Вечера на хуторе близ Диканьки

Александр Христофорович сидел за письменным столом, уронив голову в руки. Комната тонула в полумраке, будто сама чувствовала: это место, где усталость живёт навсегда. Ветер за окном едва слышно колыхал ставни, и, казалось, шептал ему что-то злобное — напоминание о том, как быстро рушится порядок, если дать слабину. Внезапно дверь распахнулась — без стука, без дозволения. Как вихрь в комнату ворвалась Елизавета, будто сама буря приняла облик женщины. Бинх рывком поднялся, прямая спина, каменное лицо — но в глазах скользнуло предчувствие беды. — Чем могу помочь, сударыня? — спросил он, голосом, в котором усталость давно уже стала привычной маской. — Александр Христофорович... пожалуйста, помогите. Николай Васильевич… он туда отправился, — дрожащие слова летели быстрее мыслей. От её тревоги веяло холодом. Гром, сокрытый в груди Бинха, наконец сорвался: — Я запретил этому припадочному совать туда свой нос! — взревел он, ударяя кулаком по столу. — Не смейте его так называть! — её крик вспорол воздух, острый, как осколок стекла, — Ему нужна ваша помощь! Словно два огня столкнулись в одной комнате — её пылающая решимость и его гаснущая усталость. Но пепел внутри него шевелился — с каждой её фразой. — Нет, сударыня, — голос его стал жёстким. — Он эту кашу заварил, пусть сам он её и расхлёбывает! Тишина на миг зависла, но только затем, чтобы взорваться её словами: — Вы ведёте себя не как офицер, а как трусливый чиновник. Увшинное рыло. Слова ударили по нему больнее, чем удар в грудь. Он остался стоять, неподвижный, с лицом, в котором на краткий миг вспыхнуло то, что он прятал все эти годы — рана, зашитая слишком грубо. — Мне рассказывали вашу историю… — тише продолжала она. — Да, в Петербурге с вами поступили несправедливо и подло. Вы поэтому теперь осторожничаете? На воду дуете. Всю жизнь так будете бояться!?. Её голос дрожал, но бил точно в цель. И Бинх, который не дрогнул под ударами обидчиков, вдруг почувствовал — в горле пересохло, в висках стучит память. Годы боли, унижений, бессилия — всё всплыло. — Езжайте домой, сударыня, — хрипло сказал он, глядя сквозь неё, — Я вас не смею более задерживать. Она стояла, будто окованная, а потом — словно подкошенная — упала на колени. — Александр Христофорович! Прошу вас... пожалуйста... Это уже была не просьба. Это было отчаяние. Настоящее, женское отчаяние. Он сразу подскочил, поймав её дрожащие ладони в свои. — Лиза... прошу вас... встаньте... пожалуйста.. — Как вы не понимаете? Он там погибнет! — выдохнула она, — пожалуйста, Саша... Имя, забытое, почти запрещённое, звучало как молитва. Как проклятие. Их взгляды встретились. В ней — боль и отчаяние. В нём — вина, и бесконечная грусть. Не выпуская из рук её мягкие ладони, Александр медленно поднялся вместе с ней с пола. Лиза сделала шаг. Один. И этого было достаточно, чтобы Александр оказался зажат между ней и столом, как дичь, попавшая в западню. — Я не прошу главного полицмейстера. Я прошу вас, Саша... Она провела рукой по его плечу, почти ласково, почти невинно. Почти. — Если вы собираетесь просить меня так, — прошептал он, — то... не стоит, Лиза... Но она уже не слушала. Она была слишком близко, и в глазах её вспыхнул тот самый свет, что доводит до безумия. Поцелуй был мягким. Потом — яростным. Александр не сопротивлялся. Он тонул. Он умирал в этом поцелуе и возрождался, дрожащий, как в лихорадке. Он прижал её к себе, так, будто хотел раздавить всю боль, весь страх, все воспоминания. Пуговицы её платья поддались пальцам. Он целовал её шею, оставляя на ней розовый след — как метку, как вызов. Как грех, совершенный с крестом в руке. Плевать на Гоголя. Плевать на её мужа. Лиза улыбнулась, зарылась лицом в его шею. Он обнял её, как потерянное тепло. Как последнее солнце перед долгой ночью. — Если каждый раз вы будете просить меня таким способом, — хрипло сказал он, чуть смеясь сквозь горечь, — я не прочь отправиться за Гоголем даже в ад. Она прижалась к нему. Он чувствовал: Лиза улыбается. А потом — шаги за дверью. Холодный мир вновь напомнил о себе. — Да! — рявкнул он, проклиная всё живое. Тесак вошёл. А Лиза — повернувшись к нему напоследок, бросив взгляд, в котором догорали угли их страсти, — исчезла за дверью. ––– Тесак Тесак ходил по отделению, как пёс, сбившийся с тропы. То у