Вечера на хуторе близ Диканьки

В кабинетах было душно – не от погоды, а от людей. Батюшка, нервно перебирая четки, стоял посреди комнаты и взволнованно всматривался в лицо полицмейстера. – Александр Христофорович, он такие бесчинства затеет… Может, с божьей помощью, как-то… по-вашему… изолировать?.. Тесак, стоящий рядом, согласно закивал – даже чересчур рьяно. Батюшка говорил про "чёрта" – местного урода, недавно вновь прибывшего в Диканьку. Мужика диковатого, смуглого, с искажённым лицом и чёрными глазами. В народе его не иначе как "бесом" и не звали. И вот теперь его очередной приезд поднял пыль. Александр Христофорович молча поднёс пальцы к виску, будто размышляя – и, откинувшись на спинку кресла, развёл руками: – И за что же я его должен изолировать?.. – Ну видно же, шо он бес, – встрял Тесак, – у него харя вся чёрная и сморщенная, как выпоржненный кошелёк… Бинх усмехнулся и тут же резко отрубил: — Я за что человека задержать должен? За то, что тебе его харя не нравится? Ты на свою посмотри. Тесак шумно выдохнул, не найдя, чем крыть. Батюшка снова рванул вперёд: — Нельзя допустить, чтобы эта собачья морда христианских душ касалась! Александр Христофорович тонко улыбнулся – взгляд стал острым, как нож в ножнах: — Так, в последний раз говорю: ни за собачью морду, ни за чёрную харю мы людей не арестовываем и в темницы не бросаем. На всё есть закон. – Он подался вперёд, словно прибивая слова гвоздями к полу: — Это — Россия. Повисло молчание. Батюшка сцепил руки за спиной, опустив глаза. Тесак посмотрел на него, потом на Бинха – и оба, переглянувшись, медленно вышли из кабинета. Александр Христофорович остался сидеть один – и уже совсем тихо, почти себе под нос, проворчал: — А вот чёрт ли он, или просто уродец... это мы ещё посмотрим... ––– — Душно тут что-то, — тихо буркнул себе под нос Александр Христофорович и, отставив в сторону перо, поднялся из-за стола. Открытая дверь слабо скрипнула, и он вышел на улицу, глотая прохладный воздух с такой жадностью, будто всю жизнь сидел в дымной комнате. На крыльце он задержался. Прислонился к перилам, закинул одну руку на балясину — и вдруг его взгляд упёрся в знакомые силуэты. Чуть поодаль, у коновязи, где щипала сено гнедая, стояли двое. Лиза и Гоголь. Слишком близко. Слишком мягко она смотрела на него. Что-то прошептала — донельзя фамильярно, он был в этом уверен. Елизавета подняла руку, будто поправить уздечку, и пальцы её ненароком скользнули по плечу Николая Васильевича. "Мерзость." Пронеслось в его голове. Пальцы Бинха непроизвольно сжались в кулаки — кожа на костяшках побелела. Но он не отвёл взгляда. Даже не моргнул. Он не мог понять, что бесит сильнее: сам ли Гоголь, или его положение подле Данишевской, слишком уж.. неправильно это. И будто услышав немой вызов, Лиза на секунду обернулась. Уголки губ тронула еле заметная лукавая улыбка. Глаза — прямо в него. И в следующее же мгновение она, не меняя выражения лица, склонилась ещё ближе к собеседнику. "Специально." Да, признаться честно, ему были чужды подобные потехи, да и не очень то хотелось влезать в чью-то драму. Брови Бинха сдвинулись. Губы сжались в тонкую линию. Сердце толкнулось в груди — не от волнения, а от злости. Но прежде чем он успел что-либо подумать дальше, раздался общий гул голосов. — Это ещё что за... — Александр прищурился. По дороге шёл парень. Зелёный ещё совсем. Пастушонка. Всё лицо — в крови, руки дрожат, глаза мутные. Мычал что-то себе под нос — бессвязно, глухо, как бы прокручивая ужас внутри себя и не в силах его проглотить. Люди в сторонке охали, крестились. Кто-то схватил ребёнка