Вечера на хуторе близ Диканьки

Александр уже собирался уходить, шатаясь на подкашивающихся ногах, как вдруг краем глаза уловил движение. Тень — резкая, почти испуганная — мелькнула за углом гостиницы. Любопытство, чуть подогретое болью и хмелем, взяло вверх. Он пошёл следом, не торопясь, будто сам себе не признаваясь — зачем. Тайна раскрылась раньше, чем он ожидал. За зданием, поджав губы, нервно перебирая поводья лошади, стояла Елизавета. Распущенные волосы слегка выбились из-под капора, помада на губах размазалась, будто от поцелуя. От торопливого поцелуя. Услышав шаги, Лиза резко повернулась. В её глазах — страх, беспокойство, вина. Взгляд метался от его лица к земле. Её дыхание сбилось. Повисло молчание. Тяжёлое. Колющее. Безысходное. Даже в этом состоянии он всё понял. Она вышла от Гоголя. Не могло быть иначе. И этот багровый след на губах… Чёрт. Он подошёл ближе. Не сказал ни слова. Только смотрел — исподлобья, прямо в глаза. Внутри сжалось. Где-то глубоко, между лёгкими и сердцем, боль отозвалась сухим жжением. Он опоздал. Всё-таки. На губах скользнула едкая, вымученная усмешка. — Александр Христофорович… — голос дрогнул. Она едва ли не шептала. — Вы… вы что, пьяны?.. Он шумно втянул воздух, отступив к стене. Мир плыл. Мягко, как в омут. А может, это и к лучшему. В пьянстве чувства становятся чужими, почти безболезненными. — Саша… С вами всё в порядке? Елизавета подалась вперёд, осторожно, словно приближаясь к дикому зверю. Придержала за руку. Тёплые пальцы. Такая мягкая, почти растерянная забота. Он засмеялся. Глухо. Как-то неловко, почти злобно. — Прекрасно, — выдохнул. — Вы бегаете на свидания с Гоголем, а после… приходите ко мне? Слова резали. Каждое — как осколок. Тон был холодным. Ядовитым. И всё же… в глазах Лиза увидела нечто другое. Слишком предательски блестели. Слёзы? Нет. Не они. Он бы не позволил. Просто… устал. — А вы ревнуете? — вдруг мягко, совсем не в тон ситуации спросила она. Слишком тихо. Слишком ранимо. Александр вздрогнул. Как от пощёчины. Он — ревнует? Он? Он, который выжил в войне, пережил предательство, изгнание, холод, одиночество? — Не тешьте своё самолюбие, сударыня, — прошипел. — Впрочем, кто я такой, чтобы вас осуждать… Словно уставший актёр на пустой сцене, он откинул треуголку на землю и пригладил волосы. Надеялись, что всё — конец сцены. Она уйдёт, вспыхнет, осудит. Как и все. Как всегда. Но Лиза не ушла. Наоборот. Она шагнула ближе — и вдруг обняла. Молча. Просто — обняла. Тепло, крепко. Не как барышня из приличного дома. А как женщина, у которой тоже всё рушится внутри. Крепко, будто это могла быть последняя возможность. Александр Христофорович замер. На одно мгновение — всё исчезло. Боль, вина, ревность, Гоголь, Петербург, Кавказ. Он просто стоял, как мальчишка, прижатый к груди той, кого нельзя любить — но кто всё равно пришёл. Будь он младше… он бы расплакался. Но сейчас просто стоял. Дышал. Медленно. И позволял себе быть слабым. — Вам стоит пойти домой… — прошептала Лиза, не отпуская. — Но один вы точно не дойдёте… Значит, я вас провожу. Она отстранилась, но лишь немного — так, чтобы он видел её взгляд. — Мне ведь не пристало, как благородной сударыне, бросать кавалера в беде? Ухмылка — лёгкая, как вздох. Намёк на тот день, когда их игра только начиналась. Бинх не ответил. Только кивнул. В горле было сухо. Как будто проглотил щепку. Слова не шли. По настоянию Елизаветы, они вдвоём взобрались на её лошадь. Он — сзади. Она — уверенно держала поводья. И только в этом молчании, на дороге