Кто сверху?

      День в Конохе выдался на редкость ясным — словно сам воздух проникся значимостью происходящего. На живописной поляне над монументом Хокаге собрались представители всех крупных кланов деревни. Они обменивались рукопожатиями, вежливыми улыбками — как и полагается стране, познавшей вкус мира. И хотя вся эта идиллия, скорее всего, закончится сразу после пресс-конференции, Наруто все равно не мог не улыбаться.       Он столько раз представлял себе этот день, столько думал о нем — и вот наконец они здесь. Это действительно происходит…       — Не верится, что все это по-настоящему, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, под стать своей ослепительной улыбке с прищуром. Но вышло как-то слишком хрипло и низко — эмоции все-таки выдали его. Он посмотрел на раскинувшуюся перед ним поляну и сглотнул, чувствуя, как перехватывает горло. — Такое ощущение, будто... даже не знаю… это…       Саске молча подошел ближе и положил ему руку на спину:       — Я тоже это чувствую. Хотя все будет непросто… — Он слегка сжал Наруто за плечо — жест получился и ободряющим, и в то же время выдал его собственное напряжение. — Но у нас получится. Если будем вместе. Сам не верю, что это говорю, но… я верю в нас. В Коноху, которая может стать лучше — под твоим руководством.       Наруто крепко обнял его в ответ, не находя слов.       Тем временем Цунаде подняла бокал шампанского — безалкогольного — и, улыбаясь, произнесла:       — Для всех нас начинается новая эпоха.       — Прошу минутку внимания! — звонко и неожиданно четко прозвучал голос Хинаты Хьюга. Ни следа от прежней застенчивости — только спокойная уверенность. Наруто смотрел на нее с тихой гордостью: вот она, настоящая Хината, такая, какой он всегда знал, что она может быть.       Она глубоко вдохнула и начала:       — Сегодняшняя встреча проводится с целью огласить крайне важные факты, касающиеся Проклятой Печати — метки, которая долгие десятилетия была как буквальным, так и символическим клеймом в структуре клана Хьюга.       Над поляной воцарилась мертвая тишина, а затем все взорвались — изумленный гул, шепотки, протесты. Но когда Акамару и несколько других псов из клана Инузука зарычали, и Киба с явной (но тщательно скрываемой) гордостью взглянул на свою подругу, толпа все-таки затихла.       Хината продолжила:       — Хотя отдельные члены клана и представители других семей уже поднимали этот вопрос, осуждали эту жестокую практику — почти все они сталкивались с неудачами… а иногда и с трагическими последствиями.       Ханаби подошла к сестре и положила ей руку на плечо. Они обменялись коротким кивком, и Хината повернулась к их отцу:       — Это происходило потому, что такие, как мы, — члены так называемой Главной Семьи (простите за архаичный термин) — настаивали на сохранении этой традиции. Это… стыдная правда, которую мы обязаны признать. Пока существует клан Хьюга.       Неджи опустил глаза. К нему тут же подошли Ли и Тентен, становясь рядом, будто защищая. Даже Гай-сенсей, обычно громогласный и полный пафоса, теперь был серьезен как никогда.       — Но теперь все меняется, — твердо сказала Хината. — Да, мы уже несколько лет никого не клеймим, по крайней мере, с тех пор, как я стала главой… — Она на миг запнулась, услышав, как некоторые из собравшихся (и Хьюга, и нет) громко зааплодировали.       — …Но это еще не конец! — продолжила она, обводя взглядом толпу. — Мы будем работать — днем и ночью — вместе с новым Научным центром медицинского ниндзюцу Конохи, чтобы попытаться снять уже наложенные печати. Вместе с Академией — чтобы наши потомки знали правду, какой бы темной она ни была. С Анбу — чтобы подобные практики остались только в истории.       Ирука, Сакура и Саске вышли вперед, склонив головы в знак согласия. Хината начала хлопать и жестом выделила каждого из них.       Теперь заговорил Саске:       — Мы будем добиваться большей прозрачности — и в бюрократии, и внутри кланов. Мы настаиваем на ответственности — и восстановительной, и карательной — за допущенные ошибки. Хотите, считайте это предупреждением. Или угрозой. Или наивной мечтой. Или просто… светлым началом, — сказал он, голос напряженный, но четкий.       Вокруг стояла абсолютная тишина.       Саске поднял свою протезированную руку и приложил к сердцу:       — Мы слишком долго позволяли людям страдать из-за собственного эго, страха, гордыни. В ущерб всем. Если есть проблемы — давайте решать их честно. Открыто. С уважением к праву, к человеческому достоинству. Особенно к правам детей. Больше не будет Хизаши Хьюга. Не будет Итачи Учих. Не будет Наруто Узумаки, которые в одиночку тащат на себе все, чего боится и не хочет признавать деревня. Мы называемся деревней. Общиной. Так давайте жить, как общество.       Он встретился взглядом с Наруто — в его глазах стояли слезы. Саске слабо, дрожащей улыбкой, ответил на них.       Толпа взорвалась.       Конечно, нашлось немало разъяренных клановых лидеров, которые тут же подошли, в частности к Наруто, выказывая крайнее недовольство тем, что он позволил такому заявлению прозвучать без предупреждения. Их бесило, что их застали врасплох, пугала сама идея глубокой проверки «внутренних» дел их семей.       Но несмотря ни на что — несмотря на всю эту бурю, Наруто чувствовал себя непобедимым.       Когда рядом столько знакомых лиц, полных надежды, и когда тепло Саске буквально на расстоянии вытянутой руки — страшно уже не было.       

