Вечера на хуторе близ Диканьки

Следующий день начался с гула голосов у входа в участок. Александр Христофорович, перебирая бумаги у себя в кабинете, почти не обратил внимания — пока в проёме не появился Вакула, крепко держащий под локоть сухонького, скрюченного старика. — Он, — просто сказал кузнец, будто сам не верил, что привёл его. Бинх оторвался от бумаг. Узнал его сразу. Ну точно… точно, тот самый мерзавец… — В те времена, как я ещё парубком гулял, — начал с расстановкой кузнец, — он хуторским головою был. За порядком смотрел, власть имел. Потом люди шептать стали — мол, умом тронулся… вот в богодельню и определили, чтоб под присмотром… — Вакула говорил сдержанно, словно каждое слово давалось с трудом. Он перевёл дух, качнул головой. — С тех пор мовят, лукавый его к себе на службу призвал, да вот только я думаю брехня это всё.. Бинх не отрывал взгляда от старика за решёткой. — Спасибо, Вакула… за содержательный экскурс в историю, — произнёс он с почти ласковым сарказмом. — Иди. Кузнец кивнул и, не дожидаясь особого приглашения, вышел, закрыв за собой дверь. В кабинете вновь стало тихо. Старик тяжело опёрся на решётку, глаза его были мутными, но что-то живое в них ещё теплилось — страх или злость, разобрать было сложно. — Ну что ж вам, дедушка, в богодельни то не сиделось? Бумаги важные воруте, от полиции бегаете... — голос Александра был почти ласков, почти. — Старость нынче буйная пошла, право слово. Старик хрипло вдохнул. — Всадник… кхг-кхг... — но договорить не успел — его скрутил жестокий кашель. Он зажал рот платком — тот был весь в кровавых пятнах. — Вы что, не видите? Ему доктор нужен! — резко, будто выстрелом, вмешался Гоголь, и, как всегда, оказался там, где его не звали. Вот ещё и добродетель включился, с тоской подумал Бинх, не поворачиваясь. Он будто и не слышал слов Николая Васильевича. Или просто делал вид. Он продолжал смотреть на старика. Смотрел, как будто видел в нём не только больного воришку, но и себя — лет через двадцать. Изломанного, полусумасшедшего, живущего прошлым, которое никто уже не слушает. — Ему нужен врач! — повторил Гоголь, уже громче, почти с отчаянием. — Тесак! — спокойно, но так, что стены дрогнули, крикнул Бинх в коридор. — Приведи Бомгарта. Хоть пьяного, хоть с похмелья, хоть волоком тащи — чтоб сдох он у нас только под наблюдением! Ответом была тишина, в которой ещё долго звенел крик. Бинх тяжело выдохнул, снова посмотрел на старика. — Ишь, шпион деревенский... — пробормотал он себе под нос. И стало вдруг как-то… холодно. ––– – М-да, зря я вас послушал… — хмуро выдохнул Александр Христофорович, наливая себе в стакан самогону. Жидкость плеснулась в стекле точно с той же тяжестью, с какой он сел за стол. Христина между тем поставила перед ними по миске супа — и глядела как на двоих сорванных с цепи мужиков. – …и вернул его назад в гостиницу. Доктор его и в участке бы прекрасно усмотрел, – проговорил Бинх, отпивая и начиная есть. Голос его был ровный, но в глазах – тень раздражения. – Сбежит – а отвечать кому? – он глянул на Гоголя через стол. – Мне? – он фыркнул. – Нет уж, как хотите, но если доктор признает его здоровье хоть сколько-нибудь сносным, — Бинх подлил ещё, не прерываясь, — я его в околоток посажу. К чертовой матери. – Бывший представитель закона, — отозвался Гоголь с той самой добродушной язвительностью, которая делает злость особенно утончённой. – И с ним Тесак, никуда он не денется. К тому же… чёрт, он просто старый больной человек. – Подозрительный он человек, — уже тише, для себя, бросил Бинх. Ложка застыла у рта. – И из жёлтого дома сбежал. Это же не просто так. – Господи, — Гоголь откинулся на спинку стула. – Александр Христофорович, вы вечно всех делите на тех, кто подозрителен, и тех, кто уже в камере. Бинх только хмыкнул. Он собирался было что-то сказать, но тут Гоголь, заметив приближающегося Бомгарта, воскликнул: – Доктор! Как он? Вместо ответа тот устало махнул рукой: – Христина, дай-ка мне гарелки. – Видишь? – Бинх уже расплывался в ехидной улыбке. – Профессионал пришёл. – Ну что, плохи дела у вашего Чернозуба, — начал Бомгарт, – чахотка. Беготнёй только усугубилась. Спасибо, – он благодарно принял из рук старушки бутылку водки, как святую реликвию. – Мой прогноз: не протянет и недели. Ему бы только лежать, – бросил