окна остановится, то у карты местности постоит, да ни черта не видит, ни в чём не участвует — только вздыхает да шапку мнёт. Нервы... нервы к чёртовой матери. Всё нутро скреблось. Николай Васильевич — дурак, конечно, но свой. А главное — живой. Или пока ещё живой. А Александр Христофорович… тот с виду камень, но Тесак-то знал — камни тоже трещат, если в них долбить долго. И, кажется, этот самый Гоголь долбил вовсю, с утра. Тесак шагнул к крыльцу, и вдруг взглядом зацепился за лошадь. Знакомая. Чёрная, гладкая, холка как бархат. Лошадь Елизаветы Андреевны. Точно она. И поводья её слуга держит, как будто боится, что лошадь сейчас сама на крыльцо поднимется. — Что ж ты тут, красавица, — пробормотал Тесак, — Сударыня твоя чего пришла? Он нахмурился. Нехорошо это. Женщины — они как метель: налетит — не выберешься. А тут не абы кто — госпожа Данишевская. И чего это она к Александру Христофоровичу направилась, в самый разгар суматохи? Он медленно пошёл по коридору. Шаги глухо отдавались в пустом помещении, как в черепе, где мысли только бьются — толку нет. И тут вдруг — голоса. Не просто голоса, а почти крик. Женский. Потом мужской. Потом... тишина. Нет, не тишина. Снова что-то — уже тише, глухие слова, и... чёрт побери, всхлипы? Тесак подошёл ближе. Дверь в кабинет начальника была чуть приоткрыта. Он хотел было постучать сразу, но... рука замерла на весу. Любопытство сгрызло дисциплину. Он заглянул краешком глаза. И чуть не поперхнулся собственной душой. Елизавета Андреевна на коленях. На коленях перед Александром Христофоровичем. Вся в слезах, вся дрожит, будто девчонка. А он — будто не знает, куда деться, и глядит на неё, как на привидение. Потом он её поднимает, за руки берёт, и тут... Целует она его. Не как в романах, где ручку целуют и в обморок падают. А по-настоящему. Горячо, жадно, как будто сейчас их обоих молния разнесёт. А Александр Христофорович — не отстраняется. Наоборот. Сам ей навстречу. Прижимает, шею целует... шею! У Тесака всё внутри перевернулось. Он отшатнулся от двери, сердце колотится, щеки пылают. Он уже не знал — радоваться, злиться, креститься или помирать тут же от конфуза. Но был он не дурак: стоять и глазеть — последнее дело. Он отступил на шаг, замялся, потом всё же решился и стиснув зубы — постучал. Осторожно, но рука дрожала. — Да! — заорал Александр Христофорович так, что у Тесака едва душа обратно в пятки не уползла. Он вздрогнул, как школьник на чужом чердаке, толкнул дверь и вошёл. Елизавета Андреевна как раз выходила. Смотрела будто сквозь, но глаза… глаза её светились чем-то опасным. И губы… губы такие… будто бы не для чая сейчас были предназначены. Она прошла мимо, оставив после себя аромат духов — тот самый, который Тесак однажды понюхал и неделю потом не мог забыть. Он вошёл и встал по стойке. Уж лучше бы его волком встретили. Александр Христофорович стоял у окна, тяжело дышал, лицо… лицо у него было будто после боя. Не с человеком, а с чем-то, что живёт внутри и редко отпускает. Тесак сглотнул и отвёл глаза. Ох, Господи, подумал он. Любовь, политика, мертвецы... А я-то думал, что это только допросы тяжёлые бывают... ––– Он всё ещё тяжело дышал. Рубашка на груди чуть распахнута, в воздухе витал шлейф духов Елизаветы, и в горле стояло странное жжение — смесь желания, злости и... страха. Нет, не за себя. За неё. За Гоголя. За ту грань, к которой они все подошли. И он — в том числе. Особенно он. Александр Христофорович резко провёл ладонью по лицу. Остаться в этом кабинете было уже невозможно — тут всё пахло Лизой, её руками, слезами, губами. И этим проклятым выбором. Он поднял глаза. У двери переминался с ноги на ногу Тесак. Наивный, но не глупый. Видел. Понял. Но молчит. Молодец. Бинх выпрямился, и в голосе его не дрогнуло ни единой ноты, будто перед ним не было ни поцелуя, ни боли, ни предательства самим собой. — Собирай казаков. Спасём нашего провидца. Слова были как приговор. Холодные, чёткие. Чужие, почти не его. Но именно они возвращали ему того самого Александра Христофоровича, которого он когда-то оставил в Петербурге, на ступенях позора. Тесак кивнул тихо, почтительно: — Вразумел. Он уже собирался выйти, но задержался у двери. Бросил взгляд — странный. Будто хотел что-то спросить… или, может, что-то понял. И это раздражало. — Ну? Чего встал? — резко бросил