за руку и увёл с дороги. Александр рывком выпрямился, дёрнул подбородком. — На допрос. — коротко процедил, уже поправляя шляпу. И пошёл прямо на него — спокойно, как хищник, выцеливающий добычу. Всё внутри пришло в движение. На ревность и досаду больше не осталось ни времени, ни права. ––– Изолятор казался душным даже несмотря на приоткрытое окошко. В воздухе висела тишина, натянутая, как струна, которую вот-вот сорвёт. – Где девочка? — резко бросил Бинх, приблизившись к пареньку. – Девочка жива? — голос его звучал не как вопрос, а как приговор. Паренёк не поднял головы. Он сидел, поджав ноги, грязный, весь в запёкшейся крови, и лишь раскачивался из стороны в сторону, глухо бормоча: — Зверь… зверь… Бинх скрипнул зубами. Подошёл вплотную к стулу на котором раскачивался болван, опёрся руками о стол, нависая над подозреваемым. Почти так же как это недавно проворачивала Лиза Данишевская... – Что за кровь на тебе? Ты не ранен. Откуда кровь? Ответа не последовало. Только то же самое мычание: — Зверь… зверь… – Возможно, — с сомнением подал голос Гоголь, – на них с Даринкой напало какое-то животное… в лесу. Что-то ужасное. Он ведь явно в шоке... Бинх стиснул челюсти и, обернувшись, с отвращением бросил: — А я думаю, что он, собачий сын, себя имеет в виду, – он схватил со стола плётку и замахнулся, – Сейчас скажешь мне, что за… – Александр Христофорович! – вскрикнул Гоголь, размахивая руками, – Вы же видите, что он ничего не скажет! Это допрос, а не пытка! — более твердо добавил он. Александр Христофорович резко обернулся. Его взгляд был бешеным — налитым кровью, диким. Он почти рычал, как зверь, которому мешают добить добычу. В голове — не голос Гоголя, а картинка: Лиза, её ладонь на плече, её взгляд. Её усмешка. — Вы не видите его состояние? – повторил Гоголь, с мягкой настойчивостью. Бинх выпрямился. Плётка повисла в его руке. Он будто заново вошёл в комнату, как из плена. Моргнул, усмехнулся криво — не весело, а как человек, которого уже мало что радует: – А у вас есть предложение получше? — произнёс он с ядом. – Что ж, я вас внимательно слушаю. – Нужно снарядить людей, – Гоголь говорил ровно, хотя голос его звенел от напряжения, – На поиски девочки. В лесу. И в ближайших окрестностях. Пока ещё есть шанс… Александр Христофорович вскинул брови. Он будто ждал этого. – Интересно как выходит… – проговорил он медленно, с холодной иронией, – То есть каждый раз, как у меня будет пропадать какая-нибудь крестьяночка, я буду посылать весь отряд казаков шляться по кустам, да? – Да у вас вся деревня под рукой! – Гоголь сорвался, голос его оборвался на полувздохе. – Люди помогут. Попросите — они не откажут! Парнишка, вжавшись в спинку стула, продолжал своё, не слыша, не видя, отстранённый от мира: — Зверь… зверь… зверь… ––– Лес, казалось, замер в тревожном ожидании. Крики раздавались то слева, то справа — – Даааринка! Голоса срывались на хрип, эхом били в сплетение ветвей и осыпались обратно, словно и сам лес не знал, где искать потерянную девчонку. – Что ж, — пробормотал себе под нос Александр Христофорович, — вся Диканька встала, как на пожар, ищем одну девку, будто она последняя, у кого остались мозги в этой деревне. Он шагал по вязкой листве, раздражённо отмахиваясь от навязчивых веток, словно те сами нарочно тянулись за его плечами. Где-то рядом Тесак в который раз споткнулся, матернулся и, кажется, наступил в помёт — «на удачу», как выразился он сам. Бинх прикрыл глаза на секунду. Он слышал, как где-то Гоголь зовёт: – Оксааана… Старое имя, как призрак из сказки. Бинх медленно повернул голову в сторону источника