Подари мне жизнь

                   Джин стоит у окна, спиной к комнате, будто хочет спрятаться от всего, что только что услышал. Его руки сжимают подоконник, словно это последний якорь, который еще держит его в раскалывающемся внутри него мире.       В его груди тесно – боль и ревность переплетаются с нежностью и пониманием.       Он знает, что любит Намджуна! Знает также четко, как знает свое имя. И в то же время понимает, что Тае имеет право на свое счастье… И имеет право вспомнить Чонгука! Имеет право на выбор.        Но Юнги… Именно здесь в нем что-то ломалось окончательно.       Бессилие накрывало волной – между ними словно разверзлась пропасть, которую невозможно перейти ни словами, ни чувствами, ни даже любовью. Потому Джин страдал. Сердце рвалось вперед, но тело оставалось неподвижным, обреченным быть посторонним свидетелем, и каждый его вдох – это маленькая борьба между желанием вмешаться и потребностью отпустить эту ситуацию.        Его сердце болит, но он остается в стороне, внимательно наблюдая за происходящим и пытаясь понять, как сохранить хотя бы крохи собственного покоя. И только слезы… горячие слезы невольно стекают по его щекам, как тихое страдание, которое он не в состоянии сдержать. В них отражается все, что он не может выразить словами: боль, отчаяние и та, прошлая безответная любовь, которая сейчас душит его изнутри чувством вины. Эти слезы – как молчаливое признание в том, что иногда самая большая сила – это способность отпустить. И самая большая слабость – позволить кому-то сделать твой выбор за тебя…       «Вот в чем вся трагедия… Действительно ли отпустить – значит обрести счастье? Может ли это быть началом новой боли, пустоши, которая появляется там, где была надежда?»       Джин стоит у окна, и в его голове снова и снова бьется вопрос, на который нет простого ответа. Отпустить – это подарок или наказание? И сможет ли он когда-нибудь простить себя…              …Тае глубоко всматривается в глаза Юнги. Его голос – тихий, но уверенный:       – То есть, если сейчас я вспомню свои чувства к Чонгуку – ты просто позволишь мне уйти? Просто отпустишь?       Юнги отводит взгляд на мгновение, словно ища ответ в себе. Затем обращает взгляд к Тае, наполненные печалью и болью:       – Если это то, чего ты действительно хочешь... Если это твой путь, я отпущу. Потому что любовь – не собственность. Она – свобода.       В комнате воцарилась тишина, в которой звучало только биение их сердец – сложный диалог двух душ, искавших свое место между чувствами, обязанностью, долгом и памятью.       И почему-то Джину вдруг снова стало невыносимо больно… Тяжело нести груз ответственности и выбора… Трудно быть правильным… Сложно быть честным…       

***

      …Вечер заполнил лабораторию серебристой тишиной, которую нарушал только дождь, до сих пор стекающий по окнам. Юнги уснул в кресле рядом. Джин давно ушел. Тае сидит на диванчике, закутавшись в одеяло, и всматривается в темноту.       Тихий вдох. Затем еще один. Тае не может уснуть. Его новое тело подчиняется законам физиологии, но душа… она еще только учится быть живой.       И тогда, внезапно, совсем неслышно, где-то глубоко внутри, словно разорванное фото, склеенное на мгновение, он видит глаза.       Черные как ночь.       До боли знакомые.       И словно из глубины подсознания возникает имя.       «Чонгук…»       Тае вздрагивает, прижимает руку к груди. Сердце трепещет пойманной птицей.       – Что это?.. – прошептал он сам себе.       