***

      — Когда ты вообще успела написать все эти речи, а? — спросила Сакура тем же вечером, когда они вернулись домой. Ино сняла белый кардиган и повесила его в шкаф. — Я же знаю, когда в тебе говорит автор, даже если слова звучат из уст Хинаты или Саске… Ты вечно пишешь так, будто снимаешь что-то среднее между «Король говорит!» и школьной программой по правоведению. Прям вижу, как Саске сам придумал фразу «Мы называемся деревней. Общиной».       Ино рассмеялась и кивнула — ну да, Сакура права, как всегда.       — Что ж, все началось с того, что Хинате никак не удавалось нащупать нужный тон… А Саске… Ну, Саске просто страдал по всем фронтам, — пояснила она, подходя к Сакуре, чтобы помочь снять жемчужное ожерелье.       Сакура приподняла бровь и убрала волосы с шеи:       — Ну еще бы. Он что, хотел пригрозить несогласным шаринганом или риннеганом?       — Удивительно, но ни тем, ни другим! — сказала Ино, будто раздумывая. — В этот раз он сразу предложил кастрацию. Это было даже кровавее, чем просто угроза смерти, так что я решила, тут явно замешан…       — Орочимару. Ну конечно, — поморщилась Сакура, представив змеиного саннина, часами оттачивающего методики кастрации с максимальной эффективностью и болью. Но тут же собралась: — Хотя техника Орочимару, как ни крути, полезная. Не только в смысле членовредительства — я и сама пару раз рекомендовала ее как «наилучшее лечение» для торговцев людьми и насильников… С удовольствием прописала бы ее Данзо. Ну, за… психические отклонения, — добавила она, закатив потемневшие изумрудные глаза.       Ино передернуло — ее девушка становилась особенно сексуальной, когда говорила о пытках и ликвидации отбросов общества.       — Аминь, — согласилась Ино, направляясь к рабочему столу и поднимая сиреневый конверт с надписью «Хинате, за будущее!», украшенный сердечком. — Но, если использовать слова правильно, они бывают не менее сильным оружием, чем кунаи… Пора уже всем научиться сначала говорить.       Она создала теневого клона, передала ей письмо и кивнула, наблюдая, как собственная копия исчезает за горизонтом, в сторону клана Хьюга.       — Теперь, когда все закончилось, Хинате точно пора сделать переры-ЫЫВ! — вскрикнула Ино, когда Сакура вдруг подхватила ее на руки — легко, как будто она весила не больше пёрышка. Стройные бледные руки обвились вокруг талии и бедер.       Сакура смотрела на нее с лукавым блеском в глазах:       — Ну-ну. Мы же все знаем, что ты понимаешь под «пора сделать перерыв».       Ино подмигнула и закрутила прядь розовых волос у нее на плече:       — Надеюсь, Киба тоже.       