Бинх, рывком хватая со стула плащ. Материя прошуршала, как крылья ворона. Он молча сунул пистолет в кобуру, взвесил на ладони саблю — и прихватил и её. Пусть будет. Сегодня — та самая ночь, когда лучше жалеть о лишнем весе, чем о несделанном выстреле. Шляпа села на голову привычно. Лицо вновь застыло в той самой маске, что пугала даже бывалых. Обойдя Тесака, не обернувшись, Александр Христофорович распахнул дверь и шагнул в коридор. Шёл он быстро, будто за ним гналось что-то из тени — а может, просто шёл навстречу судьбе. А что потом?.. Потом будет видно. Он уже потерял всё однажды. И сегодня был вполне готов проиграть снова — лишь бы те, кого он любит, не умерли по его молчаливому согласию. ––– Тьма вокруг леса была густой, почти физической — будто сама ночь решила навалиться на плечи отряда. Листья под ногами хрустели тихо, ритмично, как дыхание зверя в засаде. Несколько казаков шли впереди, раздвигая сучья, остальные замыкали строй, поглядывая по сторонам с явным нежеланием задерживаться тут дольше, чем нужно. Александр Христофорович шёл чуть в стороне от основной группы, рядом — верный Тесак. Они оба молчали. Но это молчание не было спокойным. Оно тянулось, как струна на скрипке, готовая лопнуть от одного неловкого взгляда. И когда Саша всё же заговорил — голос его был низким, почти ласковым, но в этой ласке звенела такая ядовитая угроза, что у Тесака внутри похолодело. Казалось, его бы и гильотина не напугала так, как это размеренное, почти шепчущее: — Тесак... Он не успел ответить — да и не знал, как. Александр Христофорович продолжал всё тем же вкрадчивым тоном, отчего казалось, что не лес, а его слова давят на грудь: — Ты же понимаешь, мой верный друг... что если хоть одна живая душа... — он слегка повернул голову, и на краткий миг Тесак увидел его глаза. Серые. Ледяные. И в то же время горящие, как жар в заброшенной печи. — ...а под живой душой я, разумеется, имею в виду Николая Васильевича на первом месте, — тон стал чуть громче, но не менее угрожающе, — узнает, зачем, почему и когда... ко мне захаживала графиня Данишевская... Он сделал паузу. И именно в эту паузу Тесаку захотелось всерьёз пустить себе пулю в лоб, просто чтобы не дослушивать. — ...то этому кому-то... — Бинх чуть склонил голову, как будто взвешивая варианты казни, — будет обеспечено такое увольнение с жизни, что на том свете ангелы испугаются. Глаза вспыхнули, и не было в них ни капли шутки. Скорее — напоминание, что у этого человека хватит воли не просто приказать, но и сделать всё своими руками. Тесак сглотнул и торопливо перекрестился, мотая головой так активно, что чуть не уронил фуражку: — Александр Христофорович... да вы шо, я ж... я ж и рта не открою! Да я б не за шо... даже если святые начнут пытать! Он замолчал, втянув голову в плечи, как ученик, у которого в тетради нарисован висельник. Бинх кивнул самому себе — холодно, сдержанно — и пошёл дальше, словно речь шла о погоде. Никакого облегчения в лице. Ни малейшей улыбки. Лишь хищная уверенность. Тесак ещё долго не осмеливался заговорить. Лишь изредка бросал на него быстрые взгляды, будто проверяя: не шутил ли он? И, что самое страшное — не шутил. ––– Елизавета Андреевна Донешевская Петля пальцев на перчатке. Плотнее — словно можно стянуть этим себя обратно в целое. Кабинет остался за спиной, и с каждым шагом по гулкому коридору становилось только хуже. Елизавета Андреевна ощущала себя так, будто таяла — исподтишка, незаметно, начиная с кончиков пальцев. Её лицо — как фарфоровая маска: ни один мускул не дрогнул, когда Тесак с вытаращенными глазами отшатнулся, как от привидения. Она знала, что он видел. Чувствовала это спиной, как чувствует дождь ещё до того, как он коснётся кожи. Но ей было всё равно. Саша... Александр Христофорович. Господи, какого чёрта он делает с её разумом? Она вышла на улицу, вдыхая свежий деревенский воздух, но даже он не мог вытеснить из мыслей два имени, чьими взглядами, голосами и сердцами она, кажется, жила последние месяцы. Николай. Коля. Слишком умён. Слишком тонок. Слишком опасен. Он уже на пороге. Стоит ему сделать ещё шаг — и... и что? Она не знала. Точнее, знала — и оттого внутри будто пустело. Он первый увидел во Всаднике паттерн. Первый спросил — а зачем? Она чувствовала, как его сознание щёлкает замки один за другим, как он собирает