Вечера на хуторе близ Диканьки

Утро было туманным и промозглым. В воздухе стоял стойкий запах сырости и золы, будто сама земля ещё не отошла от вчерашнего пожара. Над Диканькой стелился густой молочный туман, впитывая в себя следы недавнего ужаса, и всё вокруг казалось бледным, размытым, будто мир ещё не проснулся окончательно — или вовсе не хотел. Яким, молчаливый и поникший, собирал вещи в карету. Скрип тележки и глухой звук сундука, с усилием опущенного на пол, был единственным нарушением этой вязкой тишины. Всё говорило о том, что Гоголь возвращается в Петербург, как и было предписано. Александр Христофорович стоял неподалёку, руки сцеплены за спиной, глаза — подёрнуты сном и напряжением. — По пути, — проговорил он глухо, — отвезёте тело Якова Петровича. Или то, что от него осталось. Гоголь стоял молча, опустив взгляд. Тон его, когда он заговорил, был ровным, почти механическим: — Я никуда не поеду. Брови полицмейстера дернулись. Он прищурился, повернув голову в сторону писаря, с едва заметной улыбкой — сухой и усталой произнёс: — То есть как это? Николай поднял глаза. В их глубине плескалась решимость, и та самая внутренняя тоска, которую он больше не мог сдерживать. — Разве вы не понимаете? Настоящий убийца не пойман. Ведьма Ганна была лишь пособницей Всадника. А Яков Петрович... он умер за то, что не побоялся сразиться с ним. Я останусь здесь. Пока не пришлют нового дознавателя, я займусь делом. Саша коротко хмыкнул. «не побоялся сразиться» А он значит, по его мнению, – побоялся? — Ну вы же образованный человек, Николай Васильевич. Должны понимать: вам здесь делать больше нечего. Простите за прямоту, но, пожалуй, я возьму пример с немцев — без лишней дипломатии. Ваше присутствие здесь более не требуется. Гоголь шагнул ближе, голос его с каждой фразой становился твёрже: — Александр Христофорович, Всадник, тот самый, что погубил столько девушек и Якова Петровича, он ещё здесь. Мы должны поймать его. Настоящего. Бинх резко отвернулся. Ни одного слова в ответ — только едва слышное фырканье и напряжённый вдох, как у человека, сдерживающего раздражение. Он сделал пару шагов прочь, не желая продолжать разговор. Не потому, что ему нечего было сказать — а потому, что, возможно, Гоголь был прав, и это злило его ещё больше. И тут голос Гоголя снова прорезал утреннюю тишину: — Яким! Разгружаемся! Мы никуда не едем. Яким застыл. Потом неохотно буркнул что-то себе под нос и нехотя подал знак остальным. Туман стал гуще, и ветер будто прошелестел над землёй, подтверждая — это дело ещё не закончено. И уезжать — значит, оставить всё как есть. ––– День не задался с самого утра. Мало того что рано утром, в очередной раз, Тесак завалился прямо к нему домой, с вестью о смерти ещё одной убитой, так ещё и главный подозреваемый, которого они обнаружили прям в аккурат возле места преступления, не в состоянии и слова нормального вымолвить, только мямлить да мычать. Обычный сельский мужичок, что с него взять, разве что у самого Бинха было непреодолимое желание свалить все преступления на этого идиота, да наконец спокойно выдохнуть. Благо эти мысли покинули его в тот же миг как дверь их местного «обезьянника» распахнулась и внутрь как всегда чуть пошатываясь вошёл Гоголь. Со стороны можно было грешным делом подумать что Николай Васильевич "для храбрости" выпивает чутка, но познакомившись с ним поближе картина становится куда яснее. Он просто псих. В конце концов хотя бы в своей собственной голове, Александр Христофорович мог быть прямолинеен и честен ровно настолько, сколько не позволял себе в реальности. – И так, значит вы уже пронюхали про Поповича, — резюмировал Бинх, поправляя стопку бумаг на столе. – Не пронюхал, а узнал, — поспешил подправить его Гоголь, мельком кидая взгляд на подозреваемого за решёткой. – А теперь, хотелось бы узнать подробности, — добавил он, вперившись в полицмейстера пустым непроницаемым взглядом. Признаться честно, порой от этого взгляда у него по спине проходил лёгкий холодок, и природа сие явления, до сих пор была ему неизвестна. – Извольте, — начал Бинх, — Вчера ночью была зарезана местная баба, Хавронья, прям в хате, а на печи был нарисован знак, точно такой же который ваш душегуб всадник