Похоронные традиции

Это напоминало сцену из старых романтических фильмов, и Рук никогда не мечтала попасть в кино. Она ждала, что сейчас заиграет инструмент, появятся камеры, чтобы потом это стало частью киноленты. Они будут улыбаться, гулять под музыку, а после обязательно пойдет дождь. Но ничего не происходило. Они шли вперед. Эммрих в самом деле взял ее под руку и вел ровно в том темпе, который Рук задавала. Ей не хотелось спешить: несмотря на позднее время, она не чувствовала себя уставшей для прогулок по центру Минратоса. Впечатляющая архитектура окружала их, но не была тяжелой и угнетающей, а словно охраняла и создавала предчувствие большей близости, чем была реально. Никакой пошлости, никаких вызовов: Эммрих участливо поддерживал спутницу, нескучно рассказывая о мелочах, обращая внимание на маленькие детали вокруг: где-то была красивая цветущая клумба, где-то пробежала кошка через дорогу — очень забавно и деловито махнула хвостом. Десять минут хотелось растянуть дольше, и, словно резонируя с ее пожеланиями, они замедляли шаг и удлиняли маршрут, проходя через маленькие улочки. Прохладный ветерок задувал, но не морозил кожу. Тепло шло с другой стороны, ровно там, где ее вели вперед. Эммрих был согревающим не только словами, но и сам по себе, несмотря на худобу, ассоциативно связанную с прохладой и мерзлостью. Рук время от времени прижималась теснее, не желая отпускать. — Вам не холодно, Рук? Она насупилась и помотала головой. Мужчина облегченно кивнул и продолжил идти вперед, но все еще не задавая темп. Где-то здесь они договариваются общаться неформально — следуя четко плану, озвученному ранее. Рук рассказывает о любимых цветах, об эмбриуме, который видела лишь раз в жизни случайно, и сама не осознала, что это именно оно; о том, как пыталась растить в детстве семена, но переливала их и они гнили. Эммрих улыбался и смеялся. Он выглядел счастливым, и этим чувством нежно окутывал ее, словно плед. Уже у гостиницы Рук помрачнела. Она закрыла рот, будто ожидая неминуемого конца маленькой сказки. Не там, где все умерли, но такой, где никто не доволен своей судьбой. Что-то поучительное. Девушка разъединила их руки и тут же ветер задул пуще прежнего. Чудовищно похолодало. Она не могла прочесть по лицу Эммриха, что он предложит дальше; он был в ожидании. Им вдвоём идти внутрь, но должны разойтись по номерам. — Я еще покурю, — Рук пыталась говорить как можно нейтральнее, но горечь проскакивала, как бы она ни прятала. — Могу одолжить? Ох, конечно. Он же планировал. Рук протянула ему сигарету и прикурила. Этот короткий миг она могла бы сфотографировать, и эта фотокарточка точно победила бы во многих выставках: он склонился, прикрыв глаза, над огоньком, который оберегала она ладонью. Его неприлично длинные ресницы трепетали, подсвечиваемые этим легким пламенем. Черты лица стали выглядеть острее, возрастные морщины ее не отталкивали вовсе, скорее придавали нужного шарма, значимости. Она правда засмотрелась. Даже когда он выпрямился и выдохнул дым. Создатель. — Я курил раньше, — сказал он, крутя в тонких пальцах ее толстые сигареты. — Ошибка молодости. Повторить ее всегда приятно. Эти. Чертовы. Пальцы. Рук и до этого поняла, что Эммрих тщательно ухаживает за собой. Однако она не всматривалась. Во-первых, это неприлично — так пристально вглядываться; во-вторых, кольца при свете дня привлекали больше внимания. Но теперь пришел черед и самих кистей. Длинные, тонкие, с выступающими костяшками пальцы. Они не выглядели сухими, как это часто бывает при недостаточном уходе (так было и у Рук), равно как и не были визуально грубыми. Это утонченные кисти музыканта, каждое движение которого наполнены грацией и пластичностью. Она не видела у мужчин ничего подобного раньше. Это было женственно в хорошем смысле слова. Впрочем, это было полбеды. А вот когда Эммрих снова поднес сигарету к губам и затянулся, прикрыв глаза… О, Рук вовсе не постеснялась украсть себе в память этот образ. Лицо Волькарина под фонарем разгладилось и демонстрировало величайшее удовлетворение. Он перекинул вес с ноги на ногу, подогнув левую, которая стояла чуть впереди. Положил свободную от сигареты руку на пояс. Смотрел не на девушку, а она была только рада этим воспользоваться. Хотя, быть может, он это тоже специально, чтобы она могла глазеть без зазрений совести. — Это мой выбор, — проговорила Рук, вторя движениям Эммриха, — поганый для здоровья, но выбор. Я не знаю никого, кто бы не курил, работая в моей сфере. Он понимающе кивнул. Рук так не хотела прекращать этот момент. Но абсолютно не решалась что-то предложить. Гордыня мешала продемонстрировать образующуюся тугим узлом привязанность к обществу профессора. Это было интересно, подумала Рук, она