в ночь, Александр понял, как же он устал. От гордости. От одиночества. От того, что никто никогда не остаётся. Кроме Лизы. Она осталась. Лошадь мягко постукивала копытами по дороге, а ветер щекотал лицо. Александр почти не двигался — только дышал, тяжело, срываясь, будто боится позволить себе уснуть. Или расслабиться. Лиза держала поводья, молча, стараясь не смотреть через плечо. Хотя чувствовала — он едва заметно прижимается к ней. Плечом. Скулой. Как потерявшийся. Она была в смятении. Нет — в ужасе. От собственных мыслей, от самой себя. Пару минут назад — пламенное признание в любви Николаю. Сейчас — Саша, прижавшийся к ней, пьяный и почти сломленный, в её руках. А пару часов назад… Господи. Стол. Его спина. Её пальцы, держащиеся за ворот его мундира. Что она творит? Как так вышло? И всё же… Она краешком губ усмехнулась. Горько, почти виновато. Какая-то странная, тёмная власть над Бинхом всё же давала ей удовлетворение. Он — весь такой строгий, выверенный, суровый, казённый… Но под её взглядом — таял, как мальчишка. Стоило только податься чуть ближе, шепнуть — и вот он уже молчит, сжимает кулаки, дышит через раз. Неправильно… Или нет? Лиза устала искать "правильно". Последние месяцы она жила лишь чувствами. Импульсами. Инстинктами. Возможно, то было вновь проснувшееся проклятие. Оно снова ожило — требовало ещё семерых девиц. И одного. И всё же… Может, это просто сердце. Глупое. Широкое. Живое. В нём неожиданно оказалось место для Николая. Для Александра. И, быть может, даже капля — для её ненастоящего мужа. Тот ведь действительно старается. Не по любви — но по-человечески. Саша вдруг выдохнул, как-то резко, будто очнувшись, и чуть сильнее прижался к её спине. Она не обернулась. Просто крепче перехватила поводья. Когда они подъехали к небольшому охотничьему дому, в котором временно проживал полицмейстер, ночь уже начала сгущаться. Лошадь фыркнула, остановилась. Лиза первой соскочила с седла. Чуть задержала дыхание, увидев, как тяжело Александру спуститься. Старушка, служанка, вышла на крыльцо. — Катерина Семёновна, — почти шёпотом обратилась к ней Елизавета, — подготовьте его спальню… И… я останусь на ночь. Пауза. Слишком долгая. Катерина кивнула, не говоря ни слова, и исчезла в доме. Лиза, чуть поколебавшись, протянула руку. — Опирайтесь на меня, — голос всё ещё дрожал. Не от страха — от всего остального. Он не стал спорить. Поддерживая его под локоть, Лиза медленно повела его к дому. Александр не сопротивлялся. Только тяжело шагал, смотрел в землю и, кажется, впервые за долгое время просто позволил кому-то рядом быть сильнее его. И даже не попытался это скрыть. Дом встретил их полумраком и тишиной. В коридоре пахло старым деревом, холодом, пылью и чем-то почти уютным — будто временем, остановившимся между двумя трагедиями. Лиза бережно помогала Саше подняться по ступенькам, его пальцы слабо сжимали её руку, словно он всё ещё не до конца верил, что может позволить себе опираться. Комната была скромной, но опрятной. Катерина Семёновна уже затопила камин, и в углу потрескивали сухие поленья. Постель была аккуратно застелена, рядом — кувшин с водой. Всё, как надо. Всё — как будто заранее подготовлено. Лиза закрыла дверь за ними и только теперь позволила себе выдохнуть. Она повернулась к Саше. Он стоял у стены, прижавшись лопатками к деревянной панели, как будто боялся пошевелиться. Голова опущена. Плечи тяжёлые, уставшие. Молчит. — Снимите плащ, он весь сырой, — тихо произнесла она, подходя ближе. Он не двинулся. Только слегка сжал