оставлял, — он саркастично ухмыльнулся. – Вон, полюбуйтесь, мы вам преступника на саксонском блюдечке приподнесли, — он кивнул в сторону тучного усатого мужичка в клетке и продолжил, — его опознали, это рясничий из соседней церкви, – Афанасий Перебендя. Не выдержав Александр кашлянут в кулак, пытаясь скрыть прорывающийся наружу смех. Уж больно уморительно выглядела вся эта ситуация. Конечно он сам ни в одном глазу не верил что этот остолоп, – и есть тот самый «легендарный и непобедимый Всадник», но вот зарезать собственную любовницу вполне мог. – Милости прошу, допрашивайте. Гоголь кротко кивнул и подошёл к клетке, начиная допрос. Впрочем Александра Христофоровича это вовсе не волновало. Что там ему собирается наплести Гоголь, в чем обвинить, и что выведать. Все мысли Бинха сейчас были заняты совершенно другим. Лиза. Это имя не выходило у него из головы в последние дни ни на секунду. Прошло всего несколько дней со смерти Гуро, из столицы в это же время пришло письмо о назначении Николая Васильевича Гоголя на пост дознавателя из Петербурга, что неминуемо огорчило самого полицмейстера. Хотя впрочем, Гоголя он как нибудь вытерпит. Но вот... эти любовные метания, перерос он уже их, да и не положено... Хотя возможно ему и не о чём было переживать, ведь у молодой графини он являлся не единственным предметом интереса. Гоголь. Он едва слышно скрипнул зубами, почувствовав внутри что то... неправильное, давящее.. – Александр Христофорович, вы действительно полагаете, что этот Попович и есть тот самый всадник, который убил троих девушек, взрослую крестьянку и погубил Якова Петровича? — голос писаря дознавателя, прозвучавший в голове словно из под гущи воды, отвлёк его от внутренних раздумий, заставляя вернуться в реальность. – Значит так, — Александр Христофорович встал из-за стола, поравнявшись с Гоголем, — вы дознаватель, вы и дознавайтесь. Найдите мне настоящего убийцу а я уж его упеку по всей форме. – Для начало мне нужно осмотреть хату, — видно новый дознаватель действительно вошёл во вкус, раз стал отдавать распоряжения, — и рисовальщик, – добавил он. – Кто? — переспросил полицмейстер, посмотрев на Гоголя как на дурака. – Художник, — пояснил тот, – который зарисует всё что я скажу. Будто в подтверждение своих слов он положил правую ладонь на листки бумаги. Мужчина кивнул, улыбнувшись: – Разумеется. Ну и скульптор, который это всё слепит, — напоследок саркастично разведя руками, полицмейстер вышел, оставляя Гоголя наедине с тут же приставшим к нему Тесаком. ––– Александр Христофорович закрыл за собой дверь полицейской конторы с ленивым стуком и вдохнул прохладный, будто ещё не проснувшийся утренний воздух. Над Диканькой стлался лёгкий туман, сырость липла к сапогам, а в воздухе витала сырая тоска. Прогуляться. Просто пройтись. Хоть немного отвлечься от этого цирка. «Если бы кто-то задался целью вывести меня из себя, — размышлял он, не спеша ступая по ещё влажной земле, — то лучшего орудия, чем Николай Васильевич Гоголь, просто не придумать». Вечно с этим своим вкрадчивым тоном, этими глазами, полными не то наивности, не то безумия, и с выражением лица, будто он только что подслушал разговор святых на небесах и теперь цитирует их дословно. Александр почти слышал его голос: «Вы знаете, Александр Христофорович, я всю ночь не мог уснуть — мне снилась Хавронья. Она... она будто пыталась что-то сказать». О, да пожалуйста, — мысленно закатил глаза Бинх. — Если б ты хоть раз промолчал — вот это было бы действительно мистическое событие. Он хмыкнул. Смешно. Забавно. Жалко. Но мысли так просто не уходили. Как бы он ни пытался сдвинуть их в сторону, они упорно возвращались. Не к Всаднику. Не к убитому Гуро и даже не к Гоголю. А к ней. Лиза. Сначала её лёгкий, почти испуганный стук в дверь его кабинета. Потом — напряжённый разговор, её быстрые взгляды, дрожащие пальцы, и, наконец, та ночь. Когда её голос срывался от слёз, когда она прижалась к нему, и в её словах было столько... столько того что он не слышал уже очень давно. «Если бы вы тоже погибли...» Почему тоже? Откуда она знала? Что видела? Или это просто женская интуиция, та самая, которую сам Бинх, всегда считал ерундой, пока она не начала проникать в его