Подари мне жизнь

…Дверь камеры отворилась резко, с металлическим скрежетом, который всегда заставлял ее вздрагивать. Дженни не подняла голову сразу, она уже научилась не реагировать на каждый звук, не доставлять им удовольствие видеть страх в ее глазах.             — На выход, — коротко бросил один из охранников.             Без пояснений. Не глядя в глаза. Просто приказ.             Она медленно подняла голову. На мгновение задержала дыхание, будто пытаясь понять — это очередной допрос… или конец.             Никто не объяснил. Никто никогда ничего не объяснял. Она знала их протоколы и систему решений…             Дженни осторожно поднялась. Тело отозвалось болью — глухой, привычной, уже почти своей. Каждое движение давалось труднее, чем было. Она не позволила себе даже поморщиться. Лишь на секунду сжала пальцы в кулак до легкой боли, будто напоминая себе: ты еще здесь… ты еще стоишь…             Ее вывели в коридор.             Темный. Холодный, серый, который казался бесконечным. Свет ламп был тусклым, желтоватым, и бросал длинные, ломаные тени на стены. Шаги отдавались глухим эхом, и этот звук казался слишком громким в этой тишине.             Она шла.             Шаг за шагом.             Не спрашивая.             Не оглядываясь.             Они прошли комнату допросов. «Итак, это конец…», — мысль пришла неожиданно и спокойно. Даже удивительно спокойно. — «Без допроса… без слов… Просто — на выход».             Горькая улыбка едва коснулась ее губ.             «Как символично… По-комитетски…»             Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри что-то сжималось медленно и больно:             «Джунмин…»             И это было хуже всего. Не страх смерти. Не боль. А это имя, отозвавшееся внутри так щемяще и по родному, что на мгновение перехватило дыхание…             «Маленький мой сыночек…»             Перед глазами вдруг сплыло его лицо и его смех. Теплый. Живой, такой заразительный и звонкий. Слегка охрипший, когда он слишком долго бегал и не хотел останавливаться.             «Ты сейчас… наверное… играешь… или опять просишь что-то сладкое…», — губы ее едва вздрогнули. – «А может спрашиваешь, где мама…»             Шаг.             Еще один.             «Прости меня, мое солнышко…»             Она опустила взгляд, чтобы охранники не увидели, как в нем что-то ломается и на глаза наворачиваются слезы.             «Я обещала тебе вернуться, мой родной… Я ведь всегда держала слово…»             Грудь сжалась от боли сильнее…             «Но, вероятно, не в этот раз…»             Она проглотила комок в горле, но он показался ей слишком тяжелым и сухим. Хотелось пить…             «Хае-Джун…»             Имя появилось тихо, но вместе с ним пришла и совсем другая боль.             «Ты же скажешь ему… что я…»             Она не смогла закончить мысль…             «Нет… Не надо… Не думай…» — Глаза на мгновение закрылись. — «Лучше пусть он злится… чем узнает, как это было…»             Ее пальцы едва заметно вздрогнули.             «Он сильный… Он справится… Он защитит Джунмина…»             И это мысль стала её единственной опорой.             «Они будут вместе… Береги нашего сыночка, любимый… Он такой же, как ты! Наш маленький альфа. И прости меня… за мое молчание… и мою любовь…»             Шаги ее замедлились. Впереди замаячил свет. Она даже не смогла определить он стал ярче или холоднее. Просто свет…             «Вот и все…»             Сердце вдруг ударилось о ребра сильнее. Не от страха. От осознания.             «Сейчас…»             Она выпрямилась. Выровняла спину, несмотря на боль. Подняла подбородок.             «Я не буду умолять… Я все сделала правильно…»             Ее большие глаза цвета зимнего неба стали спокойными. Практически пустыми.             «Я просто уйду… Все когда-то уходят…»             Дверь впереди открылась и Дженни шагнула вперед — навстречу тому, что считала своей смертью. Свет ударил в глаза резко и больно. После полумрака камеры и тесного, темного коридора оно казалось почти нереальным — слишком ярким, слишком живым. Дженни невольно прищурилась и на мгновение остановилась на пороге, словно не решаясь сделать шаг дальше. Сквозь большое окно в конце коридора лились холодные солнечные лучи, разрезая пространство и освещая в нем каждую деталь — стены, пол, даже пыль в воздухе. И от этого контраста все вокруг казалось странным, неестественным, будто она вдруг оказалась не в реальности, а в чужом сне.             