Вечера на хуторе близ Диканьки

Утро над Диканькой было бодрое, как пощёчина. Воздух ещё хранил ночную прохладу, но солнце уже нетерпеливо вскарабкалось на крышу старой ратуши, подгоняя людей на площадь — кто из любопытства, кто по привычке, а кто просто потому, что в Диканьке всегда знали: если на рассвете кто-то заорал «труп!», значит день будет насыщенный. В центре толпилось всё село — в платках, сапогах, с курами под мышкой и детьми за подолами. На небольшой возвышенности стоял Александр Христофорович Бинх — мрачный, невыспавшийся и уже с головной болью. Бумага в руках дрожала не от волнения, а от усталости и злости, в которой он себе больше не отказывал. – Сегодня, на территории села Диканька и его окрестностях, для всех лиц женского пола не достигших тридцати годов... после наступления темноты... объявляется – особое положение. Толпа затаила дыхание. Где-то взвизгнул петух — не к месту и явно не в духе. – А это чё такое? – с подозрением окликнули из гущи людей. Бинх смерил голос взглядом, словно рассчитывая выцепить его и выдать премию в виде тычка. – Это значит: как стемнеет — девок со двора не пускать. А лучше чтоб вообще — из хаты носу не казали. До самого утра. Пока петух горло драть не начнёт. Шепот в толпе перешёл в возмущённый гул. – Да це ж безумие! – У нас хозяйство, огород, коровы, кто их доить будет? На шаг вперёд вышел Гоголь — весь в переживаниях и благородном волнении. – Послушайте, это всё ради вашей безопасности, пока мы не найдём душегуба... Но не успел он договорить, как Тесак нагнулся к уху Бинха и что-то прошептал. Александр Христофорович слушал, нахмурившись, а потом его лицо вытянулось так, словно ему сообщили, что следующий труп – он. Из толпы раздался ехидный голос: – Да это не полиция, а незав шо! – Тьфу, сказочники! Бинх хлопнул бумагой по руке. – Н-да, Николай Васильевич, не умеете вы с народом общаться. – Он обвёл толпу тяжёлым взглядом. – Так, угомонились все! – рявкнул он, и площадь вздрогнула. – Девок. Со двора. Не. Пускать. Уяснили? – Всё, расходитесь по хатам. Пока я добрым остаюсь. Толпа, шумно возмущаясь, но уже без особой борьбы, начала медленно растекаться по переулкам. Бинх, спускаясь с возвышенности, громко фыркнул. – Я ещё не завтракал, а у нас уже новый мертвец, – пробурчал он. – Неплохое начало. ––– Новый мертвец. Только на этот раз – не девица, не барышня с лиловыми глазами и лентой в волосах. На этот раз – местный мужик. Листва под ногами хрустела вязко, как старая бумага. Утренняя сырость не успела рассеяться, и каждый шаг отдавался плесенью в сапогах. Александр Христофорович шёл первым — как шёл бы к омуту, зная, что и в этот раз рыбы там не будет. Позади него семенила хорошо знакомая процессия: Тесак — с вечной тревогой в глазах, Гоголь — будто бы задумчив, но уже с лёгким блеском обморока в зрачках, и два казака, с копьями и видом «опять двадцать пять». На небольшой поляне — словно специально вычищенной для подобных случаев — и лежал он. Раскинув руки, будто хотел обнять небо, и с лицом, которое вряд ли кто-то когда-нибудь опознает. Потому что лица, в общем-то, и не было. – Ну что ж, жертва, – флегматично начал Бинх, – мужик. Соответственно к Всаднику никакого отношения не имеет. Он бросил взгляд на Гоголя, с тем особенным выражением лица, которое обычно предшествует язвительному монологу. – Обыкновенный несчастный случай. Бедолагу загрызли волки. – Да уж... Сколько на свете прожил — ни разу не видал таких волков, – покачал