губы. Лиза дотянулась сама. Осторожно, почти с благоговением, расстегнула пряжки на его плаще. Сняла и аккуратно повесила на спинку стула. Мужчина молчал. Когда она вернулась, чтобы помочь ему с мундиром, он вдруг поднял взгляд. В этих глазах было всё: усталость, отвращение к себе, и — странно — мольба. Не о прощении. О том, чтобы не оттолкнули. Не ушли. Не сказали: "Ты мне не нужен". Лиза провела пальцами по его плечам, помогая освободиться от мундира. Тот с глухим звуком упал на пол. Саша шумно выдохнул, опуская голову. И вдруг… Он схватил её за запястье. Не грубо. Не резко. А так, будто боялся, что она исчезнет, как всё хорошее в его жизни — снова. — Не уходи, — выдохнул он, чуть охрипшим голосом. Почти мальчишеским. У Лизы сжалось сердце. Было что-то невыносимо хрупкое в этом моменте — как будто она держала в руках не взрослого, циничного полковника, а осколки души, которую слишком долго никто не жалел. И никто не любил. Она мягко коснулась его щеки. — Я не уйду. Саша прикрыл глаза. Его лицо — усталое, растроганное, сломанное — на секунду стало совсем живым. Он осторожно наклонился к её ладони, и… просто прижался щекой. Как будто она — всё, что держит его на земле. Елизавета опустилась на край кровати, не размыкая его пальцев. Она не знала, что делать дальше. Они оба не знали. Всё, что происходило между ними, не имело ни логики, ни разрешения. Но Лиза знала одно — в этот момент он принадлежал ей. Целиком. Без защиты, без сарказма, без власти. Только он. Настоящий. И если ему нужно было её тепло — она отдаст его без остатка. Если нужно было молчание — она молчала. Если нужно было просто остаться рядом — она осталась. Саша устало сел на край кровати. Пальцы дрожали, когда он расстёгивал оставшуюся на нём рубашку. Она пахла дымом, вином и... неотвеченными вопросами. На секунду он замер, опустив взгляд — а затем просто позволил себе лечь на спину. Полоска лунного света пересекала комнату, ложась на его грудь. Он прикрыл глаза, чувствуя, как всё в нём — от нервов до мыслей — гаснет. Не было сил быть ни строгим, ни гордым, ни сдержанным. Он был просто усталым человеком, которому позволили побыть слабым. Лиза тихо сняла накидку и повесила её рядом с его мундиром. Их вещи висели рядом — как символ той странной близости, что возникла между ними. Подойдя ближе, она села рядом, оперевшись рукой о кровать. Александр не сопротивлялся, когда её пальцы мягко прошлись по его волосам, откидывая прядь со лба. Он не открыл глаз, когда она провела ладонью по щеке — тепло и ласково, как мама гладит измученного ребёнка. Саша не сказал ни слова. Именно её прикосновение стало последним, что он почувствовал, прежде чем утонул в глубоком, почти бессознательном сне. Тяжёлом, скомканном, но — впервые за долгое время — спокойном. Лиза задержалась, не отрывая руки. Её взгляд блуждал по его чертам — усталым, осунувшимся, но от этого каким-то особенно живым. В ней снова поднялось смятение. Нет, ужас. От всего — от того, что она чувствует к нему. К Николаю. К самой себе. «Господи, что я творю...» Полчаса назад она признавалась в чувствах одному, теперь — смотрела, как засыпает другой. А несколько часов назад она… она ведь буквально навалилась на него всем телом в кабинете. Елизавета тихо усмехнулась — уголком губ. Есть в этом что-то неправильное. И что-то невыносимо притягательное. Бинх — весь такой холодный, замкнутый, как гранит. А под её пальцами — таял. Как мальчишка. Это опьяняло. Лиза встала. Подошла к окну. Отворила резные ставни. В лицо ударил ноябрьский воздух — сырой, жесткий, пахнущий гарью и падающей листвой. Зима приближалась. И что же с тобой будет, Господин Бинх, когда она наступит?.. Она вздохнула и подошла к старому столу. Порывшись в ящиках, нашла пергамент и чернильницу. Ненадолго замялась. И всё же — написала. --- «Простите, что ушла. Думаю, Алексей будет волноваться...» — она закусила губу, держа перо над краем бумаги. Так и оставить? Нет. Елизавета Андреевна опустила кончик пера ниже и, выдохнув, приписала: «...