Она осторожно вдохнула, пытаясь привыкнуть к свету, и шагнула вперед.             — Стой! — Голос за спиной заставил ее замереть мгновенно. Сердце резко ударило в грудь, и тело напряглось, готовясь к самому худшему. На секунду она почти почувствовала холод ствола на затылке — короткое мгновение перед выстрелом, о котором даже не предупреждают.             Но интонация была странной. Не жесткой. Не угрожающей. Скорее обыденной, даже немного раздраженной.             — Куда ты разогналась? А вещи?             Дженни медленно обернулась. Непонимание накрыло ее сразу, тяжело и густо, словно она потеряла способность правильно воспринимать то, что видит. У стены стоял небольшой столик, а на нем аккуратно сложены ее вещи. Телефон. Пропуск. Куртка. Сумка. Всё на месте. Все… будто ожидало ее.             Она смотрела на это несколько секунд, не двигаясь. Внутри не возникло ни радости, ни облегчения — только тревожное чувство ошибки и непонимания… Так не бывает! Просто не бывает!             — Что встала, как истукан? Забирай! — буркнул охранник.             Она подошла медленно, словно каждый шаг нуждался в отдельном усилии. Рука поднялась нерешительно и коснулась телефона. Холодный. Настоящий. Пальцы слегка вздрогнули, когда она взяла его в ладонь.             — Ты свободна, — словно сквозь сон услышала она тот же голос.             Слова прозвучали просто, обыденно и небрежно. И именно это было самое ужасное. Дженни замерла, не сразу поняв смысл услышанного:             — ...что? — тихо выдохнула она.             — Свободна! — повторил охранник, уже с явным раздражением. — Вот распоряжение. У тебя сорок восемь часов на отдых. В понедельник, в 9.00 — на рабочем месте.             Она смотрела на него, но не видела. Слова проходили сквозь нее, не задерживаясь, не складываясь во что-то целостное. «Свободна». «Отдых». «На работе». Это звучало так обыденно, так буднично, что резало слух сильнее любой угрозы.             Как будто ничего не произошло.             Будто ее не держали здесь в камере…             Словно эти дни — боль, страх, унижение — просто стерли. Как файл. Просто исправили текст и написали «Сохранить»…             Она едва заметно встряхнула головой, пытаясь собрать мысли. «Это ловушка? Иначе быть не может! Не верю!»             — Идите уже, — бросил другой охранник, отворачиваясь. — Не задерживайте.             Дженни сжала в руке телефон и пропуск. Она еще несколько секунд стояла, ожидая, что сейчас ее остановят, что все это исчезнет, ​​рассыплется, как ужасный сон. Но ничего не происходило. Никто не смотрел на нее. Никто не сдерживал.             Тишина была обычной тишиной. Равнодушной. Охранник отвернулся и пошел по коридору прочь.             Она сделала шаг к выходу.             Затем еще один.             Медленно, осторожно, будто ступала по тонкому льду, который мог треснуть в любой момент. Каждое движение казалось неправильным, чужим, но она все равно шла. Знакомый коридор тянулся вперед, сменяясь поворотами, дверями, сопровождался гулким эхом её шагов. Свет становился все ярче.             И где-то впереди уже был виден выход.             Настоящий.             Дверь наружу.             И за ней — внешний мир.             Дженни остановилась перед дверью только на мгновение. Дыхание сбилось, грудь сжало так, что стало тяжело дышать.             «Это не может быть правдой…» — мелькнула мысль в голове.             Но находиться здесь больше не было сил. Она приложила пропуск к кодовому замку, толкнула дверь и шагнула наружу.             В свет.             В осень.             В свободу, в которую еще не верила…