звука. – Нет, ну я знал, что он слегка… романтизирован, — процедил он себе под нос, — но чтобы до уровня “Оксаны из болотной глубинки”... Тут уже не диагноз — тут предсмертный вздох интеллекта. Он медленно двинулся за доносившимся голосом, наблюдая, как Николай Васильевич уходит от основной группы, бродит, глаза в пол, с видом потерянного любовника, выхваченного из баллады. – Ну точно, крыша осталась в Петербурге. Наверху, видимо, решила, что в Диканьку ехать — не царское это дело, — хмыкнул он и громко крикнул: – Николай Васильевич! Тот вздрогнул, как будто его вытащили из глубокого сна, и медленно кивнул. Виновато. – С вами всё в порядке, надеюсь? Или уже нет смысла спрашивать? Но Гоголь, как всегда, ничего внятного не ответил — только метнул взгляд куда-то в сторону чащи, будто искал там... Оксану? Полюбившегося ему Всадника? Бинх уже собирался отпустить очередную шпильку, как вдруг: – Сюда! Сюда идите! Крик, явственный, нервный. Из-за деревьев. Александр Христофорович махнул рукой на своего полубезумного спутника и с досадным вздохом поспешил в сторону зова: – Вот не хватало, чтобы и Гоголь теперь в реке искал русалок, а не девочек... Хотя кому какая разница — лишь бы сам не утонул. И листья вновь хрустели под сапогами, как сухие обещания, рассыпающиеся в прах. ––– Полянка встретила их пейзажем, мягко говоря, не из открытки. В центре раскинулось нечто... месиво, как если бы сама природа внезапно решила, что хватит с неё красоты — пора врубать мрак. Кровь, кости, внутренности — всё это аккуратно разложено на земле, как будто кто-то с извращённым чувством вкуса устроил жуткий натюрморт. Богдана, сестра Даринки, завыла — протяжно, с душой, как если бы надеялась своей скорбью воскресить покойную. Отец стоял рядом, насупившись, как зимнее небо. Какой-то парубок, видимо, местный ухажёр, попытался её приобнять, но был отогнан, как дворовая собака. – Одну дочь уже увёл, вторую не позволю! — буркнул отец, и стало ясно, что мужик если кого и жалеет, так это себя любимого. Тесак тем временем крестился с такой скоростью, будто пытался перекрестить весь этот адский пейзаж. – Упокой Господь её невинную душу... — пробормотал он, и на миг стало по-настоящему тихо. Но тишину тут же нарушил голос Гоголя, который уже успел прилипнуть к доктору Леопольду Леопольдовичу и с характерным вдохновением начал нести что-то про языческие празднества, ритуальные убийства, какого-то лешего даже покойного, мир ему, — Якова Петровича приплёл. Бинх, слушая это, едва не скрутился пополам от саркастического перенапряжения. – Ну конечно. Где кровь — там и “древние традиции”. Может, ещё чёрта сюда приплетёте, а? Или уже? — пробормотал он сквозь зубы и хмыкнул. Леопольд Леопольдович между тем уже облачился в свои медицинские перчатки, деловито щёлкнул ими, как будто собирался не вскрытие проводить, а оперу дирижировать. Наклонился над останками. – Хм... любопытно, – начал он. – Да что ж тут любопытного, — перебил его Бинх, – вот она, Даринка, в виде гуляша. Кто её убил? Фёдор. Что и требовалось доказать. – Я бы не торопился с выводами, господин Бинх, — прозвучал снизу безупречно вкрадчивый голос доктора. – Доктор, вы что допились до слепоты? – раздражённо усмехнулся Бинх. – Тут кровь, тут кости, вон там — тошнотворный запах. Вам что ещё нужно? Не видите? – Это не человеческая кровь, — спокойно сообщил Леопольд, — это «Ovis aries». – Это что за зверь такой? — встрепенулся Тесак. – Овца, — пояснил доктор. – Как видите, Господин Бинх, овечьи останки от человеческих я пока отличить могу. Леопольд аккуратно бросил один из внутренних органов обратно в