И всё-таки — вы ревнуете, Господин Бинх?» --- Она перечитала написанное, сложила записку и оставила на столе. Подняла свою шубу, накинула её на плечи. Оглянулась. Александр спал. Всё так же на спине. Его лицо — такое спокойное. Такое... живое. Спи, Саша. Хотя бы сегодня спи спокойно. Лиза тихо вышла из комнаты. Катерина Семёновна ждала у двери. Старушка молчала. — Простите... Я не смогу остаться, — тихо проговорила Елизавета. Та лишь кивнула и проводила её долгим взглядом. На улице её дожидалась её лошадка. Лиза уверенно взобралась в седло, натянув поводья. И, не оглядываясь, ускакала в сторону поместья, растворяясь в густеющем холоде ночи. ––– Лиза соскочила с лошади, тяжело выдохнув. Её рука отдала поводья первому попавшемуся слуге. Тот кивнул, не задавая вопросов, и повёл усталого коня в сторону стойла. Она же, не оборачиваясь, почти на ощупь пересекла холодный вестибюль поместья, направляясь сразу же в спальню. В свою. С Алексеем они давно уже не делили постель. Формальности, взгляды, вечерние беседы — всё, что оставалось от брака, исчерпалось. Хоть Лёша и продолжал втайне мечтать о большем. Она не удивилась, увидев его. Он сидел на краю её кровати, ссутулившись. Лицо его скрывала тень от объемного балдахина. Но голос — голос был всё тот же: мягкий, обидчивый, слишком спокойный, чтобы быть просто спокойным. — Тебя долго не было, — коротко заметил он. — У меня были дела, — ответила Лиза, не глядя, сбрасывая перчатки. Затем сняла верхнее платье, не торопясь. В ней не было ни капли стеснения. Он видел её куда более обнажённой — и физически, и по сути. Он видел её настоящую. Алексей молчал, затем медленно встал. — Лиза, ты заигралась, — выдохнул он. — Всё это может обернуться куда опасней... — Хватит, — резко перебила она, проводя расчёской по спутанным волосам. В глазах её темнело. Внутри бурлило — вина, усталость, и злость, злость прежде всего на него. — Лучше расскажи о том, как не справился, — её голос стал едким, как уксус. Улыбка была лишь маской. Алексей угрюмо вздохнул. — Да... девушек не удалось выкупить... — тихо проговорил он, виновато опуская глаза. Но тут же выпрямился, чуть оживляясь: — Но у меня появилась идея. Другая. — Ну? — раздражённо бросила она. Ей не хотелось слышать его хвастовства. Ей хотелось решения. Или хотя бы — уважения. — Всё просто, — на его губах появилась лисья усмешка. — Мы сыграем на склонности Николая Васильевича к видениям... и на благородстве Александра Христофоровича. Лиза резко обернулась. Как от удара. Опять он позволил себе.. Никчёмный болван — Я слушаю, — произнесла она медленно, сдавленно. Как яд. — У тебя ведь слуги по всей губернии. Почему бы не призвать одну из ведьм? Ульяну, например. Она сильная. Допустим… ночью, пока все спят, она оставит твои метки — на семи хатах. Именно там, где живут девушки. Алексей смотрел на неё, ожидая, жадно вчитываясь в реакцию. Елизавета молчала. Затем, не говоря ни слова, опустилась на постель. Мягкие простыни пружинили под ней. Она не смотрела на мужа, но обдумывала. Идея... была