головой один из казаков, ковыряя носком землю. – Чтобы прям на ремешки... – С того чего ты не видал — энциклопедию составить можно, – лениво отозвался Александр Христофорович, потирая висок. – Не волки, значит медведи. Он кивнул себе под нос. – Вон, в прошлом году их не достреляли, так до сих пор из погребов варенье таскают. – Да не медведи это, – с жаром возразил Тесак. – Я видел, как медведь человека драл. А это... это оборотни, Александр Христофорович, вот вам крест! Он привычно перекрестился, словно пытался отмахаться от самого слова «логика». – Да какие оборотни… – криво усмехнулся Бинх, склонившись. – А опознали? Имя есть? – Никак нет… – Тесак переминался с ноги на ногу. – Там… личина отсутствует. По знаку Тесака казаки нехотя подошли и разворотили тело. И, действительно. Там, где у человека должно быть лицо – было месиво. Кровь, хрящи, лоскутья кожи и один-единственный глаз, глядевший в небо с немым укором. Бинх скривился. Что-то между скукой и отвращением. И, конечно же — как по расписанию — позади с глухим стоном на землю осел Николай Васильевич. Будто тень упала. – Прекрасно. Просто замечательно. – вздохнул Бинх. – Тесак! Пусть казаки Господина дознавателя отнесут в его покои. – А то, боюсь, к следующему утру у нас будет ещё один свежий труп. Только уже с гусиным пером в руке. Тесак кивнул, с обречённостью бывалого гробовщика, и, перекрестившись раза три, взял Гоголя под руку. Александр Христофорович остался стоять. Смотрел на труп, потом на ту сторону, куда унесли Николая Васильевича, и невольно фыркнул. – И что же, интересно, Елизавета Андреевна нашла в этой тонкой припадочной натуре… – пробормотал он, поправляя перчатки. – Прямо-таки изысканный вкус у нашей мадемуазель. И, как всегда, ушёл первым. Потому что оборачиваться — это удел тех, кто ещё верит в чудовищ. ––– Александр Христофорович сидел у себя в кабинете, за привычным столом, подперев щёку ладонью и дожёвывая леденец. Палочки у леденца не было, что делало процесс чем-то сродни жеванию драгоценного камня. Работа шла медленно, но хотя бы вкусно. Тишина, нарушаемая лишь лёгким поскрипыванием стула, была внезапно взрезана сквозняком, паническим вдохом и шумом от распахнутой двери. Влетел Гоголь. Как всегда — перепуганный, вспотевший, но с видом пророка, у которого за плечами уже гремят трубы Страшного суда. – Убитый мужчина, – выдохнул он, словно сам только что воскрес, – он был сапожником! Бинх поднял глаза от бумаг, даже не пытаясь скрыть раздражения. – И… необходимо выяснить, не пропадал ли сапожник… в Диканьке… и окрестностях, – торопливо добавил Гоголь, почти запнувшись на слове «окрестностях». – А позвольте полюбопытствовать, – медленно, как и таял леденец, протянул Александр Христофорович, – данное предположение, быть может, основывается… на ваших видениях? Слово «видения» он произнёс особенно подчеркнуто — с тем презрением, какое обычно оставляют для спиритических сеансов и бульварных романов. Гоголь только глубоко вздохнул, закатывая глаза к потолку. – Да. – Ну да, – Бинх закатил глаза в ответ, перекатывая леденец языком, – я так и думал. И... Но договорить он не успел. – Александр Христофорович, п-п-поймите, – вдруг заикнулся Гоголь, в порыве душевном, – на месте убийства мне явился Всадник. И… на вскрытии у меня было видение. Я понял, что этот человек был сапожником. – Он замер, будто ожидал, что сейчас его наградят. Бинх уставился на него как на лягушку, упавшую в суп. Медленно поднялся со