Вечера на хуторе близ Диканьки

Утро было серым, но удивительно лёгким. Александр Христофорович медленно открыл глаза. Голову всё ещё пронзало болезненное эхо вчерашнего вечера, но в теле чувствовалась неожиданная лёгкость. Словно что-то внутри — отпустило. Он моргнул, уставившись в деревянный потолок охотничьего домика. Сначала не понял, где он. Потом — вспомнил. Где-то в глубине сознания промелькнуло: А вдруг Лиза — это был просто сон? Он повернулся на бок — и взгляд упал на край стола. Записка. Чистый, плотный пергамент. Чужой, аккуратный, витиеватый почерк: --- > Простите, что ушла. Думаю, Алексей будет волноваться… …и всё-таки… вы ревнуете, Господин Бинх? --- Уголок его рта дёрнулся. Он медленно провёл пальцами по строчкам, задумавшись. Ревнует ли он? Возможно...Хотя всё было куда сложнее. Но утро действительно неплохое. Да и всё произошедшее, – реальность. Он поднялся, тяжело, по-мужски. Потянулся. Бросил взгляд на окно, за которым белёсый холод набирал силу — ноябрь был в разгаре. Накинул мундир, поправил перчатки, усмехнулся своим мыслям и вышел во двор. Лошадь уже была готова — старушка-служанка заботливо распорядилась. Бинх сел в седло с лёгкостью, несмотря на гудение в голове. «Что ж, пора на службу» --- На въезде в деревню он притормозил: на сером фоне кривых деревенских хат, из стороны в сторону расхаживал Николай Васильевич. Тот уже издали узнал всадника и приветливо махнул рукой. — Господин дознаватель, — с лёгкой насмешкой и в то же время искренне добродушно произнёс Бинх, чуть приподнимая шляпу. — Александр Христофорович, — так же тепло кивнул Гоголь, — рад вас видеть при памяти. Тут калитка соседнего двора со скрипом распахнулась, и из неё вывалился никто иной, как доктор Бомгарт, с ворохом гремящих мешков, полный решимости. Из мешков явственно доносилось звонкое побрякивание стекла. Пара бутылок выскользнула и ударилась друг о друга. — Что, Господин доктор, решили начать новую жизнь? — с ехидцей, но без злобы произнёс Бинх. — Я бы попросил не язвить, Александр Христофорович, — спокойно, почти с умиротворением ответил Леопольд Леопольдович, ставя мешки у забора. Он выглядел... как человек, скинувший груз. Уставший, но живой. — Ну что стоим? — громко выкрикнул он в сторону деревни. — Разбирай кому нужно! И тут же, как по команде, народ налетел. Кто с сумкой, кто с авоськой, кто — просто в полушубке с пустыми руками. Самогон расходился, как хлеб в голод. Бинх закатил глаза и рассмеялся. — А спорим, Николай Васильевич, на рубль, что Господин Бомгарт и суток не продержится? — сказал он, повернувшись к Гоголю с хитрой усмешкой. Тот, продолжая смотреть на деревенскую возню, мягко улыбнулся. — А я верю в Леопольда Леопольдовича. Так что принимаю ваше пари, Александр Христофорович. — Ну что ж, — усмехнулся Бинх, поправляя перчатки. — Деньги любят уверенность. Он махнул рукой и направил коня в сторону полицейской конторы. Пора было работать. Проклятия сами себя не расследуют. Но, признаться, настроение у него было... лучше некуда. Люди не меняются. Но жизнь — всё же не без юмора. И, чёрт возьми, иногда она заслуживает рубля. ––– — Пропало что-нибудь ценное? — следовательским тоном уточнил Бинх, выходя из полицейской конторы, попутно застёгивая форменный мундир на ходу. — Нет, все ценные вещи на месте, но... пропали очень важные для меня бумаги, — ответил Гоголь, чуть запыхавшись, стараясь поспевать за быстрым, уверенным шагом полицмейстера. — Не велика потеря, — бросил тот, не сбавляя ходу. — Или там было что-то компрометирующее? — уголок губ Александра дёрнулся в насмешке. — Да нет... рабочие записи.. для расследования...