размеренную до недавнего времени лишённую этой клоунады, жизнь. Чёртова девчонка. Такая молодая, а проницательна и умна словно прожила с десяток больше него. Да что уж там, всех их вместе взятых! Александр ускорил шаг, будто мог убежать от собственных мыслей. Глупых и неприемлемых. Уж точно не для него. Александр Христофорович, глава управления полицией, в конце концов взрослый мужчина, – не имел права думать об этом. О ней. Тем более сейчас, когда Яков Петрович так внезапно покинул их, когда Всадник, «ублюдочный выродок» ещё на свободе и наверняка, а в этом Бинх не сомневался ни на секунду, по прежнему будет убивать, а Гоголь, как назло, не сходит с глаз... И будто в подтверждение этого — за спиной послышались лёгкие шаги, а потом приглушённое покашливание. Бинх обернулся. — А вы, Николай Васильевич... — голос его прорезался сквозь утреннюю хмарь, — что это, решили заранее подготовиться? Мало ли, вдруг в следующий раз в обморок упадёте — а под рукой только грязь да папка с бумагами. Гоголь, как всегда, ничего не ответил. Только взглянул с каким-то загадочным выражением, прижимая к груди кипу листов. – Чтож идёмте, раз уж это необходимо для следствия, — Развернувшись на каблуках армейских сапог, Бинх направился в сторону поселения. – Куда? — удивился Гоголь, едва поспевая за полицмейстером. – Как куда, Николай Васильевич? Хах, признаться честно вы меня поражаете, давно у мозгоправа проверялись? А то мне кажется у вас явные проблемы с памятью.. «и не только» глумливо добавил он про себя, в реальности же лишь одарив Гоголя насмешливым взглядом. – В дом убитой конечно же, — уже более серьезно разъяснил Бинх. ––– — Здрасьте, люди добрые, — глухо раздалось от двери, и в полутёмной избе, насквозь пропахшей дымом и тоской, на мгновение повисла тишина. — У нас тут, дознаватель из Петербурга. Так что с отпеванием, батюшка, придётся повременить. Батюшка, преклонившийся над телом Хавроньи, вздрогнул, словно очнулся от глубокого сна. Он выпрямился, поднял брови и с досадой глянул на вошедшего. — Как это повременить? Душу проводим, а вы тут... — Пока дознаватель не дознается, — отрезал Александр Христофорович без тени извинения в голосе, — никто никуда не уйдёт. Ни телом, ни духом. Он оглядел хату. На грубом столе, застланном домотканым холстом, лежала Хавронья. Лицо — уже безмолвное, чужое, будто от неё ушло всё, что делало её живой. В углу, хмуро прижавшись к стене, стоял её муж. Рядом — падчерица Параська, бледная, с заплаканными глазами, и молодой паренёк, её жених, сжавший кулаки, будто готов был драться хоть с дьяволом, лишь бы вернуть её улыбку. Свечи коптили, свет шелестел, как в церкви перед бурей. Пока Гоголь расспрашивал мужа убитой — тщательно, сосредоточенно, с каким-то напряжением в голосе — Бинх молча переглянулся со священником. Тот обречённо пожал плечами. Александр также слегка кивнул. Ну, а что поделаешь. Такова теперь процедура. — Где метка? — вдруг спросил Николай Васильевич, отступив от тела. — Метка Всадника? Параська замялась, перевела взгляд на печь. — Замазали мы её... страху натерпелись. Да и зачем оно на глазах? — Замазали, — пробормотал Бинх. — Ну конечно. Но прежде чем он успел развернуть свой сарказм в полную силу, в хату вошёл высокий, плечистый мужик с ярко-чёрными усами — кузнец Вакула. — Что замазали, то и стереть можно, — бросил он, оценивающе осмотрев печь. — Уксус в хате есть? Не дожидаясь разрешения, взял тряпку, обмакнул в раствор, и с умелой ловкостью начал стирать тёмное пятно. Краска, сквозь которую проступала тайна, отступила, и метка выступила — чёткая, зловещая, как клеймо. Гоголь едва подошёл ближе, провёл пальцами — и тут же, как подкошенный, упал. Опять. Бинх чуть склонил голову, закатив глаза. Прекрасно. Цирк опять в городе. — Что за трюки-то такие... — пробормотал он себе под нос, глядя, как Яким спешит к Николаю Васильевичу, подхватывая его под плечи. Рука Гоголя дрожала, но он, находясь всё ещё в полусознании, начал водить по бумаге. Линии складывались в нечто странное, почти детское, с перекошенными ветками. — Да это ж деревцо, что во дворе нашем стояло, — раздался сзади голос Якима. — Вы ж, Николай Васильевич, маленьким под ним всё бегали... Гоголь открыл