стула. – Прекрасно. – сказал он наконец, вытирая лицо ладонью, словно стирая остатки надежды на рациональный разговор. – Нам нужно установить его личность, – упрямо продолжал Гоголь, – Александр Христофорович... – Я не собираюсь действовать, исходя из вашего бреда, – отрезал полицмейстер. – Николай Васильевич, ну вы сами себя послушайте… Всадник, видения… Что дальше? Говорящие пни? Плачущая икона? Летающие сапоги? Он махнул рукой, окончательно теряя терпение. – А Всадник, слава Богу, никого больше не убьёт. Потому что все девушки сидят по хатам, как я и распорядился. Всё. – Я вас не задерживаю. Гоголь тяжело вздохнул, опустив плечи, и вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем позволял его тонкий нрав. Александр Христофорович ещё секунду смотрел на закрывшуюся дверь. Потом покачал головой и вернулся к своим бумагам. – Нет, ну надо же. – пробормотал он себе под нос. – Действовать, говорит, по его видениям... На кого рассчитаны эти сказочки? На фанатов его будущей писанины? Он поморщился и вынул изо рта уже подтаявший леденец, положив его на блюдце. – Тоже мне, писатель. – усмехнулся он. – Писатель... припадочный. И продолжил писать свой отчёт. Без всяких видений. ––– Александр Христофорович, потерев виски, подошёл к окну — просто чтобы проветрить голову. Но, как назло, проветривание завершилось зрелищем, от которого в висках только усилилось пульсирующее. На дальнем краю деревни, почти в тумане, как в каком-то романтическом полотне — Лиза и Гоголь. Стояли, переговаривались, он что-то горячо ей объяснял, она — улыбалась. Ну да, конечно. И куда ж без этого. А потом, будто в насмешку, сели на лошадку Елизаветы Андреевны и укатили. Поле, горизонт, романтика. Почти как в глупых повестях, которые этот недописанный пророк наверняка сам же и пишет. Бинх фыркнул. Громко. Так, чтоб было слышно самому себе. Отскочил от окна, будто от удара током. Подошёл к шкафчику, щёлкнул резные дверцы — и вот он, спасительный ответ векам непонимания: ядрёный самогон. Налил в рюмку. Поднёс к губам. И только было собрался пригубить… Дверь скрипнула. Как всегда, некстати. Вошёл Тесак — с лицом встревоженным, как будто снова кто-то воскрес или исчез. – Александр Христофорович, там дивчина до вас. Говорит — отец сгинул. Голос Тесака был тише обычного, как у того, кто знает, что сейчас попадёт под раздачу, пусть и словесную. – Пусть приходит, – устало сказал Бинх, опуская рюмку на стол. Момент — испорчен. Ну как всегда. Дверь едва захлопнулась, как снова открылась — и в кабинет вошла молодая девчушка. Тонкая, бледная, с глазами, полными воды и глупой надежды. – Проходи. Как звать? – спросил он, всё ещё кидая разочарованные взгляды на сиротливо стоявшую рюмку на краю стола. – Варвара, – сказала она дрогнувшим голосом. – Телятниковы мы, из Мониловки. Крепостные помещика Манилова. Бинх кивнул. Помещик был ему знаком. Мягко говоря, не самый трезвый ум в округе. – Ну? Кто сгинул у тебя? – Батька мой… Максим Телятников. – Она замялась, потом добавила, – Сапожник... Бинх замер на миг, будто слова упали в рюмку и взболтали всё, что он собирался проглотить. – Сапожник… – повторил он тихо. Даже не для Варвары. Для себя. Ну конечно. Конечно сапожник. И конечно, это должен был сказать не он, а девчонка. Не он должен был это выяснить, а Гоголь, с его «видениями». И конечно, Лизе будет теперь чем восхищаться ещё недельку, пока он там по полям ей стихи бормочет. Бинх тяжело выдохнул, и не глядя на девушку, сказал: – Найди