он, глядя на Бинха, – я дал ему отвар. Хороший. На полдня, может, хватит. – Доктор, вы снова пьёте, – мрачно произнёс Гоголь, не без печального вздоха интеллигента, уставшего от мира. – Это моё… профессиональное решение, — заикаясь сказал доктор, опрокинув в себя половину бутылки, — иначе не могу лечить людей. Так надо… И, не дожидаясь возражений, скрылся в коридоре. – Николай Васильевич, — неторопливо сказал Бинх, не глядя, — рубль то верните. – Вот уж не думал, что это вы запомните, – буркнул Гоголь, с явным неудовольствием вытаскивая монету. – Держите. – И ещё один с вас, — не моргнув, добавил Бинх. – За нетрезвого врача. – Великолепно, – выдохнул Гоголь, кидая ещё монету. – Просто чудесный день. Он взял ложку, но есть не стал. Смотрел в тарелку как в бездну, в которой плавают клочки реальности, безумия, самогонки и полного разочарования. – Люди не меняются, — почти ласково заключил Бинх, облокотившись на стол. Гоголь же лишь шепнул себе под нос: – Не люди, Александр Христофорович. Вы. ––– Комната в гостинице пропахла старым потом, кровью и отвагой, которая выветрилась ещё лет двадцать назад. Старик лежал на кровати, вцепившись руками в одеяло, как будто оно было последним его конём. С каждым словом он будто вытаскивал из себя обрывки гордости и боли. — Годов тридцать назад, я всех вот тут вот держал! — прохрипел он, сжав кулак с дрожащей бравадой. — Ни злодейства, ни душегубства, ни грабежей… всё под моим надзором! Бинх с Гоголем слушали молча. Один с хмурой настороженностью, другой — с сочувствием, которое уже не знал куда девать. — Однако ж, появился этот… Чертов Всадник! И давай резать всех девок… — Чернозуб закашлялся так, будто каждое слово вызывало кровавую пыль в его лёгких. Александр Христофорович косо взглянул на Гоголя, и тот, будто получив невидимый кивок, осторожно спросил: — И… что вы предприняли? — Запросил подкрепление из Полтавы… написал депешу… собирался, — голос хрипел, как старый орган, — изловить этого адского Всадника… а они! Посчитали меня свихнувшимся. И в жёлтый дом упекли… как собаку. — Последние слова вырвались сквозь зубы с горечью, которую не вымоешь даже гарелкой. Он замолчал на секунду, глядя в потолок, как будто там, на известковом пятне, видел всё, что у него отняли. — А все эти годы… — продолжил он, — я только и думал, как бы мне изловить этого… поганого Всадника, — злобно прошипел он, и на мгновение показался опасным даже сейчас, полусгнившим. — Когда прознал, что вы, — кивок в сторону Бинха, — ведёте расследование… я решил, что ваши бумаги, помогут мне выйти на его след. Не держите зла на старого казака… не ради себя я… Бинх молча хмыкнул. Его лицо слегка смягчилось, но только слегка — пожалуй, настолько, насколько может смягчиться гранит у могильного камня. — Ну и заставили же вы нас побегать, — наконец сказал он, с чуть кисловатой усмешкой. — С вашим-то здоровьем, прости Господи… ловить убийцу. Вы бы ещё в рудник напросились. Он встал, пригладил треуголку, и, нацепив её как шлем в последний бой, холодно добавил: — Завтра же, поутру, вас отвезут обратно в богодельню. Всё. Отдыхайте. Вы… послужили Отчизне. Он посмотрел на старика в последний раз — не как на собрата, а как на тень, которая слишком задержалась в углу комнаты. И, даже не глянув на Гоголя, буркнул: — Николай Васильевич. И вышел. Старик остался лежать, один, в своей победе, похожей на поражение. И было что-то ужасающее в этом его последнем хриплом дыхании — как будто он всё ещё продолжал охотиться, даже когда уже никто не просил. ––– Александр Христофорович вышел, щёлкнув дверью, как будто ставя жирную точку в разговоре. Однако в комнате повисло многоточие. Гоголь уже было развернулся, как вдруг костлявая, неожиданно крепкая рука вцепилась в его запястье. Старик. Чернозуб. Его глаза, воспалённые и блестящие, будто куски угля в золе, уставились в Николая со странным, болезненным напряжением. Голос прозвучал почти шёпотом, но с хриплым надломом, от которого у писателя по коже побежали мурашки: — Ваши записи… а откуда вы всегда наперёд знаете, когда произойдут новые убийства? Хватка усилилась. Тонкая кожа натянулась на костях, как старая пергаментная карта, на которой осталась одна последняя линия — путь к истине, или в безумие. Гоголь вздрогнул. Попытался выдернуть руку, но