***

            — …Дженни выходит!…             Голос Хосока в наушнике прозвучал напряженно и звонко, словно разрезал воздух внутри буса. Все замерли на одну короткую, тяжелую секунду. Намджун инстинктивно поднял голову, Чонгук задержал дыхание, а Джин уже смотрел на Хае-Джуна, будто знал, что сдержать его не удастся.             И не ошибся.             Хае-Джун даже не дождался следующих слов. Его взгляд вспыхнул, и в нем не осталось ничего, кроме одного — отчаянной, почти болезненной необходимости увидеть ее.             — Где она?.. — голос его сорвался, стал хриплым, чужим.             — Центральный выход. Она… вышла! Одна! – быстро ответил Хосок.             Этого было достаточно. Хае-Джун резко вырвался из рук Джина, который тщетно пытался его удержать. Дверь буса отворилась рывком, и он выскочил наружу, даже не почувствовав холодного воздуха, ударившего в лицо. Все мысли исчезли. Не было ни плана, ни страха, ни осторожности — только имя, бившееся в его голове вместе с сердцем.             Он бежал. Быстро, почти наугад, не обращая внимания на головную боль, на риск, на все, что могло пойти не так. Каждый шаг отзывался напряжением в мышцах и колокольным звоном в мозгу, но он не замедлялся. Ему казалось, что если он не добежит до нее сейчас, он опоздает навсегда. Он выскочил из-за угла здания и увидел её…             Дженни стояла у выхода, залитая теплым солнечным светом. Худющая, словно тростинка, уставшая, но… живая. Настоящая. Настолько реальная, что на миг это даже испугало его.             Хае-Джун резко остановился в нескольких шагах, словно наткнулся на невидимое препятствие. Дыхание сбилось, в груди стало тесно, а мир сузился до одной точки — она!             Он смотрел, не моргая, будто боялся, что стоит только закрыть глаза — и Дженни исчезнет. Губы разжались, но слова так и не появились.             — …я… — звук выррвался, но он так и не смог больше ничего произнести…             Все, что он хотел сказать, все, что пережил за это время — страх, ярость, бессилие, отчаяние — застряло где-то внутри огненным комом, не находя выхода. Этого было слишком много, чтобы уместиться в простые слова.             Хайе-Джун смотрел на нее — и сердце сжималось так, что становилось тяжело дышать. Он помнил ее другой. Теплой. Живой. С веселой улыбкой, которая появлялась раньше, чем она сама это осознавала. С мягким блеском в глазах, в которых всегда была жизнь, движение, свет.             А сейчас перед ним стояла... тень этой девушки. Дженни была изнуренной, истощенной до предела, когда тело еще держится — но уже почти не принадлежит себе. Ее плечи казались хрупкими, почти беззащитными под тканью одежды, висевшей на ней, словно с чужого плеча. Руки, такие тонкие, со следами синяков, которые она даже не пыталась скрыть, а каштановые волосы, которые он так хорошо помнил — мягкие, ухоженные, — теперь были спутанными, слиплись, словно она не имела сил даже просто провести по ним рукой, чтобы разгладить. Пряди падали на лицо неровно, хаотично, и от этого она казалась еще более уязвимой.             Но ее глаза… Её глаза. Большие. Глубокие. Цвета синего льда. Они смотрели на небо, и в них было все. Боль. Усталость. Пережитый страх. И что-то еще… тихое, надломленное, но все еще живое. В них больше не было той легкой теплоты, которую он помнил. Они стали холоднее, глубже, будто за эти дни она увидела слишком много того, чего не должна была видеть. И от этого осознания у него внутри что-то оборвалось. Ему захотелось отвернуться — не потому, что он не мог смотреть, а потому, что не выдерживал того, что видел. Того, что с ней сделали. Того, что он не успел… не смог… не был рядом…             Он сжал челюсти, чувствуя, как в груди поднимается что-то горячее, темное, опасное и яростное. Но нет… не сейчас… Сейчас — только она!             Он просто стоял и смотрел на нее, а его глаза говорили вместо него… О страхе. О боли. Об этих страшных днях ожидания и неизвестности, когда ее не было. О том, как он не позволял себе даже подумать, что может не успеть. О том, что она стала для него теперь всем… Всем на свете… Смыслом его жизни.             Дженни подняла взгляд и увидела Хае-Джуна...             Сначала ее лицо осталось неподвижным, будто сознание не успевало принять увиденное. Она смотрела, не моргая, и в ее взгляде медленно появлялось понимание — хрупкое, неуверенное, почти болезненное.             Он… здесь… Настоящий? Живой?…             Ее пальцы сжались вокруг телефона, словно это была единственная опора. Она шагнула к нему, потом еще раз, и в этот момент что-то внутри неё не выдержало. Плечи вздрогнули. Сначала едва заметно, будто она еще пыталась удержать себя. Но это было уже невозможно. Все, что она сдерживала все эти дни — страх, боль, одиночество, отчаяние — разорвалось внутри, как натянутая до предела струна.             Ее губы задрожали, дыхание сбилось, и она вдруг закрыла глаза, словно пытаясь остановить слезы. Но они уже текли — тихо, беззвучно, горячими дорожками по щекам.             