— пробормотал Гоголь, виновато уставившись в брусчатку. Бинх уже мысленно приложил его чем-нибудь тяжёлым. Ну кто ж такое в номере-то держит? Впрочем, мысль озвучил: — Вы очень беспечны, Николай Васильевич. Кто ж служебные записи в номере держит? У вас что, череп из воска? Они подошли к гостинице. На крыльце которой уже толпились мужики, возмущённо кричали наперебой: — Не выпускают! Что ж творится-то?! Во главе баррикады стоял Яким, в руках — лопата, как у рыцаря шпагой. Христина, полная хозяйка заведения, взмахивала руками, будто дирижируя этим хаосом. — Так, тихо все! — один голос Александра перекрыл общий гомон. Мужики послушно стихли. — Приказ исполнил, никого не выпустил! — гордо рапортовал Яким, перехватывая лопату в руках словно шпагу. — Молодец, Яким, оборону держишь достойно, — сухо усмехнулся Бинх. — Надо осмотреть все номера, — приказным тоном велел полицмейстер, – ключи от комнат! — он вытянул руку, и сморщенная ладонь Христины торопливо всунула ему связку железных ключей, лепеча что-то про честных постояльцев. Тот не слушал. — Обыщите здесь всё пока, — добавил он напоследок, обводя казаков позади твёрдым взглядом. С Гоголем они зашли внутрь, по старому, пахнущему пылью и копчёной рыбой коридору. У самой дальней двери Бинх остановился. Стукнул кулаком: — Откройте, полиция! Ответом им послужило глухое молчание. Александр Христофорович раздражённо цокнул языком, перехватил первый попавшийся ключ из связки, и вставил в замок, — тот щёлкнул с первого раза. Комната была пуста. Пахло сыростью и чем-то прогорклым. На полу валялись листки — то ли смятые, то ли нарочно разбросанные. Гоголь с какой-то мрачной рвущейся преданностью опустился на колени, судорожно подбирая бумаги. Бинх между тем подошёл к открытому окну. В чащобу уже убегал мужской силуэт. Паскудник на секунду повернулся, скорчив гримасу боли и прижимая что-то к боку, – очевидно украденные улики, – скрылся в тени деревьев. — Ах ты ж поганец... — прорычал Бинх. И, не раздумывая, перемахнул через подоконник. Он спрыгнул на землю, но не успел даже выпрямиться — над ним, откуда-то сверху, с хрустом воздуха, летела тяжёлая балка. Он едва успел отпрянуть — прыгнул в сторону, перекатился, зарываясь в кучу листвы. Балка грохнулась, ударив землю, подняв пыль и гнилушки. Бинх с шумным вздохом вскочил, отряхнувшись. — Вот мерзавец... — прошипел он сквозь зубы, осматриваясь. Но того уже и след простыл. — Александр Христофорович! — к окну подскочил встревоженный Гоголь. — Живы? — Жив, — буркнул Бинх, смахивая листья с плеча. Его глаза метались, но лес был пуст. Наглая, самодовольная рожа, — мелькнуло в голове. — Запомнил. Найду. Устрою тёмную. Он выпрямился, резко втянул воздух носом. — Вот хитрый чёрт, — процедил он, — а ведь всё это неспроста… И было понятно — если Саша что-то пообещал, то уж доведёт до конца. Особенно, если на его жизнь так нагло смел покушаться какой-то юродивый. Тьфу ты! ––– Весь оставшийся день прошёл, как ни странно, относительно спокойно. Конечно, «спокойно» — понятие относительное, особенно когда ты живёшь в Диканьке, где у людей, кажется, внутренняя тяга к кровавой драме, самогону и трагедии уровня древнегреческой пьесы. Ну а сегодня — всего пара драк по пьяне и один фингал под глазом у Тесака, который, судя по всему, пытался продемонстрировать удушающий приём под самогонкой тройной перегонки. Бомгарт, естественно, где-то благополучно испарился — видимо, продолжал искать смысл жизни в кустах малины