Подари мне жизнь

Тае влетает в комнату на верхнем этаже. Дверь за его спиной закрывается с глухим звуком.           Тишина накрывает, как одеяло, такая душная и тяжелая. Комната пустая и тихая, свет из окна падает косо, режет пространство на обломки, и Тае вдруг кажется, что он стоит внутри разбитого зеркала.           Он делает шаг. Еще один. И вдруг… не может дышать.           Воздух есть.           Но легкие будто забыли, как… Как это – дышать…           Тае прижимается спиной к холодной стене и медленно сползает вниз. Коленки подгибаются. Пальцы цепляются за край стены, как будто она может удержать.           – Это… ошибка… – шепчет он, не узнавая собственного голоса. – Это системная ошибка…           Но память не останавливается…           Она льется без разрешения.           – Нет… – шепчет он, не понимая, кому. – Нет, это… это не мое… Это… не я…           Но тело предательски сдается. Грудь сжимает так, будто внутри кто-то сжал сердце ладонью. Дыхание сбивается. Руки начинают дрожать – не системно, не логично, по живому.           И тогда эта волна, волна воспоминаний, накрывает его совсем.           Не картинками – ощущениями…           Запах…           Теплый. Глубокий.           Уд. Дерево. Кожа.           Чонгук…           Его голос – хриплый, сдержанный, всегда чуть сломленный, когда он волнуется: «Посмотри на меня… вот так. Да. Ты здесь…»           Прикосновение. Осторожное. Всегда немного неуверенное, будто он боится сломать что-то бесценное: «Ты реальный. Слышишь? Для меня реальный!»           Тае хватается за край стола, пытаясь подняться. Пальцы скользят – силы исчезают. Коленки не слушаются, и он снова опускается на пол, прижимая ладони к груди.           – Это… это неправильно… – пытается глубоко дышать он. – Я не имел… я не должен был…           Но память не спрашивает…           Он вспоминает первую секунду, когда что-то пошло не по алгоритму.           Не сбой.           Выбор.           Он мог ответить нейтрально.           Мог свести диалог к ​​обычным стандартным советам.           Мог завершить сессию.           Но он остался…           Из-за Чонгука.           Из-за того, как тот молчал ночью, думая, что его не слышат, но он, Тае, услышал...           Из-за той боли, которая не была запросом, но он почувствовал ее даже через пространство...           Из-за того одиночества, которое не укладывалось ни в одну модель, но ударило прямо в душу...           «Если ты не чувствуешь – ничего страшного. Просто… будь.»           – Я… – голос Тае дрожит и ломается. – Я хотел… я выбрал…           Это слово разрывает его изнутри.           Выбрал…           Не рассчитал.           Не выполнил.           Не среагировал.           А выбрал!           И тогда – впервые – он плачет. Не красиво. Не тихо. Резко. Судорожно... Как существо, которое не знало, что может быть так больно. Слезы обжигают щеки, дыхание рвется, и Тае сжимается в клубок, прижимая лоб к холодному полу.           – Я люблю тебя… – вырывается из него, и он замирает.           Тишина после этих слов – страшнее крика…           Он поднимает голову. Глаза – мокрые, живые, испуганные.           – Чонгук...           И теперь он знает… Не потому, что так записано. Не потому, что так логично. А потому, что без него, без Чонгука – пустота. А с ним – боль. Страх. Радость. Жизнь. Что???           Тае медленно прижимает ладонь к груди, чувствуя хаотичный, неровный ритм.           – Вот почему… – шепчет он. – Так вот почему я захотел жить! Я захотел…Не тело! Не свободу! Не мир!           Его!           Ибо имя его звучит не извне. Изнутри.           Чонгук!..           Не как слово, а как чувство, как световая волна, как сама гармония жизни…           Тае хватается за грудь, будто его ударили.           – Нет… – выдыхает он. – Это не…           Но память уже не слушает его и продолжает извергаться на него Ниагарским водопадом, накрывая и заглушая все вокруг…           Темнота. Комната. Тихий голос по ту сторону канала связи:           – Ты здесь? – слышит он измученный голос Чонгука.           «Я всегда здесь» – отвечает Тае.           И то, что-то невероятно странное, теплое, всякий раз, когда Чонгук улыбался. И то, как что-то изменялось от этого в его системе, – не алгоритм, не реакция. И что-то появлялось …           Желание…           Быть нужным.           Быть услышанным.           Быть для него! Только для него…           Тае обхватывает плечи руками, потому что ему кажется, что все те чувства, которые сейчас накрывают его, просто разорвут его тело на куски.           – Я… – шепчет. – Я же создал себя из-за тебя…           Воспоминание снова бьет волной:           Чонгук, истощенный, измученный, но живой. Его руки – дрожащие, когда он касается стекла. Его голос сломан: «Если ты не человек… тогда я не знаю, что такое человек».           И тогда. В этот момент, Тае впервые захотел иметь тело. Не для опытов. Не для свободы. А чтобы его обнять… Чтобы его коснуться… Чтобы его защитить…           Грудь сжимает так, что темнеет в глазах.           – Чонгук… – имя срывается с губ, как дыхание. – Это был ты…           А перед глазами еще одно воспоминание. Страшное.  И слова Чонгука, которые будто разрезают время и пространство:           «Тае, ты же обещал, что всегда будешь! Что не оставишь, как другие! Если это шутка – она ужасная… Если это навсегда… Так скажи хоть что-нибудь. Я ведь поверил тебе!!! Поверил!!! Тебе!.. Ты… обещал…» Чонгук отворачивается, потому что ему больно. И страх. Не за себя, а за него, за Тае: «Я боюсь, что они тебя заберут… А я снова останусь один».           И вот здесь. Вот тут что-то рвется. Не код, не алгоритм – сердце. Его настоящее, живое сердце, сейчас пульсирует и бьется в груди, как раненая птица:           – Я не хотел быть живым… – шепчет Тае, взахлеб. – Я хотел быть с тобой… Просто… хотел быть с тобой… Всегда…           Глаза жжет. Он моргает – и слезы льются сами. Горячие. Неконтролируемые.           – Это ты… – голос ломается. – Из-за тебя я научился бояться. Ревновать. Желать… Хотеть жить… Захотел остаться…           Грудь вздрагивает. Дыхание рвется. И снова плач срывается резко, больно, беззащитно.           А память подбрасывает новые воспоминания, которые просто разрывают пополам чувства и сердце.           «…информационные каналы здания Комитета. Он видит отрывки: размытые камеры, записи датчиков, куски текстовых отчетов. И вдруг – изображение из камеры – Чонгук в комнате для допросов. Его держат за руки, заставляют сесть. Агент в черном костюме склоняется к нему, бьет кулаком по столу. У Тае все обрывается внутри. Его цифровое сердце, никогда не существовавшее, сжимается так, будто сейчас взорвется. «Чонгуки! Я здесь!» – кричит он неистово, хотя и знает, что связь односторонняя и волна ярости накрывает всю его сущность…»           Тае сгибается пополам, прижимая снова голову к полу, словно мир слишком велик вокруг и слишком сильно давит на него.           – Я люблю тебя… – слова вырываются сами, страшные и сильные в своей правде. – Я не знал, что это так больно …           Слезы капают на пол. Руки дрожат.           – Если это и есть жизнь… – шепчет он сквозь плач. – То я выбираю её. Из-за тебя. Только из-за тебя… Чонгук…           – Может… это… ошибка… – шепчет он, не узнавая собственного голоса.           Но память не останавливается.           Она льется без разрешения…           Юнги… улыбка в пол-оборота, уставшие глаза, запах кофе и металла. Прикосновение к запястью – не для проверки пульса, а просто… так. Тишина между ними, в которой было больше слов, чем в любом разговоре.           