***

Наруто —Х— Саске

Для Хинаты Хьюга

      Больше всего в сексе Наруто любит прелюдию — играть, дразнить, растягивая процесс, томить, доводить до предела. Неудивительно, что он обожает тянуть до последнего, к ужасу и раздражению своего нетерпеливого Учихи.       Прикусив тыльную сторону ладони, Саске изо всех сил старается не застонать, пока Наруто медленно спускается вниз по его телу, оставляя горячие влажные следы, останавливаясь в уже хорошо изученных чувствительных точках, всасывая и впиваясь зубами в кожу. Особенно ему нравится ловить губами его соски, поддразнивая языком, пока плотные бугорки не становятся горячими, влажными и напряженными — и Саске уже не сдерживает тихих, почти болезненных вздохов.       К тому моменту, как Наруто добирается до окончательно затвердевшего члена, ладонь Саске выглядит так, словно ее протащили через мясорубку — настолько он сжимал ее в попытках заглушить голос. Несколько прядей светлых волос Наруто уже оказались выдранными в приступах отчаяния. Все напрасно, но Наруто это забавляет: Саске старается сдержать вскрики, будто Наруто не замечает, как изнывает его член, как подрагивают бедра, как с каждым движением их тела тянутся друг к другу, требуя большего. Еще и еще.       Иногда, в неожиданном приступе жестокости, Наруто склоняется и просто дышит — едва-едва, почти не касаясь — по всей длине члена Саске, где напряжение бьет током. Легкие, как перышко, прикосновения. И будь Саске чуть менее сосредоточен на том, чтобы не кончить раньше времени, он, возможно, оценил бы эту утонченность. Но сейчас это лишь заставляет его дышать все чаще, все глубже.       К счастью, Наруто по натуре угодник — особенно когда речь идет о его любимом цундере — и потому с удовольствием избавляет Саске от мучений, заглатывая до невозможного глубоко — и даже чуть больше. Радостно посасывает и кусает, особенно когда слышит, как Саске теряет голос, срываясь на самые уязвимые, почти беспомощные звуки.       Ему нравится, когда Саске вцепляется в его плечи — напряженными, нетерпеливыми пальцами — и пытается остановить, оттолкнуть, когда чувствует, что уже на грани разрядки. Будто Наруто всерьез выпустит его член изо рта. Хотя все же он только немного отстраняется назад, чтобы коснуться губами лишь самой головки — влажной, чувствительной — и, когда Саске кончает, дать себе возможность вобрать в себя всю его сперму. Потом с озорной улыбкой он поднимается обратно, целует Саске по-настоящему, с жадностью, с жаром, не оставляя и шанса не почувствовать собственный вкус.       Когда Наруто вновь опускается между его ног, обязательно скажет что-нибудь о том, как сегодня ощущается его семя — в сравнении с другими разами. И каждый раз Саске заливается краской, отворачивается, шепчет раздраженное «добе» и упрямо не смотрит ему в глаза. А Наруто это безумно нравится.       Ему нравится видеть Саске таким — уязвимым и милым. Но еще больше — когда поднимает его подбородок, заставляя смотреть в глаза или закрыть их, и Саске не отводит взгляд. Потому что слишком горд. И именно это в нем Наруто обожает.       Он не думает о сексе как о соревновании. Но ему важно, что даже в постели Саске остается собой. Тем же, каким он доводит его до безумия просто одним своим видом, голосом, упрямством, страстью и этой своей почти редкой, но такой дорогой улыбкой.       После войны вокруг Наруто внезапно оказалось слишком много девушек, готовых буквально с порога лечь под него, и он терпеть не мог, какими фальшивыми и приторными они становились в такие моменты. Совсем не такими, какими были до этого.       А Саске остается собой. И это бесценно.       Когда Наруто уверен, что Саске достаточно растянут пальцами — может, даже чересчур, потому что просто не может отвести глаз от того, как тот тяжело дышит и сжимается, выгибаясь навстречу и прося о большем, — Наруто поднимает его ноги, обвивая ими свою талию, и входит в него на всю длину, прижимая к себе крепко, целуя до головокружения, пока тот привыкает к его размеру.       Наруто любит начинать медленно, с чувством, но с напором, с каждым движением глубоко врезаясь в тело любимого, подгоняемый сдавленными стонами и прерывистым дыханием — таким родным, таким желанным голосом. Ему нравится, как Саске вцепляется ногтями в его спину, когда он тянет его за плечи вниз, как будто пытается оставить след — как Наруто сам норовит сделать, чтобы весь мир знал: этот человек всецело принадлежит ему.       Бледная кожа Саске исполосована шрамами, и немало из них — дело рук самого Наруто. Иногда он добавляет новые: отметины от укусов на шее, за ушами, там, где нельзя прикрыть воротником. Он собственник. Ему не нравится, когда кто-то еще думает, будто у них есть шанс.       А больше всего ему нравится, когда они достигают вершины вместе. Когда сдерживаться уже невозможно, он делает еще несколько мощных толчков, одновременно надрачивая Саске между ними — на грани боли, но все еще приятно, — и они теряются друг в друге, растворяясь в ощущениях. Как и все у них — без слов.       Потом они лежат рядом, лбами прижавшись друг к другу, успокаиваясь, приходя в себя. Наруто нравится погружать пальцы глубоко в Саске, медленно и нежно вычищая из него сперму, отчего тот прикусывает губы и густо краснеет. Саске всегда бурчит, что может справиться сам, но Наруто слишком любит то затуманенное выражение у него на лице, когда он касается его внутренних, чувствительных стенок. Иногда это возбуждает его настолько, что он готов к продолжению — хотя Саске почти всегда возмущается, что еще слишком рано. Однако он не особо сопротивляется, когда Наруто поднимается и прижимает к его губам головку члена, позволяя Саске отсосать, после чего кончает ему в рот, в горло, разбрызгивая капельки на его бледном, покрывающимся румянцем лице.       — Я люблю тебя, — шепчет он в итоге, когда они уже под чистыми простынями, в свежей одежде. Саске неизменно называет его дураком, но в последние минуты перед сном Наруто особенно нравится, когда Саске целует его в лоб и тихо шепчет:       — Я тоже.       