Тае переводит взгляд на Юнги. Тот спит, но даже во сне выглядит уставшим. Но… Таким настоящим. Чуть склоненным к нему, осторожным, нежным. Юнги был рядом с первой секунды его новой жизни. Он спас его…       Тае сжимает одеяло. Взгляд снова устремлен в темноту. Его сердце бьется уже не как алгоритм. Оно живет…       И его мысли уже не просто аналитика…В них вплетаются чувства хаотичные, теплые, сильные…       Но пока – он не нарушает молчание. Ибо не знает, чего хочет больше – вспомнить… или оставить эту неизвестность в забвении, ведь сейчас здесь еще нет боли…       Юнги спит. Наконец, впервые за долгое время глубоко. Без напряжения в бровях, без стиснутых губ. Его черты лица расслабились и стали нежнее, словно он вернулся к тому парню, каким он был когда-то, в другой жизни.       Тае медленно поднялся, одеяло мягко скользнуло по его плечам, и он подошел ближе.       Он не знал, что заставило его приблизиться. Возможно, та легкая тень улыбки, замершей в уголках губ Юнги. А может, непередаваемое тепло, которое он ощущал, глядя на него.       Тае присел на корточки, осторожно, словно боялся испугать сон. Его глаза скользнули по лицу Юнги – измученному, красивому в своей усталости. Легкие тени под глазами, несколько непослушных прядей на лбу, розовые губы…       И вдруг Юнги глубоко вздохнул, его грудь поднялась и опустилась. Уста едва приоткрылись.       – …будь счастлив… будь… – прошептал он во сне.       Тае замер. Его пальцы бессознательно потянулись к руке Юнги, безвольно свисавшей с подлокотника, но он остановился за миг до касания. Его сердце билось совсем иначе, и эту жизнь он сейчас ощущал совсем по-иному.       – Ты… ты такой нежный, – прошептал Тае. – А я этого не знал. Никогда не думал, что ты...       В груди снова защемило. Ему хотелось остаться здесь – рядом, коснуться, вплести себя в этот покой…        Тае еще долго сидел, наблюдая, как медленно поднимается и опускается грудь Юнги. Ему было удивительно – ощущать, как чувственно наполняется жизнью каждая секунда. Тишина будто стала живой. Тепло тела рядом... живое, притягательное и запах... запах альфы, который волновал сознание и почему-то странно манил.       Но внутри уже назревало то, что он не мог объяснить. Что-то сжимало грудь, что-то, что тянуло его ближе и одновременно заставляло держаться в стороне.       «Ты сказал: будь счастлив. А могу ли я быть счастлив, если ты не со мной?»       Тае боялся ответа на этот вопрос.       Он медленно поднялся, укрыл Юнги одеялом и сделал несколько шагов назад. Но именно в этот момент Юнги снова прошептал во сне, совсем тихо:       – …Тае…       Это было так ласково и беззащитно, словно само дыхание.       Тае сжал ладонями лицо. В груди стало больно.       – Даже во сне… ты зовешь меня. Но меня ли? – прошептал он, почти не слыша себя. – Или того, кем я был? До того, как все произошло…       Его взгляд невольно скользнул к двери. Там, за стеной, все еще спал мир. Мир, из которого он вырвался, но не отпускал. Мир, где был Чонгук… Тот, чье имя что-то для него значило, но он совсем не помнил, что…       А тут… был Юнги… Юнги, который теряет себя, когда он рядом. Юнги, который не касается, потому что боится сделать больно.        Тае тяжело вздохнул и сделал шаг назад… потом еще один и вышел в другую комнату. Он медленно сел у рояля. Там, где, казалось, еще оставалось тепло прикосновений альфы. Через приоткрытую дверь он видел Юнги… Тае погладил блестящие клавиши. И вдруг тихо, почти бессознательно, нажал одну из них. Звук прозвучал в тишине – чистый, хрупкий.       Юнги шевельнулся. Веки вздрогнули.       И в этот момент Тае подумал:       «Да, будет утро. Я подожду. Но когда ты откроешь глаза, скажи мне – не из прошлого. Скажи из настоящего. Обо мне. О нас…»       Тае вернулся на диван, свернулся клубочком, прижал к груди небольшую подушечку и попытался заснуть.              

