строки, по привычке чуть склоняя буквы, а в голове до сих пор звучал её голос. Лизы. Хрен с ним, но он не должен был сидеть сейчас и размышлять насколько туго был затянут корсет графини Данишевской, и уж тем более не мог позволить себе представить какое время бы ему понадобилось для его расшнуровки... Внезапно его раздумья прервал очередной стук в дверь. "ну кто там опять?" – Да! Входите! — быстро встав из-за стола, мужчина резко отворил дверь, попутно пытаясь устоять на ногах. В очередной раз бледный как сама смерть Тесак, налетел на него, причитая что то про... пожар? – Тесак, ты в своем уме вообще? Белены объелся? Иди-ка, проспись! — Бинх устало потёр виски, пытаясь вытолкнуть того за дверь, но Тесак на удивление оказал немалое сопротивление. – Да не брежу я Александр Христофорович! Пожар! Гоголь и Господин дознаватель... они ж там, эта... изба горит! Александр Христофорович принюхался, запахом перегара от этого болвана не веяло, да и он сам, вроде как был в сознании... – Ну и что ты стоишь как истукан? Ждёшь командного свистка? За мной, живо! Холодный воздух ночи был насыщен гарью. Александр Христофорович Бинх мчался по пустынным улицам Воскресенска, словно загнанный зверь, не чувствуя ни холода, ни усталости. Ветер хлестал в лицо, тяжелый плащ бил по ногам, но он не замедлял шага — всё внутри него кипело от тревоги, гнавшей его быстрее лошади. Он не верил до конца. Не мог поверить. Но в глазах Тесака, который вбежал в отделение, задыхаясь и почти плача, мелькала такая паника, что Бинх не мог отмахнуться. Пожар. Гостиница. Гоголь и Гуро — возможно, в огне. А возможно… уже мертвы. Саша выскочил на площадь, и сердце его упало — не в переносном, а в самом прямом смысле. Пожар бушевал в полном разгаре. Сарай позади гостиницы, хлипкое деревянное строение, был объят огнём с головой. Пламя плясало по стенам, взмывая к небу алыми языками, потрескивая, рыча, как нечто живое. И тогда перед его глазами предстало то, — что возможно он не забудет никогда. Просто не сможет. В оконце, прорезанном светом огня, мелькнула сцена столь невозможная, что кровь застыла в жилах. Яков Петрович, с перекошенным от злобы лицом, сражался на саблях. Противник был облачён в тень и дым, словно вынырнул из самых глубин Ада. Всадник. Да, именно он — не искажённый слух, не миф, не легенда. Точь в точь как на рисунке кузнеца Вакулы. Настоящий. Из под капюшона совершенно не было видно лица, если оно вообще было.. движения его были быстры, словно ветер сквозь тьму. Бинх уже рванулся было вперёд — сердце требовало действия, пистолет был заряжен, шаг твёрд. Он не мог позволить этому случиться. «Не в мою службу, сукин ты сын» Но не успел он сделать и трёх шагов, как что-то тяжёлое обрушилось ему в ноги и сбило с ног. — Не ходите! Умоляю, господин полицмейстер! Это... это не человек! — в голосе Тесака дрожала смертельная, почти детская истерика. Он вцепился в него, цепляясь изо всех сил, как утопающий. — Пусти! — Саша рванулся, пытаясь стряхнуть с себя подчинённого, но тот держал мёртвой хваткой. — Он убьёт вас! Всех убьёт! Тем временем до его слуха донёсся сдавленный, хриплый голос. — Яков Петрович! Где он?! Яков Петрович! Гоголь. Он стоял поодаль, босой, в одной тонкой ночной рубашке, будто выдернутый из сна и реальности сразу. Его лицо было бледно, губы сжаты, руки дрожали. Но несмотря на это, он рвался внутрь, как безумец, не думая ни о себе, ни о страхе, который висел в воздухе, словно ядовитый туман. — Николай Васильевич, стойте! — закричал Бинх, но его голос потонул в гуле пламени. Теперь уже Тесак, словно перекинув страх, бросился на Гоголя, хватая его и удерживая. — Не надо, ну пожалуйста! Ну там же ад, вы не понимаете! Вы не понимаете! Огонь рвался вверх, крыша затрещала, и вдруг внутри что-то вспыхнуло ярче — как вспышка последней искры перед тем, как дом сгорит до тла. Бинх поднялся на ноги, медленно, будто сквозь вязкое болото. Он смотрел в сторону зарева, и впервые за много лет, сжимая кулаки, ощутил почти болезненное бессилие. Того ли они убили? Ту ли ведьму? Пламя не утихало. Сельчане с ведрами то и дело сменяли друг друга, обливая здание студёной водой. И всё же — огонь начали тушить. Медленно, но верно. Спустя несколько мучительных минут стало ясно: гостиница уцелеет. Но выжил ли кто внутри? Александр смотрел на темнеющее здание, на догорающие угли, на всё ещё дымящиеся доски. Сжимая рукоять пистолета под полой пальто, он знал одно: если Гуро погиб — это было началом, а