Х

      Привет, солнышко!       Честно говоря, я сама собой восхищаюсь — это было гениально! И ты сегодня просто блеснула на встрече, умница, горжусь тобой! А потому, подумала я, не помешает немного качественной эротики перед тем, как ты наконец позволишь Кибе заняться тобой как следует сегодня вечером (а может, и каждым вечером)? Ты это заслужила.       Если говорить о Кибе — а я, ты же знаешь, людей читаю как открытую книгу, — он, скорее всего, где-то рядом. Ты вообще замечала, как он молниеносно реагирует, когда дело касается твоих желаний? Нет? Ничего, скоро заметишь. Особенно после того, как он сегодня на тебя смотрел... едва ли не со стояком — ты же всех уделала на совещании.       Он ведь с детства рос среди сильных женщин (ты это и без меня знаешь), так что, мне кажется, где-то на подсознании он связывает женскую силу с домом, с любовью. А в тебе все это сливается идеально: мягкость, уверенность, красота, особенно в этом твоем клановом наряде… Как ему тут, скажи на милость, держаться?       Хотя, конечно, Киба — парень бережный, добрый, вообще находка в мире, где большинство мужиков мечтают о молчащих в тряпочку домохозяйках.       

Целую!      

Ино      

      

***

      Хината читала письмо, выглядывая из-за пальцев одним глазом, вся пунцовая — от пят до корней волос.       — Да это же полнейший бред! — возмущенно воскликнула она в пустой комнате. — Киба никогда бы… он же… да не может быть…       Она застонала, все еще немного ошеломленная после прочтения эротики от Ино. Казалось, мозг начал жить отдельно от нее самой — мысли лезли в голову без спроса, дерзкие и смущающие… Но все равно! Хината резко затрясла головой, будто пыталась выкинуть все эти образы из сознания.       Потому что, несмотря на все воспоминания, — как Киба десятилетиями поддерживал ее, подталкивал верить в себя, как ни разу не позволил ей чувствовать себя «не на месте» просто из-за того, что она — девочка; несмотря на его привычную, чуть грустную улыбку, когда она говорила, что влюблена в Наруто; несмотря на то, как упорно он повторял, что она ничуть не слабее ни его, ни Шино, — она была уверена: Киба не смотрит на нее так.       …А с чего бы ему?       В одном Ино, пожалуй, была права: Кибе действительно подошла бы сильная девушка — такая, что идет с ним на равных, смеется с ним, дерется рядом, знает его вдоль и поперек (да, включая все его «неприличные» стороны) и принимает его целиком. Потому что Киба хороший человек. Он видел, как люди косились на его маму-одиночку, как называли сестру «чересчур грубой» — и не молчал, отстаивал их, называл все своими именами: предвзятость, глупость.       Киба был сильным и настоящим. Предан тем, кого любил. Готов умереть за них. Делал то, что считал правильным — даже если это выглядело странно для остальных.       А по сравнению с ним…       Сегодня Хината вроде бы почувствовала в себе какой-то стержень, нашла точку опоры внутри. Но все равно… слабая. Кто-то, может, и называл это «нежной девочкой», но сама она не стремилась быть такой. Она хотела быть куноичи, достойной уважения.       Девушкой, которую мог бы уважать кто-то вроде Кибы?       — ХИНАТА! — раздался голос из-за двери. — Ты в порядке? У тебя вдруг сердце так забилось, и запах странный какой-то, и… о?       Киба влетел в комнату, проскользив на повороте от скорости. Оглядевшись с растерянным выражением, он нахмурился: вроде ничего тревожного, но его что-то определенно сюда привело.       