действенной. Она кивнула, не поднимая взгляда. А потом — резко закрыла глаза, сжав в кулаках простынь. Её губы начали шептать, всё быстрее, всё злее, всё резче: --- > «Invoco te, filia tenebrarum… appare, appare, appare… Serva obscura, regis inferni… Viy… Appare, appare, appare!» --- Тишина в комнате сгущалась, как дым. Воздух словно опустился, встал в горле. Глаза Елизаветы вспыхнули чёрным — не мраком, а бездной. В них больше не было ни страха, ни сочувствия. Только приказ. Воля. Её губы посинели. Руки впились в простынь. Волосы слегка приподнялись, будто в комнате дул ветер — но окна были плотно закрыты. Алексей не дрогнул. Он видел это не в первый раз. Молча налил воду из кувшина. Добавил несколько капель лекарства — его новой разработки. Он держал чашу у сердца, зная: когда призыв окончится, она должна выпить. Иначе последствия будут... Но не понадобилось звать. Внезапно всё стихло. Лиза распахнула глаза — уже обычные, голубые, но с пеленой тьмы в глубине. Как ни в чём не бывало, встала, подошла к нему, взяла чашу и залпом выпила всё до капли. Она не сказала ни слова. Только кивнула — указание: уходи. Она устала. Но она — всё ещё хозяйка положения. Алексей молча опустил голову. В последний раз посмотрел на неё — с благоговением, с горечью, с болью. И покинул спальню. ––– Утро в поместье Солнце ещё только пробивалось сквозь плотную ткань штор, отбрасывая на стены ленивые отсветы. Елизавета уже сидела у окна, задумчиво покачивая ногой и рассматривая изморозь на стекле. Она не спала. Почти всю ночь. Сначала думала о Бинхе. Потом — о Николае. Потом — о девицах. И, в итоге, пришла к единственному неизменному выводу: дальше так нельзя. Дверь чуть скрипнула, и в проёме появился Алексей. С лёгким укором во взгляде, но всё же... по-своему заботливо. — Доброе утро, — произнёс он, подходя ближе. Он был уже одет, аккуратно, как всегда. Всё тот же костюм с чуть потёртым воротником. Привычный. Надёжный. — Если его можно считать добрым, — без интонации ответила Лиза, не поворачиваясь. Алексей остановился чуть позади, сложив руки за спиной. — Ты снова не спала? — А тебе не всё ли равно? — наконец обернулась она, и их взгляды на миг встретились. Острые, холодные — как лёд и лёд. Он вздохнул и сел в кресло у камина. — Мне никогда не было всё равно, Лиза. И я принёс тебе лекарство. Алексей аккуратно поставил небольшой флакончик с его личной разработкой на прикроватную тумбочку. Сел в кресло, ставя себе на колени серебряный поднос с чайничком и двумя чашками. Лиза молчала. В комнате воцарилась тишина, прерываемая только звоном чайной ложки — Алексей наливал себе травяной отвар, его способ бороться с бессонницей и с женой одновременно. — Я думаю, — начал он, тихо, — с метками стоит подождать. Ещё день-два. Не дави слишком быстро. Пусть Бинх… переварит всё. Пусть Николай ещё раз увидит сон. Лиза кивнула. Он был прав. Они оба не глупы. Просто устали от постоянного риска, от игры, где ставки — чужие жизни. — Через три дня, — чётко произнесла она. — В полночь. На семи хатах. — Я сам поговорю с Ульяной, — сказал Алексей, вставая. — Она тебя уважает, но мне доверяет. Это будет проще. Лиза слегка усмехнулась: — Ульяна доверяет тебе, потому что ты вечно сыплешь на неё сушёной мятой и рисуешь ей якобы "защитные знаки" у изголовья. — Так ведь работает, — пожал плечами Алексей. — Я учёный. И я очень изобретателен. Он подошёл ближе и коснулся её плеча. Мягко. Не как мужчина к женщине — как союзник, как… тот, кто всё ещё держится. — Только, Лиза, — тихо, но