не слишком настойчиво — как будто боялся, что сломает этим что-то более хрупкое, чем кость. — Со мной… случаются видения, — сказал он, тише. — Ну… что-то вроде прозрения. Иногда они... приходят. И через них я узнаю… какие-то вещи. На долю секунды показалось, будто старик сжал руку ещё сильнее — и только потом отпустил. Медленно, с неохотой. Пальцы разжались, как ржавые крюки. — Понятно… — сипло выдохнул Чернозуб, всё ещё не отводя взгляда. Гоголь молча поправил перчатку, кивнул. — Отдыхайте, — сказал он, почти не поворачивая головы. И вышел. За спиной у него будто осталась дыра — от взгляда, исподлобья, тяжёлого, будто булыжник, и подозрительного, как старый пёс, чуящий дым, когда все ещё думают, что это просто туман. И всё же что-то в этом взгляде напоминало предостережение. Или пророчество. ––– За окном неумолимо темнело. Свет медленно выцветал из неба, словно его стирал чей-то небрежный палец, оставляя после себя лишь следы сажи и наступающую тишину. Гоголь сидел за столом, склонившись над бумагой. Перо то и дело скрипело по поверхности, цепляясь за слово, как за нитку — он записывал рассказ, поведанный Вакулой, с той нервной аккуратностью, которая возникает у человека, чьи мысли путаются быстрее, чем он успевает их поймать. И вдруг, как тень от свечи, раздался за спиной голос — мелодичный, лукавый, с мягким подтруниванием: — Что это тут у тебя? Гоголь вздрогнул, обернулся через плечо. Оксана. Улыбка её была и дерзкой, и чуть обиженной. Она села на край кровати, облокотившись на колено, будто хозяйка в доме. — Да так… ничего, — пробормотал он, будто школьник, уличённый в глупости. И перевернул лист. Оксана скрестила руки, надув губы: — Ну да, конечно. А от своей Лизы ты бы не стал прятать, — её голос звучал капризно, но не без шарма. — А кто я такая? Просто мельникова дочка, мавка бестелесная… — с притворной жалостью продолжала она, театрально отворачиваясь. — Такую и обидеть можно — не заметишь… Гоголь, не удержавшись, хмыкнул. — Смотри, — сказал он, — в рассказе Вакулы девушку, в которую он влюблён, зовут Алёна. А у меня — Оксана. Девушка резко повернулась, перескочив расстояние между ними будто не касаясь пола. — Не брешешь? — Она широко улыбнулась, чуть наклонившись к нему и гладя по голове. — А вот этого не надо, — нахмурился Гоголь, чуть отклоняясь, но не грубо. — Прости, — выдохнула Оксана, хотя на её лице мелькнуло лишь игривое фырканье. — Руки сами тянутся… Она выпрямилась, оглядываясь, и вдруг застыла. Её взгляд упёрся в рисунок на стене. — А это что такое? Николай поднялся с кресла, посмотрел на рисунок, словно впервые замечая его: — Не знаю… в припадке нарисовал. — Колодец крови… — сказала Оксана медленно. Её голос вдруг изменился. В нём не было ни наигранности, ни веселья — только мёртвый холод, как от воды в проруби. Она резко схватила его за руку, почти вцепилась, и прижала ладонь к рисунку. — Что ты видишь? В голове Гоголя, как угли в костре, вспыхнули образы: — лес; — колодец, до краёв залитый густой кровью; — старый дуб с обвисшими телами — двенадцать девушек, виселицы из ветвей; — и тринадцатая… Лиза, стоящая чуть поодаль; — за её спиной — Чернозуб. Гоголь вскрикнул, качнулся назад, оттолкнув стул. Он тяжело дышал, как будто вынырнул из ледяной воды. Тут же, без предупреждения, дверь хлопнула — словно её пытались сорвать с петель. На пороге стоял Тесак. Он шатался, кровь запеклась у виска. Глаза — дикие, наполненные страхом. — Чёрт проклятый… думал, всё, помирать мне, — выдохнул он, — подозвал меня, мол, пробрешить хочет напоследок… а сам — кувшином! Прямо в висок! Очухался — ни старика, ни ружья моего… Тишина, наступившая после его слов, была звенящей, как перед бурей. ––– Бинх сидел в кабинете, склонившись над письмом. Пальцы нервно касались строки «Я навечно в вашем распоряжении» и на лице его блуждала тень улыбки. Она была не столько весёлой, сколько напряжённой — словно кто-то держал её за горло, но позволял на миг сделать вдох. Письмо, как посмертная открытка, всё ещё пахло духами Лизы. Внезапно дверь с грохотом распахнулась — прямо снаружи ввалился Тесак, весь перекошенный от боли, с запёкшейся кровью на лбу. За ним — Алексей Данишевский, его лицо было мрачным, глаза метались как у загнанного зверя. — Лиза пропала, — выдохнул он с хрипотцой, как приговор. В