мозаику. И она знала, кого не хватает в его уравнении. Последнего. «Воскресшего». Его. Как же мерзко. Как же невыносимо. Она ведь не выбирала. Никогда. Этот чёртов цикл — тридцать лет, двенадцать девиц, воскресший. И кровь, чтобы жить. Чтобы быть. Не бледной тенью. Не развалиться, не исчезнуть. А теперь... осталось всего ничего. Срок сжимался, как обруч вокруг шеи. Ты справишься, Лиза, — шептала она себе. — Ты просто уедешь, заставишь Алексея... Да. Алексей. Он ведь для того и создан. Он всегда делал за неё грязную работу. Но вот что делать с другим? С Александром... Господи, с ним было иначе. Всегда. Это начиналось ещё в другой жизни. Когда он был младше, но уже тогда смеялся так, будто знал мир лучше всех. Её раздражала его дерзость — до лютой дрожи в зубах. Его голова, наклонённая на бок, как у хищника перед прыжком. Как он иногда подходил слишком близко, будто испытывая её. Он не изменился. Ни на йоту. А она... Боже, она была проклята временем, проклята кровью, а он всё такой же — вечно живой, вечно дерзкий, вечно не её. С ним было... жарко. Как в бреду. Хотелось выцарапать его поцелуями, вгрызться в его насмешливую уверенность, разорвать. Это не любовь. Это пытка. Если он узнает... Если хоть один из них узнает. Всё. Потому что всё, что они знали о ней, — ложь. Образ. Театральный костюм. А под ним — не женщина, не дворянка, не графиня, не Лизонька. Под ним — существо. Пожирательница. Убийца. Жрица культа, о котором сами сны забыли. И хуже всего было то, что она всё ещё любила их обоих. Разными частями себя. Одной — девичьей, хрупкой, вечно запертой в ожидании чудес — она тянулась к Николаю. Другой — страстной, пылающей и необъяснимой — к Саше. И ночь только начиналась. ––– Алексей Алексеевич Данишевский Он шёл по коридору «Чёрного Камня» в полной тишине, не обращая внимания на тяжесть маски, будто вживлённой в череп, не ощущая липкой жары, густо стекавшей со стен. Здесь было тесно от запаха тел и тайных намерений. Господа в звериных мордах шептались, ухмылялись, кто-то хрипел в полутёмных углах, сжимая в кулаках мягкую плоть купленных девушек. Алексей скользил сквозь это болото, не задевая ни одной души, будто был и не человеком вовсе, а отражением. Лиса. Улыбающийся силуэт с глазами, в которых всё давно перегорело. Лиза… Мысль всплыла тихо, без особого толчка, как это всегда бывало. Она была частью его. Он сам давно не существовал отдельно — разве что как продолжение её воли, инструмент, спутник, сосуд. Когда он впервые увидел её, ему было пятнадцать. Смущённый, худой мальчишка с глазами, в которых тогда ещё теплилось что-то человеческое. Она была старше, куда старше — лет двадцать трёх, может, чуть больше. Но проклятье уже сделало своё дело: она выглядела юной, почти девчонкой, с чертами столь утончёнными, что сам воздух вокруг неё казался вылепленным по строгим канонам красоты. Он родом из старинного польского рода. Шаманы. Колдуны. Травники. Этим в России не хвалятся — этим боятся, но в ту ночь, когда он увидел её впервые, он понял: всё, чему его учили с детства, вся эта кровь, горечь и тайные знания — были нужны лишь затем, чтобы он мог быть полезен ей. Только ей. Её проклятие стало его смыслом. Её боль — его задачей. Он потратил годы, изучая природу её состояния, создавая отвары, настои, зелья, сыворотки, — и однажды, наконец, дал ей противоядие. Не спасение. Нет. Он не был глупцом. Он не строил иллюзий. Но это было отсрочкой. Временем. Вечностью в границах календаря. С тех пор он не оставлял её. Никогда. Муж. Псевдо. Обман для общества и для неё самой. Но он всегда был рядом. Он был в её доме. В её тенях. В её крови. Он подбирал тела, устраивал исчезновения, закрывал её в комнате, когда рвение её натуры выходило из-под контроля. Он очищал всё, к чему она прикасалась, как пёс, преданный до самоуничтожения. И всё же каждый раз, входя в такие места, как это, где вонь секса, смерти и абсурда заполняет лёгкие, он чувствовал — не для неё это. Не для Лизы. Она — не из тех, кто стонет в тёмном углу, вцепившись в незнакомца, не из тех, кто рвёт на себе кружево ради пары монет. Она была выше. Выше всех. Даже когда убивала. Даже когда шептала в темноте слова, от которых умирали девицы. Алексей уже давно перестал делить мир на чёрное и белое. Осталась только одна истина — Лизе нужна кровь. И он её достанет. Он