доктора… и Гоголя. Извести их. – Вразумел, – коротко кивнул Тесак и ушёл, как тень, оставляя полицмейстера наедине с мыслью: "Ну что ж. Очередное видение оказалось точным. Очередной труп. Очередной раз... не он оказался первым." Александр Христофорович выпроводил девушку за дверь и залпом опрокинул в себя рюмку водки. ––– Сарай был тесен, пропах кровью и прелым сеном. Александр Христофорович снял шляпу и устало провёл рукой по волосам, как будто тем самым хотел сбросить тяжесть последних суток. Вслед за ним в помещение вошли Тесак, бледная Варвара, сжавшая пальцы до побелевших костяшек, и Гоголь — всё такой же хрупкий и взволнованный, как и всегда. Подходя к накрытому телу, Бинх, не глядя на девушку, глухо бросил: — Покажите ей тело. Казаки сдвинули простыню. Варвара замерла, дыхание сбилось, глаза метались, будто искали что-то, что могло бы доказать — нет, это не он. Это кто-то другой. Лицо трупа было превращено в кровавое месиво, опознать можно было разве что по сапогам… да и то — с натяжкой. Гоголь чуть склонился вперёд, голос его прозвучал почти шёпотом: — Это ваш отец? Варвара всхлипнула — коротко, отчаянно, как раненый зверёк, — и в следующую секунду рухнула в объятия Гоголя. Пальцы судорожно вцепились в его плечо, слёзы впитывались в его камзол. — Это свитка его… и палец он недавно зашиб, — бормотала она сквозь рыдания. — Что ж за дьявол с ним сотворил… Ответ был получен. Гораздо красноречивее любой бумаги. Это был он. Сапожник. Отец. Бинх резко перевёл взгляд на Гоголя. В нём был не гнев, не злость, а… тоска. Он кивнул в сторону выхода — тихо, не произнеся ни слова. Гоголь понял и осторожно повёл Варвару наружу, её шаги были шаткими, как у пьяной. Когда они ушли, в тишине послышался странный голос с хриплым акцентом: — Wirklich tragisch… Sehr… sehr traurig. Бинх обернулся. — А это ещё кто? — раздражённо спросил он. — Мой друг, — улыбнулся доктор. – Август Гоффман. Немецкий путешественник. К вашим услугам, — заискивающе, даже слишком дружелюбно представился немец на ломанном русском. Акцент почти сразу же выдавал его, не Малоросское происхождение. — Ну конечно, только немецкого путешественника мне тут не хватало… — сухо бросил Александр, устало выходя на улицу. Всё валилось из рук, и каждый встречный, будь то визионер, девчонка или турист, напоминал ему о том, как быстро он теряет контроль над происходящим. Снаружи на лавке Варвара всё ещё плакала, Гоголь склонялся над ней, утешая её каким-то почти молитвенным шёпотом. Александр Христофорович невольно замедлил шаг. То, что он видел, боль, неистовая, жгучая — не могла быть подделкой. Он знал такие слёзы. Слёзы, от которых не остается сил жить. — Пожалуйста, успокойтесь и просто расскажите, как пропал ваш отец? — мягко, не по-дознавательски говорил Гоголь. "Ну конечно", — мысленно усмехнулся Бинх, — "всегда ты такой... душевный. А мне что, орать?" Но, к его удивлению, Варвара заговорила. В голосе — сдержанный ужас: — Так не один он у меня пропал. Сначала — сестра, Дарья. Она у барина, у Манилова, в дворни была. А потом… исчезла. Барин сказал — сбежала. – И когда пропала сестра твоя? — спросил полицмейстер. – На медовый спас, — с плохо скрываемой болью в голосе, ответила девушка. – Полтора месяца назад значит..— сделал заключение Александр Христофорович, — Странно. Когда сбегает крепостная, — он перевёл взгляд на Гоголя, – помещик должен объявить её в розыск. А никаких заявлений, от Родиона Ивламповича нам не поступало, — Бинх призадумался. Что то тут не чисто... – Вот и батька то наш прознал что барин Дарью не ищет и подозрительно ему стало, — Она дрожала, раскачиваясь вперёд-назад, как будто пыталась убаюкать саму себя, унять дрожь внутри.