бы могла влегкую с ним переспать, пофлиртовать, соблазнить, но она не может показать ему себя чувствующей. Что-то в ней противилось этому так сильно, будто от этого зависит ее жизнь. Что, если это просто что-то вроде курортной увлеченности? Что, если она позвонит потом, а он и не вспомнит? Под масками порядочных людей часто скрываются психопаты и патологические лжецы. Рук это знала по опыту работы. Даже если нет отторжения и интуитивного страха, ее новый приятель может оказаться последней сволочью на земле. Прожует и выплюнет — а она ничего не сможет сделать. И ей снова оставаться с разбитым сердцем. — Рук, — вырвал Эммрих ее из своих мыслей, будто он прочел их, — я буду рад, если ты почтишь меня своим присутствием этой ночью. Нет, она решительно не понимает, как он совмещает столько вежливости и вызывающую формулировку. Рук уже представила, как они просыпаются утром в одной постели. Она решительно не смогла предположить, как до этого должно было дойти. Она могла лишь подумать, как дразнит его кратким поцелуем… — Я не покажусь навязчивой? — с неуверенным смешком спросила она наконец. — Ни в коем случае, — Эммрих просиял, — это ведь мое предложение. Он жил в люксе под самой крышей. В одном из самых дорогих номеров, где окна смотрели в центр города, позволяя увидеть небо и улицу. Фрукты в тарелке, бар в номере, гостиная и спальня. Ванна! Не душевая кабинка. Рук была в восторге. Она не могла и представить, что ее восхитит какой-то номер в гостинице. Но, когда Эммрих пригласил ее жестом вперед, она почувствовала себя принцессой. И немножечко нищенкой. — Откуда такие деньги? — это был ее первый вопрос, когда она разулась в маленьком коридорчике и босиком прошла дальше в гостиную. Она почувствовала спиной его смешок: — Я хорошо зарабатываю, — без скромности признал профессор, надевая белые гостиничные тапочки. — Мои исследования хорошо финансируются. Кроме того, я сдаю квартиру в аренду. Иногда оказываю консультационную поддержку. Рук обернулась и спросила: — Какую? — он показала ему рукой шутливый знак «стоп», когда до нее дошло предположение: — Подожди, не говори, что это про похороны! Да, он ничего не сказал. Оставив в коридоре дипломат, Эммрих прошел в просторную ванную комнату, чтобы умыть руки. Он оставил дверь открытой, чтобы Рук могла слышать: — Мне будет весьма неудобно перед тобой, если я не смогу воссоздать комфортные условия, — вода затихла, Эммрих взял полотенце с крючка. — Чувствуй себя как дома. Рук было странно слышать это при таких обстоятельствах. В любом чужом месте сложно чувствовать себя комфортно, но всё-таки кое-что Рук себе позволила: скинуть с плеч жакет, кинуть его на ближайшее просторное кресло в гостиной, упасть задницей туда же (абсолютно не вальяжно) и взглянуть в окно. На контрасте с улицей ей показалось тут душно, шею надоел натирать объемный ворот блузки — в совокупности эти факторы позволили ей, забыв на секунду, что она все еще не сама по себе здесь, расстегнуть одну пуговицу сверху. Стало значительно легче, и Рук смогла выдохнуть. Теперь она осматривалась смелее. В центре гостиной, смыкающейся с пространством кухни, стоял кофейный столик с вазой цветов. Она не знала таких, но они были белые, на одной ветви несколько соцветий — безумно красивые и, может быть, именно они благоухали на весь номер нежно-сладким. В целом, номер был изысканным, элегантным, светлым. Картины вокруг, ковер по центру... Хотя вся эта прелесть лучше всего будет заметна в солнечный день утром. Эммрих идеально вписывался в подобные условия. Интересно, дом у него такой же благоустроенный и украшенный? — Сложно чувствовать себя дома в плену у мужчины, — она мягко улыбнулась ему. Он ответил мгновенно, так, словно почувствовал укол, остановившись посередине гостиной: — Чем я могу исправить эту ситуацию? «Вряд ли можно», — лениво ответила в мыслях Рук в ответ, но вслух: — Игристое? Разговоры о проклятых бывших? — она закинула ногу на ногу и вытянула босой носок. А руки положила на подлокотники кресла, очень приятные тканью на ощупь. — Пошлости или колкости? Что уничтожает барьер между людьми? Они оба задумались. Эммрих сел на диван, который стоял перпендикулярно креслу, в котором расположилась Рук. Только в отличие от нее, его поза была более скованной: колени прижаты, ладони сверху на бедрах. Как будто ему в собственном номере гостиницы неуютно. Кто из них испытывает более выраженное мучение здесь? Это стоило бы изменить. Впрочем, Эммрих будто до чего-то додумался. И это было смешно: он только что сел, посидел ровно две секунды, резко встал и поспешил в сторону бара. Порылся в этом маленьком холодильнике, достал бутылку игристого, внимательно рассмотрел этикетку, сам себе кивнул. И рядом, за дверцей, достал