вошёл в главный зал, кивнул у входа. Всё как всегда. Всё, как должно быть. Сел рядом с председателем в маске быка — они знали друг друга давно, достаточно, чтобы не тратить время на притворства. Разговор был коротким. Алексей не уговаривал, не объяснял, просто произнёс: — Мне нужно семь девушек. Тон был спокойный, деловой. Председатель приподнял бровь, ухмыльнулся под маской, но не стал задавать лишних вопросов. — Поговорим после собрания, в уединении, — промурлыкал тот и исчез в толпе. Алексей кивнул. Спустился вниз. Не торопясь. Просто чтобы пройтись, очистить разум. Но вдруг шум наверху оборвал всё. Крик. Председатель словно угарелый, буквально вылетает из кабинета, хватаясь за перила лестницы с неистовой яростью. Маски на нем нет. В зале поднимается паника. "Задержать их!" — закричал Август Гоффман, а значит, дело пахло не просто ссорой. Алексей уже собирался повернуться и уйти, когда его взгляд зацепился за человека в маске вороны. Он подошёл. Одно движение — и мир качнулся. Николай Васильевич Гоголь. Он узнал его сразу. Лицо без покоя, взгляд, в котором пылала и правда, и безумие. Тот самый. Тот, кого нельзя было тронуть. Тот, ради которого Лиза говорила: «оставь». Тот, кто вызывал в ней что-то, чего он, Алексей, не мог повторить ни одним зельем, ни одной жертвой. А ведь он только только смирился с появлением в её жизни этого нахального Бинха.. Что ж это за ирония такая? Если любому встречному будет и то легче расположить к себе его жену. Он сделал шаг назад. Затем второй и ещё и ещё. И пока вокруг творился невообразимый хаос, поспешно покинул поместье. Чутьё бывало охотника подсказывало ему, — дичь уже напугана, стрелять без глушителя, соразмерно самоубийству... ––– Тропа вела вглубь леса, туда, где ночь становилась гуще, чем чернила в чернильнице. Александр Христофорович шагал чуть поодаль от отряда, рядом с ним — Тесак, шумно хлюпающий сапогами по мокрой листве. Было что-то вязкое в этом молчании, натянутое, как струна перед тем, как её оборвёт первый выстрел. И он не заставил себя ждать — вернее, не сам выстрел, а то, что к нему привело. Шорох. Едва уловимый, но не для Александра Бинха. Он поднял голову, сдвинул шляпу на затылок и остановился. За кустами — движение. Он и Тесак шагнули вперёд… и едва не угодили под ноги бегущему Гоголю. У Николая Васильевича был такой взгляд, что даже Лавкрафт вздрогнул бы от зависти: дикий, распахнутый, полный ужаса и почти восторга. За ним нёсся алабай — зверь не собакой рождённый, а чем-то адским, вырвавшимся из мясной лавки ада. Бинх не медлил. Просто поднял руку, прицелился — и выстрелил. Пёс отлетел, как мешок с дровами, и больше не шевелился. Два других, почуяв, что сегодня — не их вечер, скрылись в чащобе, оставив после себя только пар и запах бешенства. — Всё, господа, циркус окончен, — без тени эмоций сказал Бинх, пряча пистолет в кобуру. Гоголь, всё ещё валявшийся в пыли и еле дышащий, уставился на него, как на икону, с которой только что сняли пелену. — Вы метко стреляете, — с придыханием выдавил он. — Мгм. Служил на Кавказе. Там, по-другому стрелять не положено, — бросил Александр, обернувшись, чтобы оглядеть приближающихся казаков. Но увиденное впереди заставило его чуть нахмуриться: из тени вышел никто иной как сам Август Гоффман, самодовольный, как индюк в маске балетмейстера. — Господин путешественник...а вас-то каким ветром сюда занесло? — спросил Бинх, с усмешкой от подбородка. — Я — хозяин этого дома, — слишком торжественно объявил Гоффман. — И я требую, чтобы вы покинули его немедленно. Вы... пугаете моих гостей. — Разумеется, — тихо сказал Бинх, поднимая взгляд к небу. — Здесь у нас просто праздник... разврата. Даже любопытно, что же вам в цивилизованных Европах не хватало? Впрочем, здесь вы таких представлений не устроите. Не позволю. — А вы не боитесь, Господин Бинх? — Гоффман говорил медленно, нажимая на каждое слово, как на курок. — Вы даже не представляете, какие люди стоят за этим обществом... Им стоит лишь моргнуть, и вы будете булочником на базаре. И это — в лучшем случае. Подумайте. Бинх развернулся к своим. Казаки на лошадях, Гоголь, доктор, Тесак. Всё это — его люди. Его ответственность. Он смотрел на них, будто оценивая — и, разумеется, не нашёл ни одного аргумента в пользу отступления. — Подумал, — сказал он, снимая