Вечера на хуторе близ Диканьки

Свадьба гудела на всю Диканьку — гармошка визжала под уставшими пальцами музыканта, где-то в стороне смеялись дети, бабки причитали над пьяными мужьями, а мужчины, захмелев, пели вполголоса древние, как сама земля, куплеты. Воздух был плотный, с привкусом дыма, подгоревшей каши и весёлого шума. Александр Христофорович — на своём месте, у самого дальнего стола, под окном. Сидел с прямой спиной, как и положено человеку при звании, но взгляд его был потухший. Он подлил себе в глиняный бокал крепкого деревенского вина, и, не торопясь, отпил. На губах осталась терпкая кислинка, в горле — пустота. — Ну и веселитесь, — пробормотал он себе под нос, наблюдая, как где-то в центре гулянки хлопают в ладоши под чьё-то свадебное притоптывание. “А у тебя, Бинх, всё как у людей… никогда не будет”, — подумал он. — “С тех самых пор, как согласился быть секундантом у подлеца, который сам потом сбежал как мальчишка. А она… она тогда не простила. И не должна была.“ Он снова подлил себе вина — и выпил всё залпом. Вино обожгло нёбо, но не сердце. В голове, несмотря на шум снаружи, звучало лишь одно имя. Елизавета. — Зачем приходила? — мысленно спросил он. — Что ей от меня теперь надо? От скуки? Неужто надоела размеренная замужняя жизнь? Эти женщины, кто ж разберёт, что у них там в голове творится.. Он отвёл взгляд в толпу, но вместо спасительного спокойствия увидел Гоголя — тот склонился над Черевиком, что-то тихо приговаривая. Лицо крестьянина напряглось, исказилось. Через секунду он вскочил — и всей своей массой врезал Гоголю, сбив его со скамьи и навалился сверху, сомкнув сильные руки на его шее. Всё вокруг мигом сорвалось с петель — жених вскочил, заорали женщины, кто-то грохнул миской, Тесак мельтешил рядом, не зная, как вмешаться. Бинх спокойно допил остаток вина — поставил пустой бокал на стол. Встал. — Довольно, — тихо сказал он, беря бутылку самогона. Подошёл к Черевику сзади — и со всего размаху разбил бутылку о его голову. — А ну прекратить! — рявкнул он, гневно обводя взглядом разбушевавшихся гостей. Черевик осел, рухнув набок. Гоголь хрипло задышал, хватаясь за шею. — Николай Васильевич, живы? — Бинх помог ему подняться, придерживая за плечо. Гоголь только кивнул и, всё ещё сипло, прохрипел: — Где Параська? В толпе стало на миг тихо. Как будто ветер прошёл по скошенному полю. Люди переглянулись. Кто-то крикнул: «Да вроде плясала тут!» Но Параськи уже и след простыл. Гоголь тяжело выпрямился, весь в пыли, с покрасневшими глазами. — Это не Черевик, — выдохнул он. — Это она. Параська… Александр Христофорович взглянул на него — и впервые за вечер глаза его вспыхнули холодным пониманием. Снаружи всё ещё играла гармошка, но в сердце у полицмейстера — воцарилась ледяная тишина. ––– — Темный лес… как всегда гостеприимен, — пробормотал Александр Христофорович, поправляя воротник шинели. Густая крона сомкнулась над головами, пряча от глаз даже тусклый свет луны. Только редкие просветы в ветвях позволяли разглядеть силуэты деревьев — чёрные, искривлённые, будто в спазме. Вокруг стояла оглушающая тишина — такая, от которой начинали звенеть уши. — Ну и местечко. Само приглашает — кого в землю, кого в омут, — хмыкнул Бинх, взглянув на Тесака, идущего впереди. Тот остановился — нагнулся и, поводив рукой по земле, указал на грубо сломанные ветки. — Сюда. Кто-то ломился без разбора, — произнёс он негромко. — Не могли же они далеко уйти… — бросил Бинх, шагнув вперёд. — Хотя, зная вашу Диканьку, тут и под землю провалиться — раз плюнуть. Из-за спины Гоголя вдруг возник кузнец Вакула — как всегда внезапно, как будто вырос из земли. Подпоясанный, с самодельной дубинкой на ремне. — Сдаётся мне, что к реке они пошли. А ежели так — можно догнать, — сказал он спокойно, но с уверенностью, как человек, знающий свои леса лучше