***

      Поздняя ночь накрывала лабораторию тихим, почти стерильным спокойствием. Чимин сидел в комнате мониторинга, уставившись на экраны с камерами. Веки слипались, но он упрямо не позволял себе уснуть. Вдруг один из датчиков среагировал на движение – кто-то приближался к другому входу.       Чимин присмотрелся – и сердце сделало резкое, болезненное «тук».       Хосок!       Его фигура отличалась даже в размытом ночном освещении – плечи сведены чуть вперед, танцующие движения быстрые, хотя и усталые. Чимин вскочил на ноги и почти побежал по лестнице вниз, стараясь не грохнуть ни одной ступенькой. Он рывком открыл входную дверь. Хосок вошел, и холодная ночь вместе с ним скользнула внутрь, прежде чем дверь снова бесшумно захлопнулась.       – Ты!!!... чего так поздно?.. – прошептал Чимин, но тот только взмахнул рукой, показывая, что потом.       – Намджун отправил меня сюда. Чимини! … мы… нашли Чонгука! И нужно… – он остановился, сжимая губы. – Нужно подготовить как-то Тае к встрече…       В голосе Хосока звучала и надежда, и радость, и тревога. И еще что-то… волнующее, туманное… И это что-то Чимин сразу почувствовал.       – Юнги и Тае спят. В комнате отдыха. Пойдем.       Они прошли по коридору, где приглушенный свет ламп казался слишком ярким в этой поздней тишине. Каждый шаг эхом отражался в груди, а не в пространстве. Наконец Чимин осторожно приоткрыл дверь.       Тихий щелчок двери нарушил ночную тишину. Хосок и Чимин замерли на пороге.       Первое, что увидел Хосок, была фигура на узком диванчике.       Тае спал, обнимая подушку так, будто она была единственным теплом и безопасностью во всем этом холодном, техническом мире. Его черты казались почти нереальными в мягком боковом свете – тонкие, нежные, словно нарисованные кем-то, кто слишком долго вкладывал в него всю красоту мира.       Хосок почувствовал, как в груди что-то дрогнуло.       – Это он?.. – прошептал он одними губами. – Невероятно…       Рядом, в кресле, сгорбившись и провалившись в сон, сидел Юнги. Голова упала на грудь, рука безвольно свисала с подлокотника. Лицо было спокойным, но истощенным, почти прозрачным в этой тишине.       Чимин наклонился немного вперед, шепча:       – Юнги заснул совсем недавно. И Тае тоже успокоился. Юнги не спал двое суток…       Хосок тихо кивнул, вдохнув глубже, стараясь не потревожить ни одного из них:       – Не будем будить, – прошептал он и мягко коснулся плеча Чимина. – Идем…       Чимин и Хосок вышли из комнаты на цыпочках и остановились в комнате с роялем, дверь за ними беззвучно закрылась. Там царил полумрак и прохлада, но было уютно. Хосок оперся о стену, выдохнул. Чимин молча смотрел на него. На знакомые плечи, руки, которые всегда были опорой. На усталость, которую Хосок прятал под улыбкой. Между ними повисло что-то хрупкое – тишина, наполненная словами, давно ждавшими разрешения быть сказанными. И тогда, будто что-то треснуло внутри – тонко, больно – Чимин шагнул ближе, не отводя взгляда;       – Я так соскучился… – голос его сорвался.       Хосок обнял омегу без слов. Просто прижал к себе, глубоко вдыхая любимый запах – такой родной, такой вожделенный и близкий.       Он уткнулся носом ему в плечо и только тут почувствовал… у его омеги... течка?!! Аромат корицы, мягких медовых сливок и мускуса ударил альфе в голову, напрочь снося все запреты и осторожность. Он поднял голову, заглянул омеге в глаза и срывающимся голосом спросил:       –Ты что, принимал блокаторы?       Чимин покраснел до корня волос:       –Прости, тебя не было, а мой запах раздражал Юнги и я…        – Я убью его! – прошипел Хосок.       