треуголку. — И решил. Сабля с шорохом вышла из ножен. От Гоффмана отделились несколько человек в звериных масках — хищные, тренированные. Пахло сталью и кровью. Секунду спустя всё началось. Бинх бился как человек, которому уже нечего терять — и всё есть, чтобы защитить. Каждый выпад точен, каждое движение отточено годами службы. Сабля рубила воздух и плоть с равной решимостью. Один из нападавших успел только поднять клинок — но Тесак, выстрелив почти в упор, отправил его в объятия загробной бухгалтерии. Александр даже не обернулся — просто продолжил рубить. Кровь. Грязь. Псы ада во плоти. А потом — тишина. Бинх не стал медлить. Он и Гоголь помчались к дому. Поместье встретило их тяжёлым сладким запахом вина, плоти и страха. В зале царило нечто, напоминающее римский пир перед чумой: обнажённые девицы, мужчины в масках, бледные лица, вычурные жесты. Мелькнула мысль — глупая, липкая, как болотная жаба: а если Лиза... Бинх мысленно шлёпнул себя по щеке. Не сейчас. — Так, господа, просьба всем оставаться на своих местах, пока мы тут со всем не разберёмся, — голос его был громкий, хлёсткий, как удар плетью. Никто, разумеется, не послушался. — Чёрт, разбегаются как тараканы, — процедил он, щурясь. Гоголь, поднявшись по лестнице, крикнул, что знает, где кабинет Гоффмана. Кабинет оказался пуст. На улице их ждал сюрприз: Гоффман, поверженный, связанный, с окровавленной рукой. Глядел снизу вверх, с ненавистью, вперемешку с испугом. — Это кто ж его так? — прищурился Бинх, весело. — Герой, выходи. Награду выпишу лично. Из тени вышел Леопольд Леопольдович. — Он мне больше не друг, — коротко сказал тот. Бинх не стал спорить. Лишь кивнул, и отдал приказ перекинуть Гоффмана на лошадь, как мешок с навозом. И наконец домой. В Диканьку. К отчётам, к разбитым лицам, к бессонным ночам. К проклятой Лизе, что всё ещё жила у него в голове, как не вынутая пуля в теле. ––– Август Гоффман сидел в кресле, закинув ногу на ногу, потирая аккуратно перевязанную руку. Бинх стоял, как тень, неподвижный, лишь изредка делал шаг, словно вымеряя его в уме. Тишина в кабинете была такой густой, что можно было услышать, как стрелка на карманных часах тикала в кармане у Саши. – Когда? — наконец проронил он, не глядя в лицо Гоффману. – Год назад, — небрежно отозвался тот, — я приехал и организовал общество. Деньги текли рекой. Я... чуть потерял хватку, допустил две роковых ошибки. Он говорил с фальшивым раскаянием, как лис, притворяющийся кроликом на исповеди. – Первая? — скупо бросил Александр. – Сапожник. Его следовало убрать, но мои нерадивые подельники решили оставить дело на волю хищников. Но вы начали копать.. и чтобы быть в курсе расследования, мне пришлось навестить, старого пьяницу Бомгарта. Этот...позор немецкой нации, — с презрением прошипел он. – А вторая? — вкрадчиво спросил Гоголь. – Я думал, что никто не осмелится нарушить запрет Господина Бинха, — Гоффман перевёл на него стеклянный взгляд. — Увы, ошибся в тебе, Николай Васильевич. Ты, оказывается, у нас ещё тот нарушитель покоя. Бинх вздохнул, будто проглотил гвоздь. – Расшифруйте список, — сказал он, кивая на плотный лист, исписанный шифром. – Не могу. И не стану. Назову имена — и в живых не протяну и суток. Такие дела, милостивый государь. Комната как будто сжалась. В ней стало тесно от напряжения и молчания. – Человек..который хотел выкупить семь девушек. Кто он? — задал вопрос Гоголь, хмурясь. – Местный, — загадочно ответил Гоффман, – больше вы от меня не получите. В этот момент в коридоре послышался гулкий топот, и в кабинет буквально влетел раскрасневшийся от ярости обер-полицмейстер. За ним ковылял бледный Тесак, прижимающий синяк на скуле. – Это же скандал на всю губернию! Позор! Что ты устроил!? — рявкнул чиновник, не дожидаясь приглашения. – Ваше превосходительство… — начал было Бинх, но был перебит. – Ты превысил полномочия! Тебе бы только шашкой махать! Я тебя на Сахалин сосланным вижу, понял? — пена возмущения брызгала вместе с каплями пота с его лба. Александр медленно выпрямился, изнутри пылая, снаружи — ледяной. – Я действовал по совести, — отчеканил он, иронично добавив, — хотя понимаю, это в наши дни не валюта. – А это ещё кто? — зарычал полицмейстер, заметив Гоголя. – Дознаватель из Петербурга. – Из Петербурга?! — чиновник чуть не поперхнулся. Гоголь близко подошёл