или же снова спорил с гоголевскими привидениями. Потому Саше, как всегда, пришлось быть и следаком, и нянькой, и ледяной феей. Подперев шляпу поглубже, Александр Христофорович плёлся в сторону деревни в поисках чего-нибудь холодного — мечтая хотя бы о кусочке замороженной телятины, чтобы приложить к Тесаку, пока тот не начал требовать компенсацию морального ущерба. И тут на него, как ураган, налетел деревенский мальчишка. — Ваше превосходительство! Господин Бинх! — выпалил тот так, будто за ним гнался сам Чёрт с веслом. — Спешу доложить вам… письмо! От моей Госпожи… Елизаветы Данишевской… Она… она велела… А я за это рожков с капустой получу! — лицо мальца пошло алым, будто его только что обдало кипятком. Бинх уставился на него, прищурившись. — Рожков, говоришь? За службу Отечеству. Ну-ну. Он медленно, почти театрально кивнул, взял письмо, а заодно растрепал мальцу волосы и добавил лёгкий, лениво-добродушный подзатыльник: — Ступай к мамке, рыцарь пера и капусты. Пока тебя не завербовали в разведку. Когда мальчишка убежал, оставив после себя пыль, шмыганье носа и запах деревенского энтузиазма, Александр остался один — с письмом, пахнущим парфюмом, бумагой и… Лизой. Он медлил. Как дурак. Как не он. И только потом аккуратно развернул бумагу, читая взглядом, который внезапно стал слишком серьёзным: > _«Я не знаю могу ли я... Как вы себя чувствуете, Александр Христофорович? Надеюсь, вас больше ничто не гложет, по крайней мере, я навечно в вашем распоряжении, если вдруг что. Ваша Лиза~ P.S. Алексей зовёт вас сегодня на ужин, мне дословно неизвестно по какой причине, но думаю Лёша просто соскучился по старому другу. Будем вас ждать»_ Удар в солнечное сплетение был бы мягче. В груди что-то глухо кольнуло, и Саша, сам себе не веря, вдруг… улыбнулся. Не ехидно, не криво, а по-настоящему — тепло и глупо. Он даже успел проверить, не заметил ли кто — но, слава Богу, ближайший свидетель был кусок грязного забора. "Навечно в вашем распоряжении." Эти слова крутились у него в голове как заклинание. Как нечто невозможное. Как хрупкая надежда. Письмо он аккуратно вложил во внутренний карман сюртука. Ближе к сердцу. Туда, где не достанут ни Тесак со своими стенаниями, ни Всадник, ни призраки, ни даже этот проклятый всепоглощающий мрак вокруг. Он нашёл-таки кусок замороженного мяса — то ли говядина, то ли мамонт, — и направился обратно, держа его в руках, словно это была древняя реликвия. "Если Тесак подсохнет — отлично. А если нет — ну хоть я буду в хорошем настроении, чтобы не убить его." Александр Христофорович шёл, слегка хромая, с тенью улыбки на лице и согретым сердцем. И только одно мешало: беспокойное, проклятое, тёплое волнение, которое не отпускало. То ли от ужина, то ли от письма. А скорее всего — от одной Елизаветы Данишевской. ––– Дверь полицейской конторы едва не слетела с петель, когда Александр Христофорович влетел внутрь с таким видом, будто сейчас собирался либо кого-то арестовать, либо улизнуть от всех к чёртовой бабушке. — Лови! — рявкнул он, с хирургической точностью швыряя в Тесака нечто мясисто-тяжёлое. — Ай! — всхлипнул тот, инстинктивно хватаясь за синяк, — Это... мясо? — Гениально, Тесак. У тебя талант к дедукции, — буркнул Бинх, уже заворачивая к двери. — Лёд ты заслужить не удосужился, так хоть говядиной холодной приложи, авось отрастёт обратно. Тесак что-то слабо пробормотал в ответ, но в общем суть была ясна: он не против. Особенно если альтернатива — остаться с этим синяком наедине. — Сегодня ухожу пораньше! — крикнул Бинх уже из коридора. — Если