Волосы альфы встали дыбом, а его внутренний волк будто почувствовал дух соперничества и потребовал любви омеги еще больше. Кровь пульсирует в висках Хосока, зрачки расширяются и его собственный запах дымного бурбона с апельсиновой цедрой заполняет воздух, окутывает омегу, словно пытаясь защитить от всего мира.       Чимин откидывает голову назад, открывая изящные линии острых ключиц, футболка сползает с одного плеча и Хосок не выдерживает – он припадает губами к мягкому изгибу шеи, прижимает омегу к себе и чувствует напряженный член омеги у своего живота.             Кажется, что он на миг замирает, но его плоть, напряженная и горячая уже не умещается в тесных джинсах и он расстегивает молнию, продолжая целовать Чимина, постепенно поднимаясь вверх к уголкам губ. Их губы встречаются, сначала нерешительно, потом глубже, увереннее, язык Хосока проникает в рот омеги, ищет ответа и омега отвечает ему не менее страстно. Губы Чимина влажные и блестящие, светло-медовые глаза горят любовью и желанием. Он обнимает Хосока и одной рукой начинает снимать с него куртку. Она падает на пол, а руки Чимина уже пытаются снять худи и словно нечаянно касаются напряженного члена Хосока. Альфа тихо стонет и Чимин чувствует, как становится тепло и влажно между половинками ягодиц, как возбуждение накрывает его все сильнее, заставляя мышцы сжиматься и напрягаться. Запах смазки разносится в воздухе и у Хосока окончательно сносит крышу.       Внутренний альфа рычит и рвется наружу. Хосок одним движением срывает с Чимина футболку и начинает безудержно целовать его лицо, шею, плечи, ведет рукой по груди, едва касаясь напряженных бусинок сосочков, вниз к животу и расстегивает застежку брюк.       Омега прикусывает губу, затем открывает рот, словно хочет ухватить воздух, ноги его подгибаются и они вместе медленно оседают на пол. Движения становятся горячее, взгляды всё более страстными. Они раздевают друг друга с молчаливой нежностью, покрывая поцелуями каждый миллиметр обнаженного тела … Как будто они пытаются наверстать все ночи, когда не могли касаться друг друга, не могли позволить себе наслаждение близостью, страстью, любовью.       Все вокруг исчезло — было только прикосновение, дыхание, учащенное сердцебиение. Альфа достал край покрывала рояля и потащил его на себя. Тихим шорохом оно спустилось на холодный пол и Хосок осторожно уложил Чимина на него.       Белоснежное тело омеги выглядело в лунном сиянии нереальным, завораживающим, фантастическим! Кровь пульсировала в жилах альфы горячим огнем, его внутреннему волку хотелось прямо сейчас войти в омегу, не раздумывая, слиться с ним в одном ритмичном танце, кусать и зализывать ранки, наслаждаясь запахом, но Хосок сдерживал себя изо всех сил, чтобы не принести боли любимому, чтобы не стать зверем , а любить. Он наклонился к омеге и тихо прошептал:       –Я так хочу тебя, Чимини! Я так соскучился, что кажется меня сейчас разорвет изнутри… Но у меня нет смазки… И я боюсь…       Чимин не дал ему договорить, он приподнялся, обняв альфу за шею и слился с ним в страстном поцелуе, а другой рукой просто взял его руку и провел между бедрами, показавая, что он готов принять любимого. Хосок глубоко вдохнул и закрыл на секунду глаза, а затем осторожно провел рукой по бедру чуть выше, к паху и накрыл член омеги своей рукой.       Тело омеги напряглось и прогнулось навстречу его прикосновению. Чимин откинул голову назад и тихо застонал отдавшись предчувствию соединения. Хосок медленно спускался по телу омеги, выцеловывая каждый сантиметр и кожа омеги покрывалась мурашками при каждом косании…       Он добрался до изящной ямочки пупка, провел языком по кругу и тело омеги снова выгнулось. Хосок медленно коснулся языком головки напряженного члена омеги и тот бессознательно вцепился ему в волосы, притягивая голову ближе. Альфа обхватил губами головку члена омеги и всосал ее в себя с неожиданной силой.        - Ох! – вырвалось у Чимина и он сжал волосы альфы еще крепче, но альфа движений не прекратил. И пока он нежно ласкал член омеги губами, его рука медленно спустилась между ягодиц и нашла вход. Альфа попытался ввести палец и он легко вошел внутрь; омега был почти готов его принять. Хосок ввел еще один палец и начал потихоньку растягивать мышечное кольцо, проникая все глубже. И с каждым движением Чимин жадно двигался ему навстречу, впиваясь зубами в свою руку, чтобы никто не слышал его стоны удовольствия. Хосок почувствовал, как напрягается член омеги, отпустил его, приставил свою головку к такой обольстительной дырочке и медленно ввел член на половину, давая возможность омеге привыкнуть к его размерам. Чимин всхлипнул от ощущения полноты и удовольствия и сам поднял таз и подался вперед, пытаясь почувствовать плоть альфы до конца.       Их тела слились, как два обломка единого целого, долго искавших друг друга в мире хаоса и потери. Они торопились не от нетерпения, а от страха снова потерять. Ладони помнили лучше слов. Вздохи сбивались. Чимин прижимался поближе, будто проверял: ты настоящий? ты здесь? И Хосок отвечал не словами - движением, теплом, присутствием - это было не о жажде или спешке. Это был акт обновления. Возвращение в любовь. Свидетельство того, что после всего пережитого, после разлуки можно снова дышать, чувствовать, быть…                     …Тае медленно открыл глаза. В помещении темно, только мягкий свет из коридора едва пробивается сквозь закрытую дверь. Юнги спит рядом, ритмично дыша, и Тае, не будучи уверенным, что именно разбудило его, осторожно спускает ноги с диванчика. Его новое тело еще учится двигаться – и каждый шаг, каждое касание пола вызывает тихое удивление.       Он слышит звук. Едва уловимый. Словно дыхание, смешивающееся с другим дыханием. Подавленный стон. Неизвестное, но интригующее.       Тае осторожно подошел к двери в соседнюю комнату… и сразу почувствовал запах. Теплый. Насыщенный страстью.       Дымный бурбон – густой, как ночь.       Корица – острая, горячая, чуть сладкая.       Запахи перемешались и пульсировали так, будто воздух сам дышал. Это был не просто аромат. Казалось, это была эмоция, окутывающая тело, словно прикосновение.       Тае замер, держась пальцами за дверной косяк и потихоньку приоткрыл дверь.       В полумраке он видит две сливающиеся в движении фигуры – плавно, горячо, безудержно. Хосок и Чимин. Их тела дышат одновременно, губы жадно ищут друг друга. Это нечто совсем другое, чем все его предыдущие визуальные представления о близости. Это не о прикосновении. Это о страсти. О чем-то глубоком и запретном. Живом и чувственном.       Тае не отводит взгляда. Его пальцы крепко сжимают дверную ручку, и на мгновение ему кажется, что сердце (его сердце!) бьется громче, чем когда-либо. Он чувствует, как что-то странно сжимает грудь. Ему холодно и горячо одновременно. Это… удивительно. Это прекрасно… Это пугает.       «Почему я чувствую себя лишним?..» – думает он. – «Почему я хочу… чтобы и меня кто-то так обнимал и держал?»       Тае еще не знает, как это назвать. Совершенно не знает. Но уже точно чувствует: в мире есть нечто, что нельзя сгенерировать кодом.       Что-то, что называется… желанием?       Близостью?       Любовью?       Что-то внутри него сжалось и горячим потоком потекло вниз живота, проникая глубже, чем любое чувство, которое он знал. Неизвестный импульс прошел по коже, как электричество. Он не понимал, что именно чувствует.       Ему было тепло.       