к нему, держа в руках маску ворона. – Позвольте полюбопытствовать, а откуда у вас ссадина на лбу? — спросил он без выражения, но с каким-то невидимым нажимом. Саша удивлённо посмотрел на Гоголя. Неужели тот знал что то компрометирующее? – С коня упал... будь он неладен, — отмахнулся тот. – В лесу? — уточнил Гоголь, и в его голосе зазвучала насмешка, настолько тонкая, что её можно было принять за ветер. Мгновение. Взгляд в глаза. Что-то между ними сверкнуло — тёмное, неудобное, грязное. – Где председатель? — сменил тему чиновник. – Да вот же он — усмехнувшись, указал Бинх на сидящего Гоффмана. – И у нас есть, зашифрованный список, членов общества "Мертвых душ", — Александр вложил в последние слова яд, но тот, увы, был невосприимчив. – А ну дай сюда! — приказным тоном велел обер-полицмейстер, выхватывая из рук Бинха листок. – Так ладно...расшифровкой потом займутся наши..да эти..криптогрофы.. Август всё это время сидел, склонив голову. Улыбка у него была такая, будто он уже ел пирожки в своей спальне, а не сидел перед полицмейстером. – Так, а этого мерзавца! — я забираю с собой! — заявил чиновник, грубо поднимая Гоффмана за шиворот. Александр Христофорович тяжело вздохнул прикрывая глаза. Ну да... На что он собственно надеялся? На справедливость? Ха! Смешно.. – На каком основании?! — вспыхнул Гоголь. – Не вашего уровня дело, молодой человек! — бросил тот, словно плюнул. – А ну пошёл! — он грубо толкнул слишком уж довольного происходящим немца в сторону выхода. – Честь имею! — произнёс он напоследок, выворачивая плечо арестованному, который при этом вежливо... поклонился. В кабинете повисло ужасающее, тошнотворное молчание. Александр медленно опустился в кресло, устало снимая перчатки. – Ну что, Николай Васильевич, думал ты, что я запрещал ходить туда из вредности? — сухо спросил он, в упор глядя в глаза писателю. — А всё просто: у нас здесь правды нет. У нас — губерния, а не небеса. Здесь вор может пить чай с судьёй, а проститутку повесят за воровство ложки. И все будут хлопать. Гоголь не ответил. В его глазах кипело негодование, но губы остались сжаты. – Ему, — Саша ткнул пальцем в сторону уходящего Гоффмана, — через неделю вернут документы. И, может быть, повысят. А мне — очередное выговорное письмо, и громкое "поздравляем с понижением". Он встал, подошёл к окну. – Так что... милости просим в действительность, Николай Васильевич. Это вам не романы писать. Здесь добро проигрывает, а зло ещё и получает пенсию... ––– На дворе стояла глубокая ночь. Такая, в которой даже небо кажется отвернувшимся. Сверчки стрекотали где-то в траве, будто высмеивали человеческие глупости. Всё вокруг спало. Всё — кроме них. Александр с Николаем сидели за пустым столиком. Только бутылка рома и два глиняных стакана. Ни еды, ни тепла — одна тень, тянущаяся от прошлого. — Имеет он честь... Шерма канцелярская, — едко прошипел Бинх, разливая ром. Губы искривились в усмешке, горькой и злой. — Вот из-за таких, как он, — я тут и оказался. Гоголь молчал. Впервые за долгое время он не возражал. Просто слушал. — Скажите, а что случилось в Петербурге? — тихо произнёс он. Александр на секунду закрыл глаза, будто это могло отгородить его от воспоминаний. Но они уже просочились — в горло, в грудь, под кожу. — Я был молод, — начал он, отпив глоток, и даже в этом движении чувствовалась усталость. — И безумно влюблён. Я был помолвлен с очаровательной девушкой из прекрасной семьи. Мне светила хорошая военная карьера... Он замолчал. Веки дрогнули, как будто прошлое ударило в лоб. — Однажды... на моего друга был написан ложный донос. С обвинением в растрате. Расследование ничего не показало... но один, особо упёртый правдолюб, всё никак не мог успокоиться и распускал оскорбительные слухи. Пальцы застучали по дереву — неуверенно, почти навязчиво. — Мой друг, естественно, вызвал его на дуэль. — голос стал тише. — Мне выпала роль секунданта. Саша горько усмехнулся. — За несколько дней до дуэли... мой друг поранил руку. И попросил меня... выступить за него. Я, разумеется, согласился. Он поднял взгляд к небу, но вместо звёзд там была только чернота. — Как вы могли сегодня убедиться, я всегда был хорошим стрелком. Я убил противника, не дав ему даже прицелиться... Бинх прикусил щёку изнутри. Гоголь не перебивал. Лишь смотрел — с тем ужасом, с которым