что — кабинет запереть, ничего не трогать, все бумаги — Гоголю! Пусть почувствует себя великим детективом. А ты... не трогай больше людей. Хоть сегодня. — Вразумел... — уныло кивнул Тесак, уже прижимая кусок мяса к фингалу и выглядя как крещёный боксёром зайчонок. --- Садясь в седло, Александр ощутил странную лёгкость. Почти детскую. Ветер трепал полы сюртука, солнце клонилось к закату, и что-то в нём самом клонилось — к признанию. "Семь часов. Вполне достаточно, чтобы успеть... привести себя в человеческий вид." --- В охотничьем домике было тихо. Даже подозрительно. Сняв сюртук, Александр прошёл в ванную, где изредка позволял себе расслабиться. Сегодня — случай особый. Слишком особый, чтобы ограничиться умыванием и плевком в зеркало. Пар поднимался над водой, он медленно погружался в неё, ощущая, как с кожи уходит усталость, раздражение… Ирония, правда, оставалась. Она, видимо, встроена была в позвоночник. После ванны он встал перед зеркалом. Бритва — взмах, второй, третий. Чисто. Волосы уложены. Чёрный костюм с лёгким отливом. Свежая рубашка, запонки — всё безупречно, как на приёме у губернатора. Пару капель парфюма — едва уловимый древесный аромат. "Не барышня, конечно. Но всё же человек." — пробормотал он сам себе, надев сюртук. Старушка Катерина Семёновна, что хлопотала на кухне, бросила на него странный, хитроватый взгляд. — Вы бы ещё цветочков купили, Александр Христофорович, — проворчала она, пряча смешок в платке. Он бросил на неё хмурый взгляд, но уголок губ чуть дрогнул. — Это всего лишь ужин. — Да-да. Только вы так к обычному ужину не готовитесь. Вот к похоронам — пожалуйста, а к ужину… впервые вижу. — Молчи, ведьма, — пробормотал он, выходя за порог, — ещё сглазишь. А в груди, предательски, щемило. Будто ехал не к друзьям… а к ней. Только к ней. ––– Приглашение было неожиданным, но вполне приятным. И, судя по письму, инициатива исходила не только от Лизы, а значит, ужин предстоял… вполне официальный. Или почти. Во всяком случае, для Саши это был повод хотя бы ненадолго выбраться из полицейской конторы, где с утра пахло перегаром, а вечером — сплошной головной болью. В поместье Данишевских его встретили слуги. Один ловко принял из рук тяжёлый плащ, другой вежливо протянул ладонь за шляпой. Саша, стянув треуголку, отдал всё это без слов, коротко кивнув — и шагнул внутрь. Внутри было тепло, пахло сдобой, мясом и восковыми свечами. Где-то в отдалении играла скрипка, тихо и без особого усердия, но именно так, как положено в приличном доме вечером. На пороге гостиной уже стоял Алексей Данишевский — с лёгкой улыбкой, в расстёгнутом жилете, будто немного домашний, но всё равно уверенный, как и всегда. — Александр Христофорович! Рад, что вы выбрались, — сказал он с тем типичным дружеским тоном, за который ему прощались даже самые бестактные вопросы. — Как служба? Не затянула ли вас эта круговерть? — Ну, знаешь… Иногда мне кажется, что круговерть — это ещё мягко сказано. — Бинх сдержанно усмехнулся. — Сегодня один из арестантов утверждал, что у него под подушкой живёт дух. А потом, по пьяни, подрался с этим духом и сломал табурет. — Ах, славная деревенская романтика, — с лёгким смешком протянул Алексей, проходя вглубь гостиной. — Её бы в музей, за стекло. На особо стойких нервах. Они уселись за стол. На скатерти — грибы в уксусе, жаркое с картофелем, пара запотевших графинов и корзинка с ломтями свежеиспечённого хлеба. Уютно. По-домашнему. Как будто их и не разделяли месяцы врозь. — Ты ведь всё ещё живёшь в охотничьем домике? — спросил Лёша. — Ага. Зверей