кучу. – Это как это прикажите понимать? — серые словно сталь, глаза Господина Бинха, недобро сверкнули. – Кто-то тут, судя по всему, просто разделал овечку, — Леопольд Леопольдович улыбнулся, разводя руками. – М-да, видимо в овечьей требухе вы действительно разбирайтесь лучше чем в человеческой, — фыркнул Бинх, — может, вам в коновалы поддаться ей-богу.. не зря всё-таки, свою медицинскую карьеру закончили на зубах. Хоть не мозгами рисковали. – Вы, сударь, сапог и бурбон! — не выдержал Леопольд, обиженно удаляясь. – Зря вы так, – влез Гоголь, – Леопольд Леопольдович — мастер своего дела... Александр Христофорович смерил его тяжёлым взглядом, полным той самой любви, с которой кабан смотрит на охотника с ружьём. – Мастер, говорите… Ну да, мертвяков потрошить — мастер. А как человека прооперировать — так в обморок. Зуб мне как-то вырывал... я потом три дня к лошадям боялся подходить, они на его крики шарахались. И тут Гоголь, как по команде, рухнул на землю и схватился за горло. – А вот и вторая часть марлезонского балета, — устало выдохнул Бинх, — один патологический романтик, второй ясновидящий в обмороке. Оба не в себе, но вместе — дуэт мечты. Гоголь с трудом поднялся, тяжело дыша, лицо в ужасе: – Это... это Всадник... он всё подстроил... Даринка жива... он хочет убить её на Покрова... Бинх посмотрел на него, как смотрят на табуретку, которая вдруг начала петь арию. – Ну конечно... Всадник. Сценарист он у нас, режиссёр и антагонист в одном лице. Не ест, не пьёт, зато строит планы уровня «Д’Артаньян встречает Сатану». Он плюнул на землю, поправил воротник и пробурчал: – Слушайте, если в следующий раз кто-то крикнет "карась летает", я, пожалуй, уже и не удивлюсь. Излив весь оставшийся запас сарказма, Александр Христофорович с чувством выполненного долга, удалился, кидая напоследок Тесаку пару распоряжений по поводу находки. ––– Поздний вечер стелился над Диканькой липким покрывалом, словно сама ночь устала и бессильно свесила тень на плечо Бинха. В полицейской конторе было тихо, только где-то в углу храпел Тесак — героически, с отдачей, с вибрацией забора. Спал он на лавке, как пёс, не дождавшийся хозяина, — разве что вместо хвоста болтался сапог. Александр Христофорович стоял у окна, вперив взгляд в улицу, будто там кто-то обещал его вылечить от головной боли, бессонницы и людей. Не вылечил, разумеется. Только добавлял. Каждый сустав стонал. Плечи ныли, как после двух раундов с самоваром. Он и правда устал — от криков, от дурных снов, от Гоголя, от дураков, от всего на этом свете, включая себя. Но стоило в коридоре заскрипеть шагам — быстрым, тревожным, — как лицо его мигом стало собранным, как кубик льда в стакане самогона. И вот — дверь распахнулась. Влетела она. Лиза. Вся в драме, ветре и запахе дорогих духов, будто в её карете только что случился ураган из романов. Платок соскользнул, волосы растрёпаны, глаза будто взаймы у мертвяка — вся дрожит, трепещет, спасите-умоляю. Подлетела к столу, как в театре перед падением занавеса. — Александр Христофорович… он пошёл… никого не послушал… Николай Васильевич… он отправился в Медвежий овраг… я слышала… там может быть очень опасно… Пальцы её барабанили по столу, как миниатюрный балет смерти. Александр Христофорович устало провёл рукой по лицу. Ну кто ещё. Куда ещё. Когда ж все передохнут-то уже. — В самом деле? — проговорил он, растягивая слова, как старую перчатку. — И что же Господин Гоголь там забыл? Ушёл на зов очередного «видения»? Губы его скривились в самой щедрой улыбке за сутки — той самой, что в детстве заставляла младших братьев плакать и отказываться