Было сладко.       Было… незнакомо.       Его пальцы коснулись собственных губ – словно хотели понять, что именно он видит, почему сердце вдруг забилось чаще.       Горячие запахи продолжали окутывать его: бурбон – как пульс Хосока, корица – как шепот Чимина и что-то третье – тонкое, розовое, как полет искр, взрывавшихся в комнате между тел.       Тае стоял, завороженный, не в состоянии оторвать взгляда. Стоны Чимина стали почти беззащитными, почти всхлипывающими. Движения Хосока – уверенные, нежные и голодные одновременно.       Тае почувствовал, как его тело реагирует на их эмоции – не на движения, а на сам огонь между ними.       – Что… это такое?.. – прошептал он сам себе. Голос его сорвался, тихий и удивленный.       Что-то новое просыпалось в нем.       Что-то, что он не мог назвать.       Что-то, что он чувствовал всеми сенсорами, кожей, грудью, даже кончиками пальцев.       И в этот момент он не мог понять – это пугает его или притягивает.       Тае медленно закрывает дверь. Тихо. Словно боится сломать мгновение, не принадлежащее ему и возвращается в комнату, где Юнги спит в кресле. Тот сидит все еще полусогнувшись, голова склонилась немного набок, одна рука бессильно свисает, а на лице, необычно спокойном, отражается усталость и что-то неуловимо милое и детское.       Омега подошел ближе. Молча. Осторожно, чтобы не разбудить. Сел на подлокотник и долго смотрел на него со стороны. Что-то трепетало в груди – любопытство, тепло, странная, неопределенная нежность.       Его рука сама потянулась вперед. Кончики пальцев коснулись темной пряди, упавшей Юнги на лоб. Чуть-чуть, словно боясь сломать мгновение. Тае убрал волосы, коснулся теплой щеки, потом губ. Они были такими теплыми, неожиданно реальными и мягкими.       И именно в этот момент…       Глаза Юнги медленно открылись.       Сначала – непонимание. А через несколько секунд – осознание. И взгляд, в котором одновременно было удивление, усталость, и что-то еще… то, что не успело скрыться.       Тае остановился, не забирая руки. Его лицо было совсем близко. И Юнги видел: в этих глазах нет страха. Только молчаливое, почти невинное восхищение. И что-то еще такое новое, такое человеческое…       – Ты... что делаешь? – прошептал альфа хрипло.       – Ты красивый, когда спишь, – ответил Тае просто, тихо, уверенно.       Юнги хотел что-то сказать, но слова не шли. Горло сжалось, дыхание сбилось. Тае еще раз коснулся его лица – мягко, как прикасаются к сокровищу, которое боятся потерять.       И тогда… Где-то глубоко в голове Юнги снова раздались те страшные слова Джина:       «Ты снова должен отказаться. Ибо он любит не тебя.»       Но сейчас, в этот момент, это не имело значения. Этот взгляд сейчас принадлежал только ему.       Желание Юнги было такое сильное, глаза Тае были так близко, а губы полуоткрытые, с легкой улыбкой, так невыразимо соблазнительны... Юнги почувствовал, как теряет контроль над своими эмоциями и телом. Ему так хотелось прижать к себе это горячее молодое тело, запутаться руками в волосах, покрыть поцелуями нежную кожу на шее. От одних мыслей сердце колотилось в груди, сбивалось с ритма, дыхание останавливалось, и он видел только эти глаза – темно-медовые, немного растерянные, но такие наивные и искренние...       Юнги дрожащими пальцами коснулся лица Тае. Подушечками пальцев провел по линии шеи, впервые позволив себе такую ​​близость. Тае не отшатнулся. Напротив, его голова легонько наклонилась, словно ища прикосновения. А губы... все еще оставались полуоткрытыми.       Юнги тихо, сдавленно выдохнул:       – Я не могу… – прошептал он. Но голос звучал не как отрицание, а как признание.       – Не можешь что? – мягко спросил Тае, не отводя глаз.       