там уже нет, но зато полно воспоминаний. И пауков. — С пауками проще, чем с Гоголем, да? Саша усмехнулся. — Ну… Пауки хотя бы не цитируют вслух свои черновики за завтраком. — Ох, — Алексей прикрыл глаза, — бедняга ты, бедняга. И всё ради порядка в округе? — Нет, — тихо сказал Саша, слегка качнув бокал с вином. — Ради чего-то большего. Именно в этот момент в комнату вошла Лиза. На ней было мягкое платье сливочного цвета, волосы убраны небрежно, но с намерением. Она вошла легко, будто скользнула сквозь тишину, и на секунду всё вокруг будто растворилось. Саша поднял глаза — и на мгновение замер. — Елизавета Андреевна, — произнёс он с мягкой учтивостью, слегка привстав. — Александр Христофорович, — она кивнула, почти не встречаясь с ним взглядом, но уголки её губ дрогнули. Алексей сразу вновь наполнил бокалы. — Ну, что ж, за встречу. И за то, что мы ещё живы. Разговор продолжался. Они обсуждали неурядицы, слегка касались слухов, Лёша вставлял то анекдот, то наблюдение, чтобы удерживать вечер в лёгкой, безопасной зоне. Саша, несмотря на усилия, всё чаще ловил себя на взглядах в сторону Лизы. Она почти не говорила. Но когда говорила — голос её был особенно ровным, особенно сдержанным. В какой-то момент, будто невзначай, Алексей встал: — Я, пожалуй, на минутку отлучусь. Настойку забыл — ту самую, с лимоном и шалфеем, которую ты, Саша, хвалил. — Ты ещё жив с ней? — хмыкнул Бинх. — Как видишь. Сейчас вернусь. Он вышел. Повисла тишина. Не гнетущая — скорее, тёплая, наполненная чем-то невысказанным. Саша провёл пальцами по краю бокала. Лиза молчала. Он тоже. Потом она вдруг спросила: — Как вы? Он посмотрел на неё. — Ночь была тяжёлой, — негромко сказал он. — Но утро… Он чуть улыбнулся. — Утро с лихвой скрасило настроение. Она едва заметно улыбнулась. И в этот момент с шумом вошёл Алексей, держа в руках пузатую бутылку с зелёным стеклом: — Вот она, проклятая! Пришлось почти весь буфет разобрать. Ну что, господа, пробуем? Но Александр всё ещё смотрел на неё. И этот взгляд был длиннее, чем просто момент. --- Настойка оказалась на удивление терпкой, с мягким цитрусовым шлейфом и легкой, почти незаметной горчинкой в послевкусии. — Ну что ж, не соврал ты, Лёша, — сказал Саша, чуть прищурившись. — Достойная. Хоть и с характером. — Как и все лучшие вещи в жизни, — усмехнулся хозяин дома, — с характером. Они выпили. Лиза снова промолчала, но её улыбка, тонкая, как солнечный луч в пасмурный день, не покидала губ. Разговор постепенно сменил русло. — Кстати, — будто между прочим заметил Алексей, — у нас тут нынче особое положение решили ввести? Для девушек. Чтобы, значит, из дома — ни ногой, особенно вечером. Душегуб ведь... Саша чуть качнул бокалом, почти не глядя на собеседника. — Да. Идея Николая Васильевича. Он, видимо, решил, что дисциплина лечит. Или хотя бы отпугивает убийц. — Ну конечно, Гоголь — гроза потустороннего. Вышел в поле, заглянул под куст и... всё, преступник сдался, — с хмуроватой полуулыбкой сказал Лёша. Они обменялись взглядами — тяжёлыми, проницательными. Слов было не нужно. При Лизе — не нужно. — Стало быть, надолго это «особое положение»? — спросил Данишевский, играя пальцами по ножке бокала. — До поимки, — сухо ответил Бинх. И после секундной паузы, почти без выражения добавил: — Елизавете Андреевне тоже стоит соблюдать его. На всякий случай. Лиза подняла взгляд. В её глазах мелькнул вызов, а потом… странное тепло. — А мне, кажется, нечего бояться, — сказала она мягко. — У меня самый меткий стрелок-муж в округе. А если что… Она чуть склонила