кабинете сразу стало душно. Воздух, будто стянутый канатом, вышел из лёгких Бинха. Внутри что-то дрогнуло, оборвалось и провалилось в чёрную бездну. Он не сразу понял, что резко поднялся с кресла и вцепился руками в край стола. — Что значит "пропала"?! — хрипло спросил он, но ответа не требовал — по лицам всё было ясно. Тесак сбивчиво заговорил: — Я… я зашёл, проверить как он там... этот чёртов старик… а он будто смиренно, прощаться начал… и бах меня кувшином по голове! Очнулся — его и след простыл… и Елизавету Андреевну никто не видал, нет… Александр Христофорович стиснул челюсти. Лиза. Лиза пропала. Его Елизавета. Единственное живое существо, перед которым он готов был снять доспехи, отказаться от чина, продать душу и память. Её голос, её взгляд — всё в нём дрожало, ломалось, металось в истерике. Если с её головы упал хоть один волос… если этот старый маразматик тронул её — Нет. Он не думал, что способен на убийство в холодную. Но теперь… если она не найдётся… если что-то случится… Он сам пустит себе пулю в висок. Потому что иначе — зачем жить? Он почувствовал, как дрожь прокатилась по всему телу, поднялась от пяток до груди, стукнула в горло, в висок, в глаза. Он не мог дышать. Словно вспыхнув, он рванул к двери, и не своим голосом заорал в коридор: — СОБИРАЙ ОТРЯД! В ЛЕС! СЕЙЧАС ЖЕ! Эхо от его голоса прокатилось по зданию, как удар грома. Треснули нервы. Задрожали стекла. Алексей шагнул к нему, с тревогой и решимостью в глазах: — Я иду с вами. Но Александр резко вскинул руку, удерживая: — Нет. Оставайтесь. Вдруг она найдётся раньше. Тогда вы должны быть здесь. Он уже не слушал возражений. Выскочил первым. С минуты на минуту все были осёдланы. Целый отряд казаков, вооружённых, тревожных, зябко сутулившихся от сгущающейся тьмы, как один двинулся в лес. Там — в этом проклятом, вечном, душном лесу, казалось, всё сжалось, как глотка перед криком. Тьма была такой густой, что можно было мазать её на хлеб. Мрак стонал между деревьями, а ветер шептал чужие слова. Нервы трещали. — ЕЛИЗАВЕТА АНДРЕЕВНА! — то и дело раздавались голоса в разные стороны. Но в ответ лишь скрип ветвей, чей-то сдавленный всхлип, хруст, похожий на шаг… или нет? Саша остановился. Его сердце колотилось с такой силой, будто пыталось вырваться из груди. Он пытался вглядеться в темноту, но от неё в глаза лезли искры. Он уже не мог сдерживать себя. — ЛИЗА!!! — заорал он так, что взметнулись в небо вороны, каркая и проклиная всё вокруг. Голос его хрипел, дрожал, гудел отчаянием. Если она мертва — он мёртв. Если она жива, но боится — он порвёт лес на части, чтобы её найти. Он сам себе казался чужим — голым, взломанным изнутри человеком, без защит, без сил. А где-то впереди лес, затаив дыхание, хранил ответ. Но пока что — только мрак, и бездна, в которой тонуло имя: Лиза. ––– Отчаяние отступало, оставляя после себя выжженную пустоту. Как будто внутренний пожар выгорел, и теперь в груди — только пепел. Бинх стоял посреди лесной тропы, среди людей, выкрикивающих имя Елизаветы Андреевны, и вдруг осознал — кричать больше нет смысла. Эмоции, будто сорвавшиеся с цепи псы, устали выть. Пришла очередь разума. Он выдохнул медленно, до боли в лёгких, и голос его прозвучал неожиданно спокойно — пугающе: — ОТРЯД НЕ РАССРЕДОТОЧИВАТЬ. Продолжать прочёсывание. Без моего приказа — ни шагу назад. Голос Бинха был холоден и железен. Без дрожи. Без надежды. Лишь голая решимость. Он не побежал — он пошёл. Уходил с достоинством генерала, с пустыми глазами и едва заметной морщиной между бровями. Он не мог позволить себе рухнуть. Не сейчас. Вернувшись в контору, он даже не снял перчаток. Только с силой сжал пальцы, словно сдерживая внутри ураган. Ему не нужны были утешения. Не нужны были слёзы. Ему нужен был Гоголь. И его чёртовы ведения. Бинх прошёл по коридору, не замечая перепуганных взглядов писарей. Если Николай Васильевич хоть раз в жизни действительно видел что-то за гранью... Если хоть раз эти видения вели его к истине... Сейчас — это нужно было как никогда. Он открыл дверь с таким напором, будто врывался в собственную судьбу. — Гоголь. Голос его прозвучал как выстрел. — Время играть в мистику. Мне нужны твои ведения. Сейчас. . Гоголь, собиравшийся как раз выходить с номера, в поисках полицмейстера, застыл на месте, будто кто-то