глаза. — Липа... — прошептал он. — Подделка. Метка не настоящая. Александр Христофорович подошёл ближе, взглянул на рисунок. Мгновение молчал. — Мда, — сухо сказал он наконец, отводя взгляд от дрожащей бумаги, — рисовальщик из вас ещё хуже, чем дознаватель. Вакула хмыкнул. Батюшка перекрестился. А свечи продолжали капать, будто отсчитывая время — до следующего ужаса. ––– — Ну и почему вы решили перевернуть хату Черевика? — спросил Бинх, глядя на то, как Тесак и ещё несколько казаков с ног до головы перетряхивают каждый угол. — Сундуки вытаскиваете, в печь глядите — чего ищете? — Потому что Хавронью убил не Всадник, — спокойно отвечает Гоголь. — Не Всадник? — Бинх поднял брови. — А знак? — Знак — не доказательство. К тому же он был нарисован неверно: символ внутри подковы перевернут. Почему Всадник убивал только молодых девушек, а тут — Хавронья? — Гоголь мрачно глядит на разбросанные вещи. — Всадник всегда нападал в лесу. А здесь — в хате. — Переходите к выводам, — отрезал Александр Христофорович, скрестив руки. — Это всё липа. Подделка. Кто-то убил Хавронью и всё обставил так, будто это был Всадник, — Гоголь бросил красноречивый взгляд на Черевика. — И этот кто-то — это Черевик? — Бинх усмехается, не совсем веря в догадку. — Да. Именно он, — Гоголь повернулся лицом к Александру. — Захотел отомстить неверной жене. Дождался, пока дочь уйдет гулять с подругами, подбросил блуднице Хавронье красную свитку — а затем убил её. А нас направил по ложному следу. «Слишком складно звучит», — подумал полицмейстер, но вслух ничего не сказал. — Для Черевика это всё слишком мудрёно, — пробормотал он, нахмурившись. — Александр Христофорович! — крикнул Тесак, привлекая внимание. — Что там? — тот шагнул ближе. — Под каткой нашёл. — Тесак вытягивает руку — в ней свеча, нож и свёрнутая красная свитка. Гоголь и Бинх одновременно переводят взгляд на Черевика — тот виновато опускает голову.. ––– Позже, в отделении: — Ну что, попался, мил человек? — обходит его по кругу Александр Христофорович, довольно ухмыляясь. — Ха! На печи знак начертил! Вот хитёр Солопий. — Не убивал я её! Говорю же — весь вечер дома сидели, Грецко подтвердить может! — Черевик отчаянно пытается оправдаться. — А если Грецко подтвердит, — вкрадчиво тянет Бинх, — значит, он тебя покрывает. Значит — вместе пойдёте на каторгу. Не видать тебе ни свадьбы, ни зятя, ни внуков. — Да помилуйте, ваш... — Не помилую, — отчеканивает Бинх. Тесак нервно ёрзает на месте — писарь он, а не палач, перехватив цепкий взгляд своего начальника тут же отворачивается, возвращаясь к работе. — А вот Грецко могу, — более примирительно говорит полицмейстер, — если ты мне во всём признаешься. Тогда — один на каторгу отправишься. Мужичок замолкает, хватается за голову. — Ну, думай, Солопий, — настаивает Бинх. — Не порти жизнь дочери. — Чего уж теперь отпираться... — выдыхает Черевик, сгорбившись. — Я убил. Притомилась змеюка — вот и убил. Грецко не трогайте. Не знал он ничего. — Ну вот и славно, — удовлетворённо выдыхает Александр Христофорович и кивает Тесаку. — Так и запишем. — Николай Васильевич, идите, — почти дружелюбно говорит он Гоголю. — Только мешаете. Гоголь молча сверлит взглядом стол, но поднимается. — Позвольте мне, — вдруг подаёт голос Черевик, — перед тем как на каторгу… Свадебку справить, прям сегодня. Один раз дочь замуж выдаю, да и праздник сегодня, осеннее равноденствие. Я б посидел на свадебке… под вашим присмотром, разумеется... Бинх с минуту молчит — потом медленно кивает, пожевывая губу. «Ладно уж… Последняя воля смертника, так скажем» ––– – Не он это, — отрицательно мотает головой Гоголь, уже чуть позже, когда они выходят из полицейской конторы. – Как это не он? — Бинх хмурится, — вы же сами навели все подозрения на Черевика. Мотивы Гоголя становятся всё более ему не понятны. – И потом, к убийству Хавроньи Всадник никакого отношения не имеет, — он весомо покачал головой, – и поэтому, возвращайтесь к своему расследованию, а это, — моё дело, — отрезал Бинх. – Необходимо произвести вскрытие тела, — никак не унимался Гоголь. Впрочем спорить с ним у Саши не было ни сил, ни особого желания. Он молча кивнул и ушел, подзывая Тесака к Гоголю, дабы тот распорядился.