жёстко, — не привязывайся. Ни к одному из них. Она не ответила. Просто посмотрела в окно, где деревья с хрустом гнулись под ветром. Внутри же было безветренно. Почти глухо. Алексей кивнул и вышел, оставляя её наедине с мыслью: А разве можно не привязываться, если ты уже — на крючке? ––– Встреча у дуба Лиза писала медленно, будто пером, а не чернилами выводила по пергаменту собственное смятение: --- > Николай Васильевич, если вы не передумали... сегодня, в полдень, у старого дуба. Там, где качели. Ваша, Е. --- Лист был сложен вдвое и передан с гонцом, простым деревенским мальчишкой, которому она пообещала пирогов от поварихи за молчание. Она собиралась в спешке. Алексей говорил — ждать. Но Лиза была не тем человеком, кто умеет ждать, когда в сердце что-то горит. Словно желая оправдать это безумие, она думала: Может, стоит сказать, что всё это ошибка? Что всё не то? Но — не могла. Не хотела. Потому что нуждалась в них. В обоих. Лошадь неслась по знакомой тропе. Осенние ветки шуршали, задевая лицо. Данишевская чувствовала это кожей, но разумом — была далеко. Там, где не существует ни правил, ни логики, ни даже чести. Только чувства. И пепел от них. Он ждал. Николай. Стоял под старым дубом, всё так же чуть сутуло, с вечным грузом мира на плечах. Его пальцы теребили верёвку качелей, как будто это могло отвлечь. Елизавета не произнесла ни слова. Просто подошла. И поцеловала. Тихо. Долго. И всё было иначе. Не как с Александром — тот был огонь, что жёг её, забирая разум. С Николаем — тягучее, мягкое тепло, в котором можно было утонуть. Как в вязком мёде. Как в сентябрьском утре. Она пыталась это прочувствовать. Уцепиться за это. Но... Он отстранился. Тихо, но твёрдо. — Лиза... это всё неправильно, — прошептал он, и в его взгляде было не осуждение, а боль. — Я не могу так... делить вас с мужем. — Я же говорила, — попыталась она спокойно, — между нами давно ничего нет. Ни близости, ни любви. Мы просто... партнёры. Не более. Николай покачал головой. — Так что же вас держит? — спросил он с внезапным жаром. — Если хотите... я сам с ним разберусь! Всё объясню! Я... Он не договорил. Лиза прикусила губу. Сердце болезненно кольнуло. Такой глупый. Такой добрый. Такой — смертный. — У вас не получится, — тихо произнесла Лиза. — Алексей вызовет вас на дуэль. А он превосходный стрелок. Он вас убьёт. И я этого не переживу. — И пускай, — ответил Николай с резкостью юного идеалиста. — Я готов. Ради вас. Лиза не знала — смеяться или плакать. «Не убьёт Лёша, так убьёт Александр. У того-то рука точно не дрогнет», — подумала она с горечью. Стравливать их всех между собой — последнее чего бы она желала. Она подошла ближе. Прильнула к нему щекой. Слепо и отчаянно. Он тёмный. Тёмный... — Давайте пока всё оставим... как есть? — прошептала. — Ведь я... Слова "вас люблю" не прошли через горло. Слишком тяжёлые. Слишком опасные. — ...счастлива, — выдохнула она вместо этого. Николай закрыл глаза. Обнял её в ответ. Слишком многое навалилось: Лиза, Оксана со своими не разделенными чувствами, на которые он не мог ответить хотя бы потому, – что девушка мертва. Утопленница... Александр Христофорович с мрачной решимостью в поступи. Убийства. Всадник. Мир рушился. И любовь в нём — была роскошью. Когда-то он думал, что напишет роман. Теперь — он просто пытался выжить. Постоять так — было почти достаточно. Они молча разошлись. Лиза — обратно в поместье. Николай же отправился в деревню. Туда где его ждали мрачные тайны и убийства. И там не было места для чего то прекрасного.