Юнги сжал зубы, закрыл глаза, словно борясь с собой. Затем резко поднялся с кресла, отошел и отвернулся.       – Ты не понимаешь! – голос звучал сердито, хрипло. – Ты слишком… чистый. И... Ты не знаешь, что означает выбор. А я… Я боюсь сломать тебя.       – Но я уже живой! – тихо ответил Тае. – И у меня есть сердце. И оно сейчас с тобой.       Юнги остановился и запрокинул голову назад. Он слышал, как Тае медленно подходит ближе. По чуть-чуть. Осторожно.       – Если ты отвернешься сейчас, – голос Тае дрожал, – я не буду тебя держать. Но позволь мне сделать мой первый настоящий выбор...       И тогда альфа снова обернулся. Их взгляды встретились.       – Чонгук… Он твоя любовь… – тихо выдохнул Юнги, глядя прямо в глаза Тае. – Именно из-за него ты сейчас жив.       Тае моргнул несколько раз, слегка покачал головой.       – Но я не могу вспомнить его сейчас, – грустно прошептал Тае и блестящие капельки слез появились в уголках его глаз. – Но я вижу сейчас тебя, и я… что-то… чувствую. Я хочу понять, как это быть нужным и быть… любимым.       Юнги закрыл глаза, кончики пальцев его дрожали, губы пересохли, и он легонько облизнул их и закусил губу. Сердце его стучало так громко, что казалось, его слышит весь мир. Тае сделал еще один шаг к нему навстречу. Но в этот момент из соседней комнаты послышался какой-то шум.       Альфа резко поднял палец к губам:       – Тихо! – прошептал он. Его тело напряглось, он поднялся и крадучись словно кошка, направился в соседнюю комнату. Дверь скрипнула. Юнги шагнул внутрь, споткнулся через кучу одежды, выругался и включил свет.       На полу, закутавшись в покрывало, мирно сопели Хосок и Чимин. Их тела переплетались, губы слиплись в поцелуе, а лица были беззаботные и счастливые.       – Щибаль!!! Что это, черт побери, такое? Это что вам, мотель? Притон?! – сорвался Юнги, выплескивая весь гнев и эмоции, кипящие внутри него.       В этот момент противоположная дверь приоткрылась и на пороге застыли Намджун и Чонгук – измученные, уставшие, промокшие после дороги. А из-за их спин выглядывал охреневший Джин. Все трое замирают, глядя на странную сцену перед собой.       – Хосок, когда я посылал тебя сюда, подготовить Тае, я не совсем это имел в виду! – хватаясь за голову, выдает Намджун.       Чимин прячется с головой под покрывало, Хосок виновато опускает глаза.       – Ну, у вас просто фантастическая способность заниматься этим не там, где надо, – Чонгук наконец нарушает молчание, и в его мягком голосе звучит смех. Но глаза… глаза ищут кого-то другого.       И именно в этот момент из темноты выходит Тае – босиком, замотанный в одеяло. Останавливается в проходе, смотрит на всех, не понимая, что здесь не так и встречается взглядом с Чонгуком.       Глаза Чонгука расширяются. Он не верит. Не дышит. Не слышит больше никого и ничего.       Юнги, увидев это, словно окаменел. Он посмотрел на Тае, потом на Чонгука. Его взгляд метался между Тае и Чонгуком, а потом, будто осознав, Юнги посмотрел на Хосока, и снова перевел взгляд на Тае:       – Ты их видел? – глухо спросил он у Тае.       Тае опустил глаза, щеки густо покрылись румянцем.       – Ясно… – Юнги горько усмехнулся, на секунду прикрыл глаза, а потом, словно разъяренный зверь, расталкивая Джина и Намджуна, выбежал из комнаты.       – А я… я почти поверил… – донесся удаляющийся голос.       И в наступившей тишине Чонгук шагнул вперед, продолжая всматриваться в Тае.       Мир замер.       Время перестало существовать.       Во всей вселенной остались только двое – два взгляда, две души, между которыми – пропасть из утраченных воспоминаний и слов, растворившихся в пространстве и времени...