голову. — …Александр Христофорович всегда придёт мне на помощь, не так ли? Повисла пауза. Но не неловкая — просто слишком полная. Лёша улыбнулся. Не глядя на жену, но слыша каждый нюанс её голоса. — Вот уж с этим не поспоришь, — спокойно произнёс он. — Не зря тебя к столу позвали, Саша. Ужин подходил к концу. Вино кончилось, свечи начали потрескивать. Алексей поднялся, слегка опираясь на стол. — Простите, господа. Видимо, желудок всё-таки не выдержал грибов. Прошу прощения, Александр, я позволю себе больше не навязываться… Он обернулся к жене: — Лиза, проводи, пожалуйста. У неё на лице появилась едва заметная, почти кошачья довольная ухмылка. А вот на больного Лёша в этот момент совершенно не походил — слишком прямо он держался и слишком уж легко шагнул прочь, скрывшись в полумраке коридора. Саша заметил это, но, конечно, промолчал. Вечерняя прохлада приятно щипала кожу, когда они вышли за ворота поместья. Лошадь была уже подведена, нетерпеливо переступала копытами, фыркая в ночь. Они остановились у калитки. — Спасибо за ужин, — негромко сказал он. Лиза ничего не ответила. Вместо этого она вдруг подошла ближе. Очень близко. И, не говоря ни слова, схватила его за лацканы сюртука, резко притянула — и поцеловала. Страстно. Молча. Почти грубо. Саша пошатнулся, наткнувшись спиной на деревянную створку ворот. И в ту же секунду, не успев подумать, он прижал её к себе. Неуверенность исчезла, время пропало — осталась только она, её губы, её тепло, её дерзость. Он ответил — глубже, отчаяннее. Как будто только теперь всё стало настоящим. Как будто до этого он просто ждал. Его рука зарылась в её волосы. Её пальцы легли на его грудь. Где-то внутри промелькнула мысль: опять доминируют. И всё же… ему это чертовски нравилось. Она отстранилась так же легко, как и приникла — будто этот поцелуй был для неё таким же естественным, как дыхание. Хотя, судя по тому, как сбивчиво они оба теперь дышали, с дыханием у них обоих возникли временные перебои. Несколько секунд они просто стояли, не отводя взгляда друг от друга. Грудь Лизы быстро вздымалась, а в глазах плескалась шальная, искренняя, почти мальчишеская радость. На губах — та самая лукавая полуулыбка, которую он знал слишком хорошо и которая неизменно предвещала беду. — Вы обескуражены, господин Бинх? — спросила она невинным тоном, будто вовсе не только что целовала его с такой страстью, будто не прижимала его к воротам фамильного имения мужа. Саша выдохнул, чуть качнув головой и усмехнувшись краешком губ. Его руки всё ещё лежали у неё на талии, уверенно, но с нежностью, с той самой осторожностью, с какой он всегда обращался с вещами, к которым имел чувства, но не право. — Наверное, стоит привыкать к тому, что с вами, Лиза, моя жизнь переворачивается с ног на голову. Он чуть склонился, ближе к её лицу. — Причём с ужасающей регулярностью. Она молча улыбнулась — на этот раз теплее, мягче. И на секунду ему показалось, что всё это — по-настоящему. Без притворства, без страха, без расчёта. Они оба засмеялись. Тихо, коротко, но от души. И в этом смехе было всё: признание, предчувствие, и горькая, прекрасная опасность. — Мне пора, — наконец сказал Александр, нехотя, почти с сожалением. Он чуть повернул голову, бросив взгляд на высокие окна поместья. — И вам, признаться, тоже давно следовало бы вернуться в дом. Не будет ли Алексей... волноваться? На губах Лизы появилась почти насмешливая улыбка. Та, от которой у Бинха всякий раз что-то внутри тянулось то ли в восхищении, то ли в тревоге. — В нашем доме, — спокойно ответила она, — свои