Она хотела что-то сказать. Хоть слово. Хоть звук… Но не смогла… Это было слишком… Просто судорожно всхлипнула…             Хайе-Джун шагнул к ней. Медленно, осторожно, словно боялся испугать этот момент. Его рука поднялась и на мгновение повисла в воздухе, прежде чем осторожно коснуться ее щеки. Тепло ее кожи обожгло его сильнее любой боли.             Он судорожно вдохнул, и голос наконец-то вернулся — тихий, хриплый, но не сломленный:             — Я здесь… Дженни… Родная…             Этого хватило. Дженни резко вздрогнула и сделала последний шаг, разделявший их. Она буквально ударилась в него, обнимая так, будто от этого зависела ее жизнь. Альфа прижал ее к себе мгновенно, крепко, не оставляя ни миллиметра пространства между ними. Будто боялся, что если ослабит хватку, она исчезнет. Ее лицо скрылось в его шее, и сдерживаемые так долго рыдания вырвались наружу — глухие, рвущие душу, лавиной выносящие всю боль, страх и тоску, скопившиеся у неё в сердце.             А он просто держал ее, закрыв глаза, вдыхал ее запах, гладил рукой по спине, целовал в запутанную россыпь каштановых волос и впервые за все это время позволил себе поверить — она жива, она рядом, она — моя...             ***             …Юнги с Тэхеном все еще были в центральном зале и вели переговоры с Комитетом, когда в наушнике резко зашипело, и голос Хосока, обычно собранный и контролируемый, на этот раз прозвучал напряженно до предела. Он говорил быстро, почти не сдерживая раздражение, потому что чувствовал, как ситуация ускользает из-под контроля. Камеры уже нельзя было держать выключенными дольше – это привлекало бы излишнее внимание. Еще несколько секунд, и вся их операция могла рассыпаться просто потому, что два человека не могли оторваться друг от друга перед центральным входом в здание Комитета.             А они действительно не могли. Хае-Джун и Дженни стояли под открытым небом, словно вырванные из реальности. Они не слышали ничего вокруг — ни сигналов, ни напряжения, ни опасности, которая медленно, но уверенно подбиралась поблже. В этот момент для них было важно только одно — то, что они снова рядом. После страха, боли и почти потери это казалось важнее всего в этом мире. Именно поэтому они замерли, словно боялись, что следует совершить лишнее движение — и этот хрупкий момент исчезнет.             В бусе напряжение стало почти ощутимым физически. Намджун сжал кулаки, не отводя взгляда от мониторов, Чонгук нервно провел рукой по волосам, сдерживая себя, чтобы не выскочить наружу, а Джин тихо, но очень отчетливо выругался сквозь зубы. Все понимали — еще немного, и будет поздно.             В это же время, вдали от них, в холодном и слишком светлом зале заседаний Комитета, Юнги стоял спокойно и уверенно. Внешне он выглядел так, словно полностью сосредоточен на переговорах: внимательный взгляд, сдержанная мимика, четкие, взвешенные ответы. Он слушал, анализировал, реагировал и одновременно держал ситуацию под контролем настолько, насколько это было возможно.             Но в наушнике он все слышал. Каждое слово Хосока, каждую ноту напряжения, каждую секунду, истекающую слишком быстро.             Он не показал этого ни жестом, ни взглядом. Лишь на мгновение сделал паузу, словно обдумывая сказанное кем-то из членов Комитета, и этого хватило, чтобы собраться с мыслями и принять решение. Затем он медленно изменил положение, шагнул в сторону и приблизился к Тэхену так естественно, словно это было частью разговора.             Он не смотрел прямо на него. Лишь немного наклонил голову и тихо сказал:             — Выйди. Передай Намджуну, чтобы забрал их оттуда. И отправь их всех обратно в лабораторию. И Хосока тоже. И вернись.             Его голос оставался ровным, но в нем ощущалась твердость решения, которое не обсуждается. На секунду он замолчал, а затем добавил еще тише:             — Ты мне нужен здесь, Тэ.             Эти слова прозвучали спокойно, но их содержание было гораздо глубже. Это было не просто поручение — это было доверие. И в то же время просьба остаться рядом в момент, когда напряжение могло сломать кого угодно.             Тэхен не ответил. Он только коротко посмотрел на Юнги, и этого взгляда хватило, чтобы понять все. Ситуацию снаружи. Риски. И то, насколько тонким стал предел, по которому сейчас шли они все. Он едва заметно кивнул, а затем развернулся и спокойно направился к двери, сохраняя тот же контроль, который не выдавал никакой тревоги.             