не концом. Он медленно обернулся к Гоголю — тот стоял, прижатый к стене, дрожал, как в лихорадке. И в глазах его была не просто паника. Там читалось другое — страшная, нечеловеческая уверенность: это ещё не конец. И, быть может, всё только начинается.. ––– Пепел медленно кружился в воздухе, оседая на плечи, волосы, ресницы — будто мрачный снег, принесённый ветром из иного, обугленного измерения. Горели ещё доски. Хрипло трещали балки, и в запахе дыма, сажи и золы угадывался запах крови. Кто-то кричал, кто-то рыдал, а кто-то просто стоял, глядя на остатки пожарища, не в силах пошевелиться. Александр Христофорович шёл прочь от пепелища, не оглядываясь. Спина ломила, виски стучали, пальцы с трудом разжимались после напряжения последних минут. Он больше не чувствовал ни лютого мороза, ни усталости — только какое-то глухое, медленно разрастающееся желание: оказаться дома. Там, где тихо. Где никто не зовёт, не кричит, не требует чьей-то жизни или смерти. Хоть на один чёртов час. Хоть бы на десять минут. Он свернул за угол, и именно в этот момент — словно удар молнии, точно судьба решила, что отдыхать ему ещё рано — кто-то резко врезался в него, в полном отчаянии и беспорядке чувств. — Ах! — сдавленный всхлип. Он опустил взгляд и едва не выронил пистолет: Лиза. Елизавета Донешевская. Она влетела в его объятия, как будто искала спасения в этом усталом, прокуренном пеплом смерти, мужчине, который так и ничего не сделал. Её лицо — в полутьме, в отблесках огня позади — было бледным, как снег. Губы дрожали. Глаза блестели на грани слёз. — Вы в порядке? О Господи, Александр Христофорович, я так перепугалась! — произнесла она быстро, прерывисто, будто боялась, что если замолчит — расплачется. — Когда я вышла от вас, и вдруг... огонь... эти крики... я видела вас! Видела, как вы бросились в пламя! Чем вы только думали?! Что было бы, если бы вы... тоже погибли?! Слова её обрушились на него с неожиданной силой. Это тоже зазвенело в висках. «Тоже» — значит, она знала. Знала, что Яков Петрович погиб... Но откуда? Кто сказал? Или... она видела это? Александр хотел спросить. Хотел разомкнуть губы и задать тысячу нужных, правильных вопросов. Но не смог. Елизавета уже приникла к его груди, обнимая крепче, будто в этом странном, выжженном мире оставался только он. Он же, оглушённый её внезапной нежностью, машинально приобнял её за плечи, провёл рукой по её спине — мягко, чуть задержав ладонь там, где билось её испуганное сердце. И впервые за долгое, бесконечно долгое время ему не хотелось отпускать. — Ну что вы, Лиза... — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, даже неуверенно. — Со мной всё в порядке… К сожалению… я не подоспел… Слова повисли в воздухе, как пепел. И в них было всё — и вина, и усталость, и горечь, и безмолвная тоска, которую он прятал за мундирами и обязанностями. Лиза отстранилась чуть-чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Глаза у неё были блестящие, в них стояли слёзы, и в них была жизнь. И вопрос. — А… Господин Гоголь? Он жив? — прошептала она. Внутри Александра что-то щёлкнуло. Разумеется. Ну как же без него. Даже сейчас, даже после огня — он был первым в её мыслях. Мда, нам ведь никуда без его тонкой чувственной натуры! Он фыркнул про себя, едва заметно. Но вслух сказал, ровно, сдержанно: — Насколько мне известно… с ним всё как раз-таки прекрасно. Лиза выдохнула — будто вся тревога схлынула разом. Её плечи опустились, а губы расплылись в той самой, лёгкой, кроткой улыбке, от которой ему всегда становилось не по себе. Она шагнула ближе, прижалась в последний раз к его груди — коротко, но искренне. Александр Христофорович снова закрыл глаза, улавливая тонкий шлейф её тяжёлых духов — зрелых, сложных, таких, какие не носят юные барышни. Её голос был почти шёпотом: — Мой муж… скоро приедет за мной. Думаю, мне стоит отыскать свою лошадь… Бинх и хотел бы что-то сказать. Хоть слово. Хоть «оставайтесь». Хоть «подождите». Хоть не уходите, чёрт вас побери. Но Лиза уже отвернулась — мягко, стремительно, как тень. И исчезла в темноте, растворяясь в сумраке улицы, как нечто иррациональное, явленное ему на короткий миг. Александр стоял неподвижно, глядя ей вслед. Он чувствовал, как пепел оседает на его плечах. Как усталость превращается в безмолвие. Как ночь сгущается, затягивая Диканьку своим тяжёлым, давящим покрывалом. Он глубоко вдохнул. Провёл рукой по лицу. — Ну и денёк… — устало пробормотал он. И пошёл домой. Один. Наконец то.