церковного двора. — Ну, коли кузнец так сказал — значит, пойдём туда, где водится нечисть, — с притворной бодростью прокомментировал Бинх и махнул рукой: — Отряд за мной. Казаки переглянулись, подхватили ружья и двинулись вперёд, чуть осторожнее, чем раньше. А Вакула, Гоголь, Яким и доктор Леопольд Леопольдович отделились и свернули в сторону — тропка вела туда, где было ещё темнее, чем в остальном лесу. Словно сама земля знала, что там случится нечто важное. Шуршание листвы под сапогами раздражало. Бинх брёл вперёд, обводя взглядом тени, и всё чаще закусывал щеку от накопившегося раздражения. — Вот хоть бы один день… — пробормотал он себе под нос. — Один. Чтоб без ведьм, без убийств и без того, как Николай Васильевич плашмя падает в обморок при виде глиняной метки. Нет, у нас, видать, это местный обряд инициации. Он споткнулся о корягу и, выругавшись, продолжил: — Свадьбы у них с душегубами, похороны с пересчётом останков, а уж гуляния — непременно с погоней по лесу. Диканька, мать её… Ветка хлестнула его по щеке — он раздражённо откинул её. — Я в Петербург хочу. Там если тебя убивают, так хотя бы в светской обстановке. Но шаг он не сбавлял — напротив, шёл быстрее, сжимая рукоятку пистолета. Потому что, несмотря на всю иронию, нутром чуял — всё это близится к развязке. А развязка, зная здешние порядки, наверняка будет кровавой. Ветки всё ещё хрустели под ногами — сухие, ломкие, будто кости под сапогами. Лес становился всё теснее, тише, глуше. Внезапно впереди показался тёмный силуэт на земле. — Кто там ещё… — пробормотал Бинх и ускорил шаг. Подойдя ближе, он увидел: на земле, будто выброшенный бурей, лежал Грецко. Женишок душегубицы, не иначе. Его нога была нелепо замотана в спутанных ветках, словно лес сам решил его задержать. Лицо побелело до синевы, губы потрескались, глаза — распахнуты, но затуманены страхом. — Где невеста твоя? — резко бросил Александр Христофорович, нахмурившись. У него уже не осталось ни терпения, ни иллюзий. Грецко молчал, только поднял дрожащую руку и указал пальцем вперёд — туда, где между деревьями сгущалась тьма. ––– Лес наконец отступил, выпуская их на широкую пустующую поляну – мертвую, пропитанную утренним туманом и затаённой тишиной. – Поздно...— прошептал кто позади. На влажной земле чётко проступала метка – огромная, идеально круглая, выжженная копытом. – Метка Всадника. Александр Христофорович, нахмурившись, приблизился первым. Остальные – молча следом, как будто страх перед ответом висел у каждого за плечами. Возле покосившейся ивы у самого берега стояла лодка. А в ней мертвая девушка – Параська. Бледная, словно вырезанная из воска, с головой, безвольно откинутой назад, и глазами, в которых всё ещё стояла застывшая мольба. Грецко, взвыв словно раненный зверь, бросился вперёд – упал на колени, прижал её к себе, покачиваясь и всхлипывая, словно цепляясь за последнюю нить реальности. Тесак, не выдержав, заплакал прямо в шапку – и отвернулся, стиснув зубы. На шее несчастной виднелся аккуратный порез – сухой, лишённый крови. Как и само тело – вновь, как и раньше, опустошённое до капли. Уже начинало светать. Тусклое зарево рассекало небо, но тепла не приносило. Возле лодки, притихший и будто забытый, сидел Черевик. Он не шевелился, только смотрел – и если в нём что-то и осталось, то, наверное, только пустота. Может, он так и не осознал, что смерть забрала его дочь навсегда. Услышав шаги за спиной, Александр обернулся, это был Гоголь. Незаметно закатив глаза, Бинх хмыкнул, и отправился обратно, оставляя за собой всех остальных. Тесак, постояв ещё с минуты, поспешил вслед за начальником. Взгляд невольно вновь упал на землю. Под ногами "красовалась" уродливая отметина. Этой поганой твари. О да, он поймает этого ублюдка чего бы ему это не стоило, и тогда смерть мерзавцу покажется лишь спасением...