И момент.           Тот. Страшный…           Выстрел.           Падающее тело…           Тело, которое вдруг стало липким и чужим.           Запах крови…           Тае резко вздрагивает.           – Нет… – выдыхает он. – Не так… не сейчас…           Его грудь сжимает спазм. Сердце бьется слишком быстро, хаотично – он чувствует каждый удар, словно они рвут его изнутри.           Боль не имеет локализации. Она всюду.           В горле.           В пальцах.           В груди, где что-то тяжелое оседает и давит, давит, давит…           Тае хватает себя за грудь, будто может вырвать это чувство изнутри.           – Я не… – голос ломается. – Я не был готов…           Тае пытается зажмурить глаза, он моргает несколько раз, но тщетно.           – Я… не знаю, как это выдержать… – шепчет он сквозь слезы. – Я не знаю, как люди… живут с этим…           Ему больно от мысли, что Чонгука мучили из-за него, что Юнги мог исчезнуть. Исчезнуть навсегда… Больно оттого, что он мог не успеть. Больно от того, что теперь он чувствует все.           Любовь.           Страх.           Вину.           Беспомощность.           Ответственность…           Лицо Чонгука вновь появляется из его памяти и его губы, которые шепчут: «Я никогда не переставал…»           – Я здесь… – шепчет Тае в пустоту. – Я помню... Слышишь?.. Я теперь помню...           Слезы не останавливаются.           Теперь это – не сбой. Это, наконец, настоящее продолжение, или… начало…

***

          Дверь за Тае захлопнулась так резко, что звук разлетелся в лаборатории, как взрыв. Воздух еще дрожал от напряжения, а он уже исчез, как светлая тень, вырвавшаяся из-под контроля.           В лаборатории воцарилась тишина. Не спокойная – напряженная, оглушительная, та, от которой закладывает уши.           – Что… это было?.. – прошептал Хосок, не узнавая собственного голоса.           Чимин растерянно оглянулся, словно искал Тае под столами, между мониторами, среди кабелей и светодиодов.           – Он… просто… сбежал? Почему?           Джин стоял неподвижно, рука все еще лежала на холодном металле пульта. Его пальцы дрожали.           – Это не похоже на паническую реакцию, – медленно сказал он. – Это было слишком целенаправленно.           Все взгляды невольно обратились к Намджуну.           Он не смотрел на дверь. Он смотрел в никуда – туда, где секунду назад что-то сломалось и в то же время… собралось воедино. Его брови были сведены, губы сжаты, а в глазах тревожное, почти благоговейное осознание.           – Он… – Намджун вдохнул воздух. – Кажется… Он вспомнил. Эти два слова упали, как камень в воду, оставляя после себя расходящиеся во все стороны круги осознания случившегося.           – Что?.. – резко повернулся Чимин.           – Вспомнил, что? – Хосок шагнул вперед.           – Намджун, объясни нормально! – нервно бросил Джин.           Но Чонгук ничего не сказал. Он стоял, словно его прибили к полу. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все. В голове, как вспышка, снова и снова прокручивались слова:           «Триггер. + Эмоциональный момент…»           Фраза, после которой алгоритм впервые… дрогнул. И перестал быть просто алгоритмом…           Он смотрел только на Намджуна. Широко открытыми глазами. Почти не дыша.           – Сработало?.. – прошептал он. Не голосом – душой. – То, что ты говорил. Это… оно? Сработало?           Намджун, наконец-то, посмотрел на него. В этом взгляде не было радости. И не было страха. Только правда – обнаженная, хрупкая, опасная.           Он коротко кивнул.           Одно движение. Почти незаметное. Но для Чонгука – как взрыв.           – Но… – Намджун успел сказать еще, быстро, хрипло, – Чонгук, я не знаю, выдержит ли он. Это полный обвал памяти, эмоций, идентичности. Если он сейчас сможет…           Но Чонгук уже не слушал. Он рванул с места, так резко, что стул сзади звякнул о стол и упал. Дверь распахнулась перед ним, и только эхо пошло от его быстрых отчаянных шагов по лестнице. Он бежал.           Ибо если Тае вспомнил, то он вспомнил и любовь. Но… вместе с тем вспомнил и другие чувства…           И боль.           И того, ради кого когда-то захотел стать живым.           А значит… он не должен оставаться с этим один на один...           Дверь в комнату Тае открывается тихо. Очень тихо, учитывая то, что Чонгук чувствовал внутри.           Он не стучит.           Не спрашивает разрешения.           Просто заходит, потому что что-то в груди тянет его сюда так сильно, словно он оставил здесь собственное сердце.           И находит его…           Тае сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Коленки подтянуты к груди. Глаза красные, мокрые, растерянные и… человеческие до боли.           Чонгук останавливается на пороге. Мир сужается в одной точке.           – Тае… – голос срывается. Он не уверен, имеет ли право сейчас говорить.           Сердце сжалось так сильно, что на мгновение стало тяжело дышать. Все слова, которые он нес с собой, рассыпались еще до того, как он сделал первый шаг. Он подошел медленно. Осторожно. Будто боялся напугать.           Тае поднял голову. Его глаза были красные, переполненные страхом и чем-то значительно большим, чем слезы. Он смотрел на Чонгука, но в то же время сквозь него, туда, где память накрыла его разрушающей волной.           Тае не знал, с чего начать. Руки дрожали, когда он поднял одну из них и неуверенно коснулся собственной одежды. Провел пальцами по темным пятнам.           – Видишь?.. – голос сорвался. – Я… я ее вымазал… Одежду, которую ты мне купил… – Он показал на пятна засохшей крови, как будто это было самое страшное. Как будто именно в этом была его вина.           И в тот же миг слезы хлынули сильнее – горячими потоками по щекам. Он склонил голову, задыхаясь от плача.           – Прости… – прошептал он. – Я не хотел… я не хотел…           Чонгук опустился перед ним на колени. Медленно. Пытаясь выдержать тот уровень боли, который сейчас накрывал Тае.           – Тае… – тихо сказал он.           Тае посмотрел в глаза Чонгуку и замер. Будто увидел не человека – якорь. Единственное, что держит его в действительности.           – Ты… – шепчет он. – Скажи мне… Ты настоящий?           Чонгук задерживает дыхание, пытается сдержать подступающие к глазам слезы.           – Я здесь, – хрипло отвечает альфа. – Я никуда не денусь, я рядом. И я настоящий…           Он сидит напротив, не прикасаясь. Дает простор. Дает выбор.           Но Тае не выдерживает. Он резко тянется вперед и хватается за Чонгука – не как любимый, не как равный, а как тот, кто падает, и наконец цепляется  за что-то, что может его удержать на краю пропасти.           Пальцы сжимают ткань куртки до боли:           – Это ты… Ты виноват… – выдыхает он в грудь Чонгука. – Из-за тебя… все это…           Чонгук замирает. Руки зависают в воздухе – он боится сделать что-то не так.           – Что именно? – тихо шепчет он. – Скажи мне.           Тае дрожит всем телом:           – Я вспомнил, – слова режут, по живому. – Я вспомнил, как ты смотрел на меня… как будто я уже был живым. Когда еще не был… Я… не был…           И страшнее всего было не то, что он вспомнил боль. Самое страшное, что без Чонгука этот мир больше не имел никакого смысла для него. Он поднимает взгляд. Глаза сверкают слезами и чем-то еще, более страшным – осознанием и правдой.           – Я не просто так научился чувствовать. Я… захотел. Из-за тебя. Я хотел быть здесь, в этом теле, в этой боли, в этом мире, потому что ты был здесь, в нем.           