Хината спрятала лицо за письмом от Ино и неловко попятилась по кровати.       — Все нормально! Можешь идти! — Она чуть опустила письмо, и Киба увидел, как блестят ее глаза из-под челки. — Правда, иди…       Он издал вопросительный звук где-то в глубине горла, но все-таки сделал шаг вперед.       — Ладно, не хочу лезть, я понимаю, как девчонки дорожат личным пространством, но тут прям… запах такой, насыщенный. И у меня какое-то странное чувство… не могу успокоиться.       Хината вдруг остро заметила, как его куртка натянулась на плечах, когда он провел рукой по волосам, растерянно взъерошивая их. У нее в животе что-то дернулось — а может, и пониже.       Кто-нибудь вообще замечал, насколько он стал… привлекательным? Не то чтобы раньше он был неприметным — дикий, лохматый, немного безбашенный. Но теперь эта дикость будто впиталась в тело, стала частью его сущности — опасной, сексуальной. А с той уверенностью, что у него появилась после повышения до джоунина… Взрывной коктейль. Девушки по нему с ума сходили. Мечтали ощутить на себе острые клыки, его длинные, гибкие, умелые пальцы…       Господи. Если она переживет этот вечер, у нее будет очень серьезный разговор с Ино.       — Киба, подожди… — выдохнула она, чувствуя, как нижнее белье предательски увлажняется, а по телу ползет жар.       Он вдруг наклонился и приложил ладонь к ее лбу.       — Ты точно в порядке?       Хината тихонько застонала от этого прикосновения и заметила, как в его глазах расширились зрачки — он понял. Она чуть отодвинулась, прикусив губу, а он замер, будто потрясенный. Или даже… расстроенный?       — А-а. Ох… Прости, я… пойду, — пробормотал он, неловко теребя край футболки. По тому, как он держался, было ясно — он тоже возбужден. Из-за нее.       Инстинктивно Хината схватила его за руку. Покраснела, но не упала в обморок — в ее глазах была ясность.       С Кибой ей никогда не хотелось терять сознание. Он не был для нее недосягаемым образом, на который можно было бы проецировать фантазии, выдумывать себе идеальный вариант и влюбляться в него, игнорируя реальность. Так она поступала с Наруто. Придумала себе, каким он должен быть, и до дрожи верила в этот образ. (Что не отменяло того, что Наруто в жизни — хороший человек. Просто не тот, которого она когда-то хотела. Он был слишком навязчивый, импульсивный, склонный к самоуничтожению… и уже безумно влюблен в Саске.)       А с Кибой ей не приходилось смущаться. Даже если она рисковала, он не осудит — он знал ее настоящую.       — Подожди, Киба, я… думаю, я хочу, чтобы ты остался, — тихо, с трудом, но твердо сказала она. — Я хочу… тебя. Ты мне нравишься.       — Я? А не Наруто? — спросил Киба вроде бы шутливо, но в голосе проскользнула неуверенность.       Хината рассмеялась и потянулась к нему, чтобы поцеловать. Легко, нежно. Но как только он собрался ответить на поцелуй, она вдруг опустила руки вниз и сжала выступ под его штанами.       Киба ахнул от неожиданности и возбуждения.       — Нет, — покачала головой Хината. — Я хочу, чтобы Наруто был с Саске! — хихикнула и снова рассмеялась, увидев, как Киба растерянно на нее смотрит.       Но растерянность быстро прошла, стоило ей заскользить руками под его футболку, прошептать на ухо, чего именно она хочет…       И всю ночь Киба уже ни о чем, кроме нее, не думал.       