— Вчера пошел к Манилову ругаться, — её губы задрожали, – только не вернулся... – Говорила же, не ходи к этому паскуднику! — будто обращаясь к своему покойному отцу, вскрикнула Варвара. — А что ты так своего барина не лестно величаешь? — прищурился Бинх. Ему не нравились такие разговоры. Особенно про помещиков. Особенно в присутствии свидетелей. — Он… он падок на девок. И ещё… странный он. Видела однажды, как подъезжал к заднему крыльцу в маске. Звериной. — Барсучья маска… — повторил Гоголь, и голос его будто потемнел. Варвара медленно кивнула. — Такому сюжету позавидовал бы сам Гёте! — радостно произнёс немец из глубины сарая. — Вот уж спасибо, — прошипел Бинх, закатывая глаза. — Бомгарт, уберите вы своего путешественника куда-нибудь, пока я ему сам маску не надел… Когда немец исчез, Александр Христофорович остался стоять в одиночестве. Его рука машинально потянулась к внутреннему карману — но там не было ничего. Ни табака, ни ответа, ни контроля. Только догадки. И всё тот же, раздражающе точный, Гоголь. "Сапожник, говоришь… Видения, говоришь… А теперь вот совпало. Проклятье. Начинаю верить в твою чепуху, Николай Васильевич. А если я и правда начинаю верить — то значит, дела у нас хуже, чем я думал…" ––– Поместье Манилова стояло, как и сам хозяин, — важно, вычурно и подозрительно чисто. Воздух в гостиной был напоён ароматами розмарина и дешёвого вина, которое только казалось благородным. – Телятников? Сапожник? — Манилов поднял брови и изогнул губы в изумлении, как искусный актёр на дешёвой ярмарочной сцене. – Да, — без эмоций кивнул Бинх, неторопливо потягивая вино. Он не елки на базаре осматривал, а хозяина дома, и вкус напитка значения не имел. Слишком сладкое. Слишком навязчивое. Как и сам Манилов. – Скажите, — начал Гоголь, с мягкостью, за которой чувствовалась натянутая струна, — а дочь его, Дарью, помните? Она у вас ещё в дворовых ходила… Манилов чуть подался вперёд, и голос его внезапно стал резким, как щелчок плетки: – Не помню. Голубчик, поймите… у меня этих душ — три сотни. Как вы себе это представляете? Он попытался улыбнуться. Но в его улыбке было больше самодовольства, чем раскаяния. Бинх склонил голову чуть в сторону, в глазах у него блеснуло нечто похожее на скучающую иронию. – Не обижайтесь, Радион Ивлампович, — проговорил он, любезно, почти певуче. – Просто... слишком много у нас стало случаев. А потому... приходится принимать меры. Манилов разлил ещё вина — как бы от скуки, как бы небрежно, но в его движениях ощущалось напряжение. Он явно ждал, когда визитёры уйдут. Или начнут уходить в сторону, где он сможет их запутать. – Давайте, быть может, взглянем в реестр? — предложил Бинх почти весело. – Реестр? — переспросил Манилов, и на миг его рука замерла над бутылкой. Бинх лишь кивнул, с тем самым выражением лица, которое обычно у охотника перед тем, как стянуть спусковой крючок. Манилов ушёл. Александр Христофорович проводил его взглядом, полным едкой удовлетворённости. – Благодарю, — бросил он в спину удаляющемуся помещику. Рядом появился Тесак, на лице — смесь испуга и возбуждения. – Александр Христофорович... я, это... девку дворовую разговорил, она шкаф потайной указала. Я его, значит, вскрыл, а там маска... ну, звериная... и... картинки. Непотребные. Такие, что