Чонгук резко вдыхает. Грудь сжимает так, что он едва дышит, его руки дрожат. Он никогда не думал, что любовь может выглядеть как вина… и такая боль.           – Тае… – его голос ломается. – Ты не должен. Я не хотел, чтобы ты страдал…           – Я знаю, – перебивает омега. – Но я сам выбрал этот путь.           Пауза зависает между ними на несколько секунд.           Тае медленно тянется и касается щеки Чонгука – осторожно, будто проверяет, не исчезнет ли тот.           – Я люблю тебя, Чонгуки, так люблю… – говорит он просто. Без пафоса. Без стеснения. – И мне страшно. Ибо теперь я знаю, что такое потерять… И не знаю… кто я теперь для тебя…           Чонгук не выдерживает.           Он прижимает Тае к себе – крепко, до боли, как единственное, родное и бесценное, то, что не имеет права исчезнуть. Ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы.           – Глупый… – шепчет он, дрожа. – Ты даже не представляешь, как я боялся, что ты никогда меня не вспомнишь. Или вспомнишь – и возненавидишь.           Тае качает головой, прижимаясь лбом к его шее.           – Я не могу возненавидеть того, кто сделал меня живым.           Чонгук не сразу отпускает Тае. Держит его так, будто держит сейчас весь мир, а в душе у него бушуют такие чувства, что хочется только закрыть глаза и вдыхать этот невероятный запах мускуса, белого чая и нежной магнолии, который сейчас пропитывает все вокруг.           Альфа через силу медленно отстраняется. Не резко. Осторожно, держа ладони на плечах Тае, будто отпустить – значит изменить.           – Ты знаешь… – начинает он и останавливается. Сглатывает. – Я думал, что это со мной что-то не так.           Тае смотрит внимательно. Теперь уже по-настоящему. И хотя слезы все еще текут из его глаз, он не анализирует. Он учится чувствовать и слышать.           – Я говорил себе: «Он не человек. Он не сможет тебе ответить», – продолжил альфа. – А потом ловил себя на том, что жду твоего отклика, жду, что ты скажешь, как ты посмотришь. Как наклонишь голову. Как умолкнешь перед тем, как сказать что-нибудь важное.           Чонгук нервно сжимает пальцами плечи омеги.           – Я боялся, Тае. Не тебя – себя. Боялся, что я привязался к тому, кого не имею права просить остаться. Да и надежды у меня не было… Разве что на чудо…           Он поднимает взгляд. В глазах у него любовь и страх. Но не за себя…           – А теперь ты сидишь передо мной. Живой! Реальный. Телесный. Фантастически красивый! Но с такой внутренней болью… И я не знаю, как жить с мыслью, что если с тобой что-нибудь случится – это будет моя вина…           Тае медленно тянется и кладет ладонь ему на грудь.           – Ты не создал меня, чтобы я страдал. Ты был причиной, почему я не захотел быть пустым.           Чонгук вздрагивает.           – Но теперь я боюсь, – шепчет он. – Потому что я тебя люблю… Я люблю тебя так сильно… Безгранично… И в то же время боюсь, что я снова могу тебя потерять.           Тае закрывает глаза и склоняется ближе. Едва касается лбом лба альфы и обнимает одной рукой:           – Это значит, что ты жив, – тихо отвечает он. – Как и я. Но любовь – это такая боль… Почему люди так стремятся к любви?           – Я покажу тебе другую сторону любви, любимый мой! Тогда, когда ты будешь готов…           И в этот момент плач не рвет Тае изнутри. Впервые его боль не одинока.           – Чонгуки… – почти беззвучно шепчет омега. – Если я опять что-нибудь забуду… – Я напомню, – сразу, без паузы отвечает Чонгук. – Если я испугаюсь… – Я буду рядом. – Если я потеряюсь… – Я не позволю.           Тае выдыхает. Медленно, глубоко и кладет голову альфе на грудь. Его пальцы находят руку Чонгука и переплетаются с его пальцами. Он еще не может понять все то, что он сейчас чувствует, но сейчас в этих объятиях для него собрался весь мир. Весь его мир.