слушают исповедь на краю могилы. — Вы вступились за товарища, — наконец сказал он. — Поступили благородно. Как человек чести. — Я поступил как дурак, — отрезал Бинх. На лице появилась гримаса, та самая, за которой всегда пряталась боль, но теперь она не неумолимо рвалась наружу. Она хотела дышать. — Почему? — осторожно спросил Гоголь. — Мой друг действительно был повинен в растрате, — выплюнул он. — Он попался на очередной махинации. И сбежал. Оказалось, что на самом деле руку он не ранил. Только прикинулся... Александр отвёл глаза. В голосе зазвенело что-то ломкое. — Прекрасно понимал, что стрелок из меня куда лучше, чем из него... Таким образом, моей рукой он убил ни в чём не повинного человека. — За дуэль меня разжаловали и бросили в темницу на несколько дней... Он замолчал, словно слова больше не подчинялись. Только взгляд — тяжелый, как кандалы, — всё ещё был направлен в темноту. То было не просто воспоминание. То был приговор, от которого он сам не мог избавиться. Он помнил всё: сырость камеры, запах гнили и собственного унижения. Помнил, как стыд впивался в кожу, как отсутствие надежды становилось постоянным спутником. Те дни... не кончились до сих пор. — А через некоторое время послали воевать на Кавказ. А потом сослали сюда... — он резко опрокинул в себя остатки рома. В горле жгло. Не то от напитка, не то от всего сказанного. — А что же ваша невеста? — Гоголь почти прошептал. Даже дышать боялся. — Помолвка была расторгнута, — мрачно изрёк Александр. — Ну... я её не виню. Одно дело — выйти за блестящего офицера. И совсем другое — играть жену декабриста. И отправиться сюда, став женой сельского пристава... Александр Христофорович откупорил вторую бутылку и вновь разлил ром по стаканам. Механически. Как будто только это удерживало его на плаву. — Но с тех пор, — продолжил он, уже чуть отстранённо, — я предпочитаю не доверять людям. Занимайся своим делом и не высовывайся — вот мой принцип. Саша поднял стакан. Чокнулся в воздухе. И отпил. — Но сегодня вы изменили своему принципу, — в голосе Гоголя прозвучало нечто... теплое? Или это была жалость? Сочувствие? — Я решил, что если с вами что-нибудь случится — у меня будут ещё большие неприятности. Я думал о себе, — он усмехнулся, но оба знали: ложь эта звучала слишком искренне, чтобы быть правдой. — Выбрал меньшее из зол, — тихо добавил он. Они снова чокнулись. И отпили. На этот раз — по-настоящему. — А вообще, можете благодарить Елизавету Данишевскую. Это она на всех парах влетела в мой кабинет, умоляя спасти вас. А я — великодушно смилостивился, — Саша ухмыльнулся краешком губ. — «Всё ещё ощущаю на губах тот огненный поцелуй...» – добавил он про себя. Нет. Подробностей просьбы Данишевской Гоголь знать категорически не должен. — Лиза? — с удивлением спросил он. Александр Христофорович нахмурился. Фамильярность резала ухо, как нож по стеклу. Особенно — по отношению к ней. — Елизавета Андреевна, — холодно поправил он, не сводя взгляда с дознавателя. — Оставили бы вы лучше барышню в покое. Это дело мы когда-нибудь всё равно раскроем. Вам — в Петербург, а ей что прикажете делать? Сказал — и сам не понял: то ли от ревности, то ли от страха, что в этой девушке есть нечто слишком опасное. Слишком живое. То, – что заставляет его ощущать себя...почти как прежде, когда офицерский мундир он носил с гордостью, когда на службу шел по доброй воле, а не как на заклание, в конце концов в те времена и виски его не украшала седина.. Гоголь молчал с минуту. Потом встал и ушёл наверх — в свой номер на постоялом дворе. А Саша всё ещё сидел. Допивал ром. Думал. Лиза... слишком смелая. Слишком проницательная для столь юного возраста. Хотя, кто знает, сколько ей лет на самом деле? Может, и все тридцать. Но по виду — не больше двадцати пяти. А чёрт с ним. Женщины они ведь как ведьмы, вечно прекрасные, хитрые охотницы, что не прочь вонзить тебе кинжал в сердце, – не дай бог ты не справишься с её ожиданиями. А на губах всё ещё жёг… этот поцелуй. И в какой-то отчаянной, почти злобной радости он наслаждался мыслью: вот хоть в чём-то он обошёл Гоголя. Пусть и ненадолго. Пустая бутылка была откинута куда то под соседний столик, а голова тем временем гудела. Саша Бинх в последний раз обвел взглядом окружающий мир, прежде чем шатающейся походкой направиться домой. Дай бог целым дойдет.