у меня аж руки затряслись… Гоголь слегка скосил взгляд в сторону, но при слове "маска" прищурился. – Тащи, — коротко бросил Бинх, внутренне уже чувствуя, как сжимается кольцо. Манилов вернулся с реестром, сцепив руки за спиной, будто в молчаливом покаянии. Александр Христофорович принял бумагу с холодной вежливостью и, перелистывая страницы, лениво скользил взглядом, пока, наконец, не остановился. – Вот же, — проговорил он с удовлетворением. – Телятников Максим. А вот и дочь его — Дарья Телятникова. Манилов побледнел. – А-а, да, точно… – буркнул он. – Помню теперь… – А крестик рядом зачем поставили? – Бинх говорил мягко, но его тон был похож на острый нож, медленно опускающийся на горло. – Я… поминаю так умерших, — сдавленно пояснил Манилов. – Мёртвые души, ха-ха… Ну… крестик значит приставилась. Царствие ей… – А по нашим сведениям она сбежала, – мрачно перебил Гоголь. Его голос уже не умолял — он обвинял. Манилов сглотнул. – Глуп я… конечно же сбежала. Уж месяц как… поганка… – А розыск-то где? Крест зачем тогда? – Бинх сделал шаг ближе. Его голос остался вежливым, но взгляд был настолько ледяным, что замолчал бы и самый горластый болтун. В этот момент в комнату вошёл Тесак, держа в руках сундучок, будто нес в нём голову медузы. Он поставил его с осторожностью. Внутри — маска с барсучьей мордой, нечто, напоминающее культовые бумаги, и стопка непристойных изображений, от которых краснели даже стены. Александр Христофорович скривился. – Вы что же… обыск проводите?! – пискнул Манилов, теряя остатки достоинства. – Нет. А зачем? — Бинх ухмыльнулся. – Вы же сами всё храните у себя в спальне. Нам только осталось подобрать ключ. Он извлёк одно из изображений — две дамы и мужчина в таком виде, который не показывают даже на ярмарках. – Я буду жаловаться! — заорал Манилов, хватая сундучок под бок. – Нет, не будете, вы же не хотите опозориться на всю губернию? — он показательно помахал непристойной картинкой перед его лицом, ухмыляясь. Манилов отшатнулся, вспотел. Пятна начали выступать на воротнике. Гоголь, между тем, вскрыл письмо, вытянутое из сундука: – «Уважаемый получатель, общество „Мёртвые души“ приглашает вас на очередное собрание»… Александр Христофорович перевёл уничтожающий взгляд на помещика: – И это у вас что? Литературный кружок? Манилов вдруг резко развернулся, не проронив ни слова, и пошёл прочь из комнаты. Явно приглашая их идти за ним. – Вот и пойдём, — холодно произнёс Бинх, бросив на ходу: – Тесак, сундучок неси. Да аккуратно. Не хватало, чтоб «души» по дому рассыпались. ––– Поместье нависло над холмом, как мертвец над живым — чёрное, угрюмое, будто вытесанное из самого страха. Башенки с остроконечными крышами цепляли небо, а окна, как слепые глаза, глядели в пустоту. Камень, из которого был построен этот монстр, будто сам поглощал свет: даже солнечный отблеск, попав на фасад, терялся и гас, оставляя лишь угольную тень. – Вот это… «Чёрный камень», — почти шёпотом произнёс Манилов, глядя на громадину с преданностью затравленного пса. Александр Христофорович молча поднял трубу — и даже через стекло здание казалось неживым. Ни одного звука, ни движения. Только застывший воздух и пепельная тишина. – Там всё и происходит, — добавил помещик, глядя в землю. – Это… вроде закрытого клуба. Для особых развлечений… – По-«особенному»? — переспросил Бинх, убирая трубу и бросив на Манилова такой взгляд, от которого собаки бы скулили. В его голосе не было ни удивления, ни