Вроде бы ничего не происходило.             Как будто это просто часть плана.             Хотя на самом деле именно в этот момент все могло пойти либо идеально… либо окончательно сломаться.                         ***             В лаборатории тоже было тревожно. Стояла напряженная, почти неестественная тишина. Лишь тихое жужжание техники и мигание мониторов напоминали, что мир за пределами этих стен не остановился. Чимин стоял у центральной панели, упершись ладонями в край стола, и не отрывал взгляда от экранов. Рядом, немного в стороне, Тае нервно ходил от одного монитора к другому, но уже не столько смотрел, сколько просто пытался хоть чем-то занять себя, чтобы не думать о Чонгуке.             Связь с Намджуном должна была быть. Рация лежала на столе. Но «только при самой крайней ситуации» — жестко инструктировал их Намджун перед отъездом. И это раздражало больше всего. Потому что, по сути, им было нечего сказать, а они нервничали.             Время тянулось медленно, липко, словно каждая минута растягивалась во что-то бесконечное. Они не знали, что происходит снаружи. Не знали, идет ли все еще по плану, или он уже сорвался. И это незнание било по нервам сильнее любой опасности.             — Мне это не нравится… — тихо сказал Чимин, не отводя взгляда от экрана.             Тае ничего не ответил. Только остановился рядом и тоже посмотрел на мониторы.             И в этот момент они это увидели. Вооруженные люди в саду и по периметру территории лаборатории начали двигаться. Медленно. Организованно. Без паники. Похоже было, что они уходят…             — Что это?.. — Чимин даже не сразу понял, что видит.             На одном экране двое, стоявшие у забора, уже отступали назад. На другом — еще одна группа исчезала за деревьями. Камеры фиксировали четко: осада… снималась. Сердце Чимина сжалось. Это не похоже было на победу. Это было похоже на… что-то похуже.             — Это может быть что угодно… — прошептал он, уже чувствуя, как тревога поднимается в груди. — Они могли их схватить… или…             Он не договорил. Не желал озвучивать второй вариант. Он вдруг подумал, что это просто перегруппировка перед ударом.             Руки сами потянулись к рации.             — Нам, прием, — голос Чимина был напряжен, но он пытался говорить четко и внятно. — Здесь изменения по периметру. Они отходят. Повторяю — отходят. Это… Прием!             Тишина… Только молчаливый треск эфира. Никакого ответа.             — Намджун? — уже резче.             Снова тишина, треск и свист в рации.             Чимин поднял взгляд на Тае, и в этом взгляде уже было то, что не нуждалось в словах — что-то пошло не так:             — Они заглушили нам связь… — прошептал Чимин.             И вдруг…             Из-за поворота, резко, на полном ходу, во двор лаборатории въехал черный бус.             — Что за… — Чимин инстинктивно отступил на шаг.             Авто остановилось прямо перед центральным входом. Двигатель еще работал, но внутри ничего не было видно — темные окна не давали никакого шанса разглядеть, кто там внутри.             — Тае! Черный ход, быстро, — выдохнул Чимин, не отрывая взгляда от буса.             Тае не переспрашивал. Рука мгновенно легла на панель, пальцы нашли нужную клавишу, и уже через секунду стена сдвинулась почти беззвучно и открылась дверь тайного выхода.             Чимин стоял напряженно, готовый к любому развитию событий. Взгляд не отрывался от машины, тело готовилось инстинктивно реагировать. Пальцы повисли над синей клавишей активации самоуничтожения… Активировать? Или нет? Да? Или нет?             Секунда.             Еще одна.             Дверь буса отворилась.             И первым, кого они увидели, был… Хосок. Усталый, но живой, целый и невредимый             — Щщщибаль… — Чимин даже не смог сразу ничего другого сказать и упал в кресло. Но Тае уже все увидел.             За Хосоком вышел Чонгук. Затем Намджун. И последним бус покинул Джин.             Каждое движение — знакомое.             Каждое лицо — свое, родное.             Они вернулись!             И только тогда Чимин почувствовал, как напряжение, сжимающее его изнутри все это время, резко отпустило, а Тае уже бежал по коридору открывать друзьям и любимому заблокированную дверь…