***

      — Апчхи! Оу! — Наруто чихнул и весело потер нос. — Вот это да, простыл! Я же никогда не болею!       Саске тяжело выдохнул и вытащил из него член. Впрочем, на этот раз их хотя бы прервали после того, как они оба кончили, так что можно считать, что еще повезло. В прошлый раз Наруто минут десять убеждал его, что точно не заболел, прежде чем наконец в него вошел. Это была пытка.       Хотя и сейчас не особо легче — сложно вычищать из Наруто сперму, когда тот захлебывается в смехе, придумывая, кто бы это мог о нем вспоминать.       — Да неважно, — крикнул Саске из ванной, спуская использованные салфетки в унитаз и вытаскивая чистое одеяло. — Один чих — значит, особо-то о тебе и не думали… Не льсти себе.       — Эй! — возмутился Наруто.       Саске с трудом сдержал улыбку. Этот его обиженный взгляд был неприлично милым.       — К тому же, — продолжил он, закатывая глаза и возвращаясь в кровать, — ты же и сам устал, да?       Он даже не верил, что сейчас это скажет. Собирался пошутить — так пошутить, что сам себя возненавидит.       Ему точно пора меньше общаться с Ино.       — Устал? — переспросил Наруто, нахмурившись.       — Ну... — Саске попытался сохранить абсолютно серьезное выражение лица. — Ты же весь день бегал у меня в голове, вот и...       Улыбка медленно, но уверенно растеклась по его лицу. Ему уже было все равно, насколько это глупо звучит. Его чувства к Наруто не оставляли места для стыда.       Наруто немедленно начал швыряться в него всем, что попадалось под руку, смеясь и вопя:       — Да как вообще можно поверить, что ты умеешь флиртовать, придурок?!