интереса — только сухой отзвук тошноты. – Ну… мы устраиваем оргии, — бесстыдно выдал тот. – С девицами. Нам разрешено делать… всё, что угодно. Главное — соблюдать правила. И... платить. – Платить? — сквозь зубы уточнил Бинх, глядя на него, как на что-то, прилипшее к подошве. – Деньгами... или крепостными, — ответил Манилов с самодовольной простотой. — Их потом держат внизу. В подвале. Запертыми. Выпускают... только для нужд общества. Бинх не ответил. Он лишь медленно повернулся к нему, и его глаза были как сталь, оставшаяся подо льдом. – А потом вы ставите крест в реестре? Чтобы прикрыть, что девка живёт, дышит, мучается? – голос его звучал спокойно, как капли, падающие в гробовую тишину. Но в этих каплях чувствовалась буря. – Верно изволили заметить, — кивнул Манилов, будто его только что похвалили. Тут в разговор наконец вступил Гоголь, и в его голосе, как всегда, звучала странная смесь отстранённой любезности и... леденящего презрения: – А кто в это... общество входит? – Этого никто не знает. Все приезжают в масках. Маска быка — это председатель. Он рассылает приглашения, он же знает имена. Остальные... ну, судя по всему, это люди очень высокопоставленные, — Манилов будто ждал, что упоминание «влиятельных» произведёт впечатление. Вместо этого Александр Христофорович презрительно скривился. – То есть вы отдали свою крепостную Дарью в это логово, и всё было бы прекрасно, если бы её отец, сапожник, не посмел сунуть нос в ваши грязные игры? — сухо и хлёстко спросил Бинх, почти не глядя. – Да, — кивнул тот, нервно потирая пальцы. – Он пришёл, угрожал… Смешной дурень. Сказал, что пойдёт в полицию… Слова зависли в воздухе. Манилов явно забыл, с кем говорит. Полицмейстер и дознаватель стояли перед ним, и оба теперь молчали. Молчание было страшнее любых угроз. – Как только он ушёл, — торопливо заговорил помещик, – я сразу отправил весточку в «Чёрный камень», предупредил председателя. Я же не думал, что всё так обернётся... Александр Христофорович тяжело выдохнул, будто сдерживал в себе что-то куда более тёмное, чем ярость. Он не просто устал — он был отвратительно разочарован. – Когда следующее сборище «Мёртвых душ»? – тихо спросил Гоголь, будто уже знал ответ. – Сегодня. За полночь... Бинх посмотрел на Манилова в последний раз. Его взгляд был почти отеческим. Но не в том смысле, как отец смотрит на ребёнка — а как палач смотрит на уже привязанного к плахе. – Урод, — произнёс он почти беззвучно, и пошёл прочь. Гоголь поспешил за ним, зажав в ладони чернильный перо — как оружие. За спиной у них медленно темнело небо, и мрачное поместье «Чёрный камень» всё яснее вырисовывалось на фоне умирающего дня. Оно ждало их. И девиц, что так и не умерли, но были названы мёртвыми. ––– – Александр Христофорович, ну это же отличный повод! — с привычной восторженной настойчивостью почти выкрикнул Гоголь, словно речь шла о походе на премию, а не в гнилое логово разложения. – Нет. Нет, и ещё раз нет. — отрезал Бинх, как хлыстом. Его голос был отточен, как лезвие, и ничем не напоминал прежнюю язвительность — лишь сухая решимость, глухо отдающаяся в стенах, как отзвук выстрела. – Арестуем всех разом! — не унимался Гоголь. – К тому же, я подозреваю, что один из членов общества — наш Всадник. Вот и всё. Николай Васильевич окончательно убедил сам себя. И, похоже, успел убедить половину комнаты. Даже Леопольд Леопольдович, хранивший обычно выдержку патологоанатома, внезапно подал голос: – Николай Васильевич