порядки. Потом, чуть наклонив голову, добавила уже мягче: — И мне, уж простите, не пристало кого-то слушаться. Он хмыкнул, опуская глаза, но про себя мысленно согласился. Нет, ни в этом взгляде, ни в голосе, ни в характере её — не было и намёка на подчинение. Таких, как она, не "забирали" в жёны — они сами позволяли рядом находиться. Иногда. И только избранным. С неохотой отпустив её талию, Саша шагнул к лошади, ловко вскарабкался в седло. Под кожей всё ещё пульсировало странное возбуждение, как будто он не просто поцеловал, а нарушил что-то священное. — Берегите себя, — сказала она вдруг, чуть тише, чем раньше. И голос её дрогнул — еле-заметно, почти неуловимо. Интонация... была странной. Как будто она знала что-то, чего он пока не знал. Или просто боялась признаться в этом себе. Он хотел ответить что-то столь же тёплое, но язык не повернулся. Поэтому просто кивнул — и, не оглядываясь, поскакал прочь. Лиза стояла во дворе долго, глядя, как удаляется его фигура, сливающаяся с тьмой и туманом. Её лицо было неподвижным, но в глазах что-то горело. Она не чувствовала холода. Вообще не чувствовала. ––– Как только за Александром затворили ворота, Лиза медленно вдохнула, прижала ладонь к губам — словно хотела унять бегущее в груди сердце, но передумала. Спокойно развернулась и, не оглядываясь, пошла обратно в дом. Внутри всё было как прежде: те же мягкие ковры, тёплый свет ламп, и только в гостиной — Алексей, чинно развалившийся за столом, лениво доедал остатки жареного лося. Болезнь, как рукой сняло. Он даже восседал с каким-то величавым удовольствием. Он чуть склонил голову, встретив её взгляд. — Как прошло? — спросил он, не отрываясь от бокала. Губы его скривились в тонкой, едва заметной ухмылке. Лиза, едва заметно встряхнув волосами, прошла к креслу, но не села. — Ты молодец. Вовремя догадался покинуть нас, — сказала она с похвалой, хоть и устало. Голова слегка гудела — то ли от вина, то ли от поцелуя, то ли от нарастающего напряжения. — Рад служить, — с ленивой насмешкой ответил Алексей, — любимой жене, — добавил он, с театральной интонацией. То ли подначка, то ли констатация факта. Лиза фыркнула, но уголки губ дрогнули. — Ты уже связался с Ульяной? — спросила она, переходя к делу. Голос её стал жёстче, усталость с лица будто стерли. — Да, — спокойно ответил Алексей, разрезая мясо. — Ведьмочка приедет через дня два, как и решили. Метками займётся она. Надёжно. Лиза чуть кивнула. Пауза. Она подошла к камину, остановилась подле, глядя на танцующие языки пламени. — Почему ты решил, что девушек из помеченных хат где-то спрячут? — спросила она чуть тише. Иногда, в такие моменты, в ней исчезала бравада, уступая место уважению. Алексей это знал. И ценил. Он поднял на неё глаза и, как всегда, уверенно пояснил: — Во-первых, моя дорогая, — начал он, промокая губы салфеткой, — оставляя девушек в тех же хатах, рискуют накликать куда больше бед, особенно учитывая твою славу. Думаю, даже самые отчаянные поймут: проще и безопаснее собрать всех в одном месте. Где-нибудь, подальше. — Он чуть склонил голову, — а там мы уже... да прознаем как-нибудь. Птички ведь летают, шепчутся. Лиза молча смотрела на него несколько секунд, будто взвешивая каждое слово. Затем нехотя кивнула. Да, он прав. И другого выбора, при всём раскладе, у них попросту не было. — Тогда всё идёт по плану, — тихо сказала она. — Пока что, — отозвался Данишевский с кривой усмешкой. Больше слов не было. Она развернулась и направилась к лестнице. Кровожадные планы — кровожадными планами. А сон... обязателен.