схватил его за плечо невидимой рукой. Его губы дрогнули, и он выдохнул, словно имя умершего: — Колодец крови… Бинх, который в любой другой момент непременно бы съязвил, даже не пошевелился. Его лицо оставалось каменным, но в глазах метнулась тень. Внутри — оборвалось. Это не просто слова. Это что-то. Он бы поклялся, что не слышал о таком — но... Тесак? Разом сорвавшись с места, он вылетел из гостиницы, будто за ним гнался сам чёрт. За ним еле поспевая бежал Гоголь — шаркая, путаясь в плаще, бледный, будто сам колодец видел. — ТЕСАК! — гаркнул Бинх так, что воздух в приёмной сгустился. Тот, до этого бесцельно блуждающий по коридору, словно из воздуха возник рядом. Голова перевязана наспех, в глазах — тревога. — Д-да, Александр Христофорович?.. — пролепетал он. — Значит так, ты у нас знаток всякой чертовщины, вот и скажи — что знаешь про колодец крови? Голос Бинха — сухой, твёрдый, будто пуля по камню. Спорить с ним сейчас значило нарваться на бурю. Тесак замялся, потупил взгляд: — Ну... бабка моя, помнится, сказывала... Колодец тот, мол, души собирает. Кто из него попьёт — душу теряет. А брешет — не брешет, кто ж его разберёт... Гоголь подался вперёд, словно его тянула нить — отчаянно, почти крикнув: — А где он?! Где?! — Да… да никто и не ведает, Николай Васильевич…— виновато развёл руками Тесак. — Он будто и не существует, а вроде и да... Бинх фыркнул зло, сцепив зубы. Всё снова на круги своя. В темноту. Он метнул взгляд на Гоголя, будто ища у того хотя бы крошку ответа. И Гоголь… выпрямился. Впервые за долгое время — не как безумный мечущийся писарь, а как человек, знающий, что делать. Не говоря ни слова, он повернулся и решительно направился прочь из комнаты. Александр едва секунду помедлил — а потом пошёл следом. — Тесак, за главного. Пока не вернусь — чтоб ни один казак с места не сдвинулся! Голос его был не громкий — но по коридору прошёлся гул, словно выстрел. ––– Гоголь нёсся вперёд, как будто сам нечистый под ребро ему вогнал вилы. Бинх, задыхаясь, пытался не отставать, и, чертыхаясь на каждом шагу, наконец догнал его у… озера. — Великолепно, — выдохнул Александр, пыхтя. — Потрясающе. Вы, стало быть, посудили: коль колодец крови, так, значит, рядом с водоёмом. Гениально. Следующим шагом, я полагаю, будет плясать вокруг дуба, ожидая ответов от духов? Но Николай Васильевич, похоже, уже был не с ним. Подошёл к самой воде, вгляделся в чёрную гладь и — с каким-то благоговением, будто звал святую, прошептал: — Оксана… Бинх почти с шипением прошептал в ответ: — Прекрасно. Теперь и у мертвых совета просим… А завтра, может, с чёртом под хмельком сядем, распишем план спасения. Гоголь что-то заметил и заговорил в пустоту. Причём с таким лицом, будто невидимый собеседник был вполне себе жив и нагло перебивал. Бинх уставился на него, как на человека, окончательно растерявшего не только связь с реальностью, но и последние остатки чувства приличия. — Прошу, Оксана, покажись… — настаивал Гоголь с упрямством романтика, бросающегося в омут страсти с привидением. Александр Христофорович открыл рот, чтобы окончательно распрощаться с доверием к здравому смыслу, как вдруг… появилась она. Юная девка. В простом, белом, крестьянском платьице. Невинная, если бы не оттенок гнили в её взгляде и тот холод, что, казалось, опалил воздух. Кожа бледна, как лунный свет над свежей могилой. А в глазах… в глазах, будь они прокляты, плясала смерть. — Ну? — дерзко прищурилась утопленница. — Что глаза вытаращил? Утопленниц не видал? И при этом ещё и кокетливо повертелась. Бинх почувствовал, что его жизненные ориентиры, и так шаткие, окончательно разваливаются. Мавка. В белом. Флиртует. С Гоголем. И да, ему нужна её помощь. Он молчал. Уже даже не пытался что-либо понять. Главное — найти Лизу. Остальное к чёрту. Хоть ведьмы, хоть мертвецы, хоть русалки с молитвенником на перевес. — Лиза пропала, прошу… помоги… — Гоголь звучал почти как влюблённый мальчишка. И Бинх подумал, что ничего нового, типичная любовная сцена — просто героиня давно мертва, а декорации напоминают дом для душевнобольных. — Ну конечно, — надулось привидение. — Всё Лизка, да Лизка… Бинх почувствовал, как у него начинает дёргаться глаз. — Так, сударыня, всё понимаю — чувства, обиды, тянущаяся с веков недосказанность… Но может вы сначала место