прав. Бинх скосил на него взгляд, полный немого вопроса и усталой злости. Ну замечательно. Осталось только ружьё в руки дать и форму с крестом на грудь. Святая армия Гоголя. – Да подождите вы, — срезал он, уже без всяких дипломатий. – А если Манилов наболтал с три короба? Если там не оргии и зверства, а обыкновенный костюмированный шабаш для лысеющих стариканов с деньгами? Мы вломимся с оружием – и устроим себе дипломатический харакири. – Кстати, Александр Христофорович тоже по-своему прав, – протянул Леопольд Леопольдович, уже в пол оборота к Тесаку. Тот, как всегда, преданно кивнул, будто и вправду что-то понял. – Да погодите вы! – резко перебил их Гоголь, сжав кулаки. – Вы что, испугались влиятельных людей? – произнёс он нарочито спокойно, но каждое слово звенело вызовом. – Я думал, честь для вас дороже... Секунда тишины. Как затишье перед грозой. – Вы, молодой человек, хотите прочесть мне лекцию о чести? – голос Бинха был ледяной, бескровный. Ирония исчезла, как будто её никогда и не было. Осталась только тень. А в ней — холод, раздражение, что вот-вот вырвется наружу, да прихватит кого-нибудь за горло. – Да будет вам известно, Александр Христофорович в Петербурге за свою честь пострадал! – резко встал Тесак, громыхнув стулом, как барабаном. Его голос был ревнив, почти героичен. – Довольно. – Бинх оборвал резко, будто перерезал нитку. – Я вас в защитники не приглашал. Тесак оторопело сел, опустив голову, как ученик на выговоре. Бинх прошёлся по комнате взглядом, в котором уже не осталось человеческого. Один приказ — и он выжжет всю эту комедию дотла. – Никакого смысла ехать в "Чёрный камень" я не вижу, – отчеканил он. – И вам, господин дознаватель, категорически запрещаю. Ясно? Гоголь промолчал. Только кивнул. Гордость явно требовала большего, но в этот миг он почувствовал, что наступать дальше — опасно. В воздухе уже пахло порохом. – Все свободны. – тихо, почти рассеянно добавил Бинх, глядя в никуда. Дверь хлопнула. Конечно, Гоголь хлопнул — как дитя, обиженное на отца. Прекрасно. – Сцена достойная самого Шиллера! — обрадовано воскликнул немец, как будто не заметил, что воздух можно резать ножом. – Да уберите вы куда-нибудь этого идиота, – устало произнёс Бинх. В голосе не было крика — только усталый нажим. Усталость, переплавленная в ярость. Если бы взглядом можно было вышвырнуть — немец улетел бы в окно. Леопольд поспешил вывести старого друга, а Бинх вполголоса процедил: – Скатертью дорожка... Тесак остался. Молча стоял, что-то обдумывая. Кажется, хотел что-то сказать. Но в итоге — перекрестился и тоже вышел. Как будто хоронил кого-то. А может, и правда хоронил. Оставшись один, Бинх шумно выдохнул и с размаху ударил кулаком по столу. Отдача пошла по запястью — приятно. Боль — это хоть что-то живое. Ну и пожалуйста. Сердца у него нет. Крест потерял. Что ещё им надо? Он рухнул в кресло, словно сражённый. Хотелось напиться — до забвения, как доктор. Но нельзя. Трезвость — последнее, что у него осталось. Гоголь... идиот. Он не понимает, во что они могут вляпаться. Тут дело не в масках, не в влиятельных людях. А в том, что когда он уйдёт — вместо него не станет никого. Некому будет поднять дело. А их... их слишком много. В голове внезапно вспыхнул образ Лизы. Что бы она сказала? Назвала бы трусом? Конечно. Он же не её Гоголь. Не романтик с глазами в небо. Нет. Он другой. Хлёсткий, холодный, вечно язвительный трус, прячущийся в тенях чужих заслуг... ничего он там не упустил?