от последнего пирожка. Лиза, впрочем, его юмор оценила не по достоинству. Вообще не оценила. Молчала. Угроза в шёлке. Воздух в комнате стал плотным, как простыня в коммуналке. Бинх тихо выдохнул, как человек, понявший, что чай снова не сладкий. — И что же я по-вашему должен предпринять, сударыня? — шагнул к ней, поправляя пиджак. — Лично отправиться спасать Господина Гоголя? Николай Васильевич взрослый, разумный человек… Тут он почти споткнулся об собственную фразу и мысленно вычеркнул "разумный" навсегда. — …и бегать за ним, словно гувернантка с клюкой, никто не собирается. Придёт к утру — замечательно. Не придёт… "тоже чудесно, может воздух чище станет," — закончил он про себя. – Тогда и станем волноваться. Лиза выпрямилась, как шпага в опере. Голос холодный, как серебряная вилка у вдовы. — Раз так, Господин Бинх, то не буду вас отвлекать. И шагнула к двери. Уже почти ушла. – Да пожалуйста, носитесь со своим горе любовником сколько вашей душе угодно, меня только оставьте..— неслышно съязвил себе под нос Александр, но Лиза вдруг застыла у двери. Чёрта с два, услышала. — А мне кажется, Александр Христофорович, это последнее, чего бы вы на самом деле желали. Тихо закрыла дверь. А в душе Бинха зазвенел старый добрый набор чувств: раздражение, ирония, и… какая-то тварь, похожая на тревогу. Он быстро придушил её сарказмом. Фыркнул. Прошёлся по комнате. Ну и пусть. Пусть с этим её любовником-всевидцем хоть в овраг, хоть в болото. Его не волнует. …но всё равно пошёл за плащом. И вышел на улицу. Ибо как бы он себе ни врал, стоило представить Лизоньку, бегущую в ночи с трясущимися руками, а рядом — мокрый как водоросль Гоголь, и всё — в груди у Бинха поднимался такой гнев, что хоть сам себя в каталажку сажай. А значит — будет искать. Видит Бог, не из-за Николая Васильевича. А чтоб эту чёртову Данишевскую кто другой не уволок. ––– Ночь обрушилась на Диканьку, как пьяный священник на панихиду — внезапно, неуместно и с тяжестью в каждой тени. Улицы пусты. Лай собак затих. Даже луна, кажется, решила не вмешиваться в происходящее, скромно прикрывшись облаками, как порядочная барышня на исповеди. Александр Христофорович шагал по деревне, вдыхая аромат свежевспаханной земли, прелых яблок и хронической дурости окружающих. Плащ его слегка развевался — не столько от ветра, сколько от негодования. — Медвежий овраг... — проворчал он, ныряя в темноту между хат. — Нет, ну вы только вдумайтесь. Видения! Видения, мать их так. Ещё скажите, гусли с ним заговорили и в сказку позвали. А он, как водится, согласился. А я, стало быть, дурень, теперь его ищи. Пес перескочил тропу, гавкнул. Бинх метнул в его сторону взгляд такой, что наверняка вся нечисть в округе в страхе была готова добровольно сдаться. — Ишь, лаешь. Сам бы пошёл в овраг, искал бы своего пророка... В кармане что-то брякнуло — ключи от конторы, или, может, от собственной безнадёги. Лёгкое похмелье мысли. — Вот тебе и служба. Один — по болотам шляется, в лунатизме и шелковых галстуках, вторая — в истерике со взором вдовы декабриста. А я... Я, значит, мужик на побегушках. «Александр Христофорович, спасите! Александр Христофорович, он ушёл!» Да пусть бы ушёл! Я что — Господь Бог с сетью? Или, может, всесильный добродетель? Он остановился у старой изгороди. Посмотрел вдаль. Там, где-то в чернильной темноте, затаился овраг, полный тайн, луж, сломанной логики и, возможно, ещё одного трупа. Ну, если повезёт — живого. Или хотя бы не сильно испорченного. — Медвежий овраг... Ну конечно. Ну куда ж ещё, как не в логово всех местных баек. Наверняка уже сидит там, с плащом, пишет свои глупости. «И увидел я — всадника бледного». Ага. А я сейчас увижу — нервный срыв на почве отсутствия сна. Он свернул к мосту. Шаг за шагом — в ночь, где хрустели ветки и замирали звуки. — Хотя нет, конечно. Я же забыл! Он же особенный. Его нельзя бросать. У него ж душа тонкая, как кружево у невесты. Уколол — и вся трагедия. А Бинх, значит, железный. Стоит, смотрит в бездну и улыбается. Ну-ну. Он закашлялся — не от эмоций, а от того, что кто-то в кустах, по всей видимости, жарил картошку на костре. Или — по словам Гоголя — вёл ритуал. — Если я его найду сидящим с чашкой чая и трактатом про ведьм, я не знаю, я, ей-богу, укушу его. Или хотя бы сделаю вид, что укушу. Шаг. Ещё шаг. И вот уже лес становится плотнее, тише, живее. Ветки как щупальца. Воздух — мокрый, прилипает к вискам. — Придурок. Он ведь ещё и поэт. Точно. Пошёл в овраг — стихи там писать. Возле мёртвых коряг. Потому что вдохновение, блядь, пришло. Он остановился. Посмотрел вверх, в пустое небо. — Ну что, Всадник, ты тут? Я тоже пришёл. Давай, удиви меня. Покажи мне Даринку на метле, Гоголя в экстазе и козу, читающую латынь. Только быстрее, у меня сапоги новые, я не собираюсь ими месить грязь за зря. Где-то в темноте что-то хрустнуло. Александр Христофорович выпрямился. Достал пистолет. Вздохнул. — Ну, началось... Александр Христофорович стоял посреди чащи, как посреди абсурда, что, впрочем, происходило с ним с ужасающей регулярностью. Пистолет в руке, тишина — такая, что даже комары боялись нарушить покой его внутренней ненависти ко всему происходящему. И тут… что-то вылетает из темноты, как Тесак на праздниках, в полупьяне: — Что за — ! — только и успел выдохнуть Бинх, прежде чем оказался внизу, а сверху на нём — господин дознаватель собственной персоной, с видом человека, которого гложет как совесть, так и физический вес какой-то девчонки в руках. — Даринка… она жива… её… надо… — бормочет Гоголь, будто не только труп на руках держит, но и язык в узел завязал. Он показывает на шею девушки, из которой весело сочится кровь, добавляя драматизма к его и без того кривому монологу. — Ну конечно, жива… А я-то думал, ты просто с деревом обнимался… — Бинх с трудом подавил порыв дать Николаю Васильевичу по темечку для профилактики, но ограничился тем, что вцепился в его рукав. — Что, мать твою, случилось?! Но увы — вся информация ограничивалась словами «логово зверя» и «не всадник». — Спасибо, уважаемый, теперь мне, конечно же, всё ясно, пойду сдам отчёт в Петербург. Но времени на сарказм не было. Разумеется, сарказм, он всё равно использовал, про себя, пока они, как два очень странных (и очень уставших) Ильи Муромца, тащили девушку обратно в деревню, по пути разбрызгивая кровь и комментарии. — Ну надо же. Он не только нашёл Даринку, он её, чёрт возьми, притащил. А я-то думал, максимум грибов нажрётся и спать у пня ляжет... Они влетели в сарайчик, где обычно производили вскрытия, а зачастую, там просто заседал Леопольд Леопольдович «согреваясь», — и сразу же Бинх заорал: — Тесак! Бегом за доктором! Живо! Если он спит — буди! Если умер — оживи! Леопольд Леопольдович, видимо, тоже спал, ел, пил или страдал экзистенцией — ибо появился лохматый, с глазами, как у кота, которого подозревают в убийстве гуся. И тут началось: — Я не могу... я не буду... она умрёт... руки дрожат... я отвечать не хочу... — ныл он, будто перед ним не девушка с распоротой шеей, а счёт на лечение. И тут случился парадокс — Гоголь, известный тем, что может три часа говорить о видениях и пять минут — падать в обморок, внезапно стал героем момента. — Лишь Господь ведает, кому жить, а кому нет... но вы точно предназначены, чтобы спасать. Бинх, стоя в сторонке, скривился: — Ага, а я предназначен для того, чтобы вас всех потом на себе таскать и психологически разгребать… Доктор, проникнувшись речью или, возможно, испугавшись, что Бинх его лично зашьёт — согласился. Александр Христофорович, не желая наблюдать за этим ритуалом из крови, мыла и нервных обмороков, вышел на улицу. Там, на коленях, сидел Тесак. Молился, крестился, причитал. Скорость его рук могла бы посоперничать с лошадиной упряжкой. — Ещё немного — и орден сам себе вручит... — усмехнулся Бинх, но мешать не стал. Пусть каждый спасается, как может. И вот, наконец, распахивается дверь. Гоголь выходит, весь белый как простыня, но с голосом, полным… чего-то между облегчением и мистической хрипотцой: — Жива. Александр Христофорович, не сказав ни слова, выдохнул. Глубоко. С шумом. Со вкусом. — Ну вот. И не такой уж я бессердечный. Гоголя нашёл, обратно притащил, девчонка жива. Лизонька может спать спокойно. Я, правда, нет. Я уже лет десять как не спал. Но главное, что остальные в порядке… Он ещё раз взглянул на сарай, на Гоголя, на звёздное небо. — А завтра, наверное, опять в овраг пойдём. За видениями. И, быть может, найду там смысл жизни. Или хотя бы чистую рубашку. ––– Утро, как назло, выдалось на диво ясным. Солнечные лучи нагло лезли сквозь листву, будто хотели осветить всё то, чего никто видеть не просил. И вот она — картина дня. На земле, прямо в центре чащобы, куда их привел местный "по-грибы-по-ягоды-", – лежала молодая девушка. Накрытая белой простыней, аккуратной и даже слишком чистой — если бы не нарисованная на ней чёрная метка. Всадник, чёрт бы его побрал, снова напомнил о себе. Почерк узнаваемый, мерзкий и вызывающе театральный. Как будто не убийца, а бог местного пошиба с дурным вкусом к символизму. Тесак стоял чуть поодаль, крестясь как заведённый. – Хорошая девка была… Важаной звали, — пробормотал он, и в его голосе неожиданно мелькнула подлинная тоска. Александр Христофорович мрачно молчал. Вот тебе и утро. Он только начал было оттаивать после ночных подвигов, как вот — снова. Рядом, как тень, стоял Гоголь. Глаза подёрнуты сном и ужасом. Голос его дрожал, но не от страха. Скорее, от чего-то... внутреннего, что сам он, видимо, так до конца и не понимал. – Кравоцвет в ночи расцвёл... и двоих с собой увёл… — пробормотал он, словно не себе, а мимо, в землю. Александр Христофорович резко обернулся, выдавая знакомую смесь раздражения и остроумия: – Что? Это вы сейчас стихи читаете или некромантию практикуете? – Зато ваша теория работает, – с неожиданной серьёзностью вставил Леопольд Леопольдович, кивая Гоголю. – Всадник убивает по праздникам. Бинх скривился в полуулыбке. – Ну да, логично. Убийца тоже, видать, человек — у него выходные. – А когда следующий праздник? — с тревогой спросил Гоголь, обводя взглядом собравшихся. – Через пять дней, – отозвался Тесак, не глядя ни на кого. – День Вакуши Пятницы... Молчание повисло густое, словно смог. Даже птицы вдруг решили, что им рано сегодня петь. – Мы больше не пойдём у него на поводу, – с решимостью сказал Гоголь. Его голос звучал ровно, но глаза вспыхнули — как у того, кто уже принял решение, которое может стоить слишком дорого. – И что вы предлагаете, Господин Гоголь? – спросил Бинх, едва уловимо подняв бровь. Всё ещё иронично, но... с ноткой любопытства. Гоголь медленно поднял взгляд: – Не будет жертв. Некого будет убивать. И на этих словах тишина сгустилась. Даже солнце будто стушевалось, спрятав луч за облаком. Бинх молча втянул воздух сквозь зубы. Ну всё, начинается...