укажете, где наша барышня, а потом уже будете разбирать, кто кого любил, и кто кому письма на том свете не отправил? — Ну конечно, — протянула она, всё ещё фыркая. — На Лизоньку свою вы бы так не орали… — Милочка, я и на императора орал, если надо было... — хотел было бросить Бинх, но прикусил язык. Сейчас не время. — Прошу, Оксана… Неужели у тебя совсем сердца нет!? — вдруг воскликнул Гоголь, почти со слезой в голосе. Мавка резко отвернулась. Плечи задрожали. Угрюмое молчание. — Есть у меня сердце… — раздалось вдруг глухо. — Да только тебе на него всё равно… Великолепно. Он посреди озера, с привидением, играющим в "девушку с характером", и романтиком, которому не хватало только роз в руках и грозы на заднем плане. Но к счастью, сцена сжалилась над ними. — Скажу я вам где колодец. Только не советую идти туда. Проклято то место, туда люди раньше руки на себя накладывать ходили, — сказала Оксана, наконец повернувшись. — Неподалёку от мельнички нашей. Там, за лесной опушкой, поляна есть. Там он и стоит. Оба мужчины почти синхронно кивнули. Гоголь метнулся первым. Бинх последовал. Перед тем как уйти, он ещё раз глянул на Оксану. М-да. Мавки, видения, похищения, Гоголь, бегущий рядом, как заведённый. А ведь он когда-то хотел быть офицером. — Потрясающе, — пробормотал он себе под нос. — Осталось только, чтобы Всадник оказался моей бывшей тёщей, и тогда я, пожалуй, официально подам прошение о размещении в жёлтом доме. Рядом с Чернозубом. И рванул вперёд. Впереди — мрак, лес, и, вероятно, самое безумное утро в его жизни. ––– Они бежали сквозь медленно отступающую тьму. Над лесом уже светлело, небо словно просыпалось — но свет этот был холодным, тревожным, как лампа в комнате перед казнью. Когда до зловещей поляны оставалось каких-то два десятка шагов, Гоголь вдруг резко остановился и повернулся. Дышал тяжело, как загнанный зверь, но в глазах горела решимость, почти безумная. — Вам лучше оставаться здесь… — прохрипел он. У Александра внутри как будто что-то лопнуло. — Это ещё с какой, простите, стати?! — прошипел он, будто его только что укусили за гордость. — Чернозуб велел… точнее… нет времени объяснять. Я должен идти один. Если вы выйдете — он убьёт её… Слова Гоголя резанули по нервам, как тупой нож. На миг Саша замер, весь напряжённый, как перед выстрелом. Потом — скрипнул зубами, дыхание стало рваным. Он ненавидел бездействие. Но кивнул. — Один шаг в сторону — и я влетаю, — пробурчал он зло. — Надеюсь, старик понимает, с кем играет. Он остался в тени берёз, словно тень самого правосудия. Гоголь шумно выдохнул, шагнул прочь и скрылся за краем поляны. Бинх остался. В одиночестве. На сердце у него только так и скребло — холод, тугой, рвущий грудь. Он должен был пойти с ним. Чёрт с ним, с Гоголем и его условностями. Плевать на старика, на этот спектакль, на все их чёртовы предостережения. Он должен был пойти. Но не пошёл. На всякий случай он покрепче перехватил саблю — рука легла на эфес с привычной уверенностью. Правая — была готова к сражению. А вот левая, та, что прошла Кавказ, что выжила там, где гибнут мальчишки с глазами, полными надежд — левая была готова к любому исходу. Кровь бурлила, плечи дрожали от напряжения, но глаза оставались прищуренными и ясными. Александр Христофорович прислонился к берёзе, сливаясь с лесом, и начал ждать. Сигнала. Крика. Вспышки. Чего угодно. Лишь бы не эта пугающая, глухая, давящая тишина, в которой даже птицы боялись дышать. ––– В конце концов ему это надоело. И разумеется, Бинх не послушал, «приказа». И как мог бы — оставить всё происходящее вне поля зрения? Ещё чего. Пока этот чудак с выражением вселенской драмы на лице изображал послушного героя, он, Александр Христофорович, осторожно, но уверенно продвигался вперёд — от берёзы к берёзе, словно тень самого здравого смысла в этом балагане. Когда он добрался до точки наблюдения, едва не прыснул. На поляне, в лучах раннего утра, Гоголь стоял с видом великомученика, а напротив — тот самый старик, то ли древнее пугало, то ли ходячий бред. И вот он, с безумным блеском в глазах, заявил: — Ты, Всадник! Александр чуть не закашлялся. То ли от смеха, то ли от шока, то ли от внутреннего крика: «Что, прости Господи, опять?!» Если он получит по рубцу на каждый раз, когда кто-то начинает обвинять Гоголя в всадничестве, то скоро будет больше напоминать карту Империи, чем человека. Старик продолжал: всё знал, всё видел, «никто не уйдёт». Гоголь мямлил, пытался оправдаться, но казалось, старик его и не слушал вовсе — он говорил сам с собой, со своей легендой. Но Бинха уже больше интересовала конструкция над колодцем: не то виселица, не то какая-то сельская подделка под машину пыток. Рычаг, верёвка, камень, всё, как в дурных снах. Наверное, Лиза — там, внизу. Внутри у него вскипело. Вот он, момент. Вот он, старый мерзавец, стоящий в шаге от справедливого удара по темени чем-нибудь тяжёлым. Или тупым. Или и тем, и другим. Но — пока нельзя. Гоголь продолжал играть роль: — Да, я Всадник… — театрально произнёс он, с таким пафосом, что, будь ситуация иной, Бинх выдал бы ему перо за лучшую трагическую роль года. Александр Христофорович едва сдерживал смех. Вот же артист! — Вылечи меня, черт проклятый! И отпущу твою панночку, — прохрипел старик. …Панночку кого, простите?! У Саши нерв в щеке дёрнулся. Панночку… твою?! А с каких это пор, уважаемый, Лиза — панночка Гоголя?! То есть, конечно, он может самоустраниться и подождать, как всё разрешится, но он — ни много ни мало — человек! С саблей и сердцем! Гоголь же внезапно вжился в роль окончательно, как в дурную одержимость: — Для ритуала мне нужна… горсть земли. Ну и конечно. Горсть земли. Что же ещё? Кусок радуги? Билет до рая? — Бинх закатил глаза, но в то же мгновение напрягся. Гоголь искоса взглянул на него. Знак. Пора. Старик с радостью кивнул. Гоголь потянулся за землёй, и в этот момент всё понеслось. Земля прилетела прямо в лицо старику, и тот отшатнулся. Бинх же рывком подскочила к колодцу. Заглянул, а Лизы нет. Зато там, в глубине, хищно и издевательски улыбалась эта самая — утопленница. Оксана. — Жива твоя ненаглядная Лизонька, выплывет у речки, — произнесла она, словно сообщала о погоде. А потом, с явным прищуром, — — Ну и чем же она вас двоих так приворожила… — Тебя-то кто звал, рыбья фурия? — мысленно зашипел он, не зная, кого убить первым: старика, утопленницу или Гоголя. И всё же… какое-то странное облегчение прокатилось по груди. Он выпрямился — и едва не получил прикладом по лбу: Гоголь летел прямо на него. А старик — держал на них обоих ружьё. Вот только… тут раздалось ржание. И все трое — даже утопленница под водой, кажется, — обернулись. На вороном коне, будто вышедший из самой ночи, летел Он. Самый настоящий Всадник. Саше вдруг стало откровенно не по себе. Старик что-то заорал, выстрелил. Пшик. Всадник — будто и не заметил. Меч блеснул — и вот уже тело рухнуло на землю, бесформенно, бессильно, как сломанная кукла. Кровь впиталась в грязь. Гоголь, споткнувшись, чуть не рухнул в колодец, но… Всадник схватил его за грудки и отбросил прочь, как мешок картошки. Погоди… чего?! Он что, его спасает? Александр, внутренне уже ругаясь как последняя шинельная крыса, достал саблю. Если и сдохнуть, то не как девица в обмороке, а как мужчина. Всадник шагнул к нему. Поднял меч. Саша отступал, пятясь, пока не врезался в берёзу. Ну всё. Вот и пришёл конец. Сейчас будет бах — и Саша из Бинха станет отбивной… Но — нет. Меч влетел в дерево, подвесив его за воротник, как нахулиганившего щенка. Секунда осознания. И затем: — Ах ты сукин сын! — заорал Бинх, дрыгая ногами, как барыня в приступе. — Слезь да подерись, как мужчина, а не как обкурившийся призрак! Стой! Я сказал стой, мерзавец! Но Всадник… скрылся. Словно и не было. Когда Гоголь, шатаясь, подошёл и вытащил меч, помогая ему соскочить, Бинх тяжело вздохнул. Отряхнулся. Поправил сюртук. Взглянул на Гоголя. — М-да… — мысленно протянул он. — Если я ещё раз скажу, что этот человек мне неприятен, пусть кто-нибудь шлёпнет меня чем-нибудь тяжёлым. Кажется, я начинаю… ценить его присутствие. Даже в компании чертей. И, вскинув голову, добавил уже вслух: — Ну что, Николай Васильевич, пойдёмте вылавливать нашу панночку из речки… пока её не заговорила ещё одна полусумасшедшая утопленница. ––– Они шли молча. Ноги сбивались с ритма, одежда прилипала к телу, воздух густел, как кисель, но каждый шаг был наполнен тревогой. Особенно у Бинха. Он шёл, будто на ходу проглатывал свои мысли одну за другой — горькие, шумные, колкие. Наконец, он резко остановился посередине просёлочной дороги. Повернулся к Гоголю, и заговорил твёрдо, как офицер перед строем: — Так. Николай Васильевич. Вы — в отделение. Скажите Тесаку, пусть поднимет всех казаков. Пусть прочешут этот колодец вдоль, поперёк и вверх ногами, если надо. Гоголь было открыл рот, не то чтобы возразить — скорее по привычке, мол, «а может лучше я сам». Но Александр Христофорович опередил его и заговорил дальше, чуть тише, но отчётливо, даже с оттенком глухой ярости: — А я — к реке. Гоголь нахмурился. И правда хотел что-то сказать. Но тут Бинх взглянул на него и, как ни странно, заговорил почти спокойно, почти даже благородно: — А вы, господин Гоголь… вы, в случае чего, ручаетесь за жизнь Елизаветы Андреевны? Пауза. — Вот я — да. Граф с меня слово взял. И, к слову, если что случится — уж я-то, как-никак, защиту оказать смогу. Не в писанине дело, а в оружии. Понимаете? Он горько усмехнулся. В голове у него — как назло, в самый неподходящий момент — снова всплыл тот живописный эпизод с подвешиванием за сюртук. Вид, должно быть, был впечатляющий: крутящийся Бинх, как рождественская игрушка на ветру, с выражением «Я вам всем устрою». Он чуть скривился, будто отплёвывался от этого воспоминания. И добавил: — А вы уж, если что, с мавками и прочей нечистью душевные беседы ведите. Это, как я понял, ваше поприще. Николай Васильевич, кажется, на мгновение растерялся. Потом сдержанно кивнул, почти уважительно. И, не произнеся ни слова, развернулся и пошёл прочь. Бинх выдохнул. Потянулся, громко хрустнув плечом. Сабля на бедре позвякивала от каждого шага, будто напоминая: не забудь, ты сегодня всё ещё герой дня. Он свернул в сторону реки. Туда, где — он чувствовал — будет она. Лиза. И будь он проклят, если даст хоть одной капле воды обидеть её. ––– Бинх шёл, будто во сне. Ноги сами вели его вперёд, дорогу он уже не выбирал — глаза выхватывали только блеск воды между деревьями, а всё остальное было размытым фоном. Он бежал — нет, он мчался, как мог, несмотря на упрямую боль в плече и тупую тяжесть в груди. Вот она, речка. Та самая. Но… Лизы нигде не было. Саша остановился как вкопанный. Сердце обрушилось в живот, будто камень. Горло сжало так, что дышать стало больно. Он всматривался в воду, в берега, в траву, цеплялся глазами за каждую тень. «Нет… нет, нет…» Он уже собирался рвануть обратно — вдруг она прошла мимо? Вдруг ушла? И тут. Он обернулся — не столько по зову разума, сколько по какому-то первобытному инстинкту. И увидел её. Под плакучей ивой, с прядями мокрых волос, прилипших к щеке. Она сидела на коленях, дышала неровно, будто бежала тысячу вёрст, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Мокрое платье облепило тонкое тело, а с губ свисали капли. Живая. Он не помнил, как оказался рядом. Он просто вдруг уже держал её — всю, дрожащую, промокшую до костей — прижатую к себе так крепко, будто и сам только сейчас воскрес. Она чуть охнула от неожиданности, но не вырвалась. Да и не пыталась. Зарылась в него, будто в спасение. Он обнял её ещё сильнее. Почувствовал, как зубы её стучат, как дрожит всё тело, как кожа ледяная. И всё равно, ему было плевать — пусть намокнет, пусть заболеет — зато она здесь, она жива, она с ним. Саша уткнулся лицом в её шею, закрыв глаза. В груди разлилось что-то ослепительно тёплое, какое-то нечеловеческое облегчение, почти святое. — Жива… — выдохнул он одними губами, почти беззвучно. Его ладони бережно скользили по её спине, словно проверяя — здесь ли она, цела ли. — Если бы не эта… — начала она, запинаясь. — Оксана, да? — перебил он, с тихой улыбкой, не отрывая лица от её ключицы. Елизавета дёрнулась, вскинула брови, удивлённо и даже с намёком на подозрительность посмотрела на него: мол, вы тоже её знаете? Александр лишь фыркнул. — Потом. Всё потом, Лизонька, — прошептал он и снова крепко прижал её к себе. Она расслабилась, медленно кивнула, прячась в его объятиях. И пусть платье её было мокрым, и земля холодной, и утро ещё не принесло тепла — ей уже было всё равно. Потому что в этих объятиях, в этом тепле, в этих больших руках она чувствовала себя живой, как никогда прежде. А он… он стоял, прижав её к груди, и в который раз благодарил небеса, чёрта, мавку и даже собственную идиотскую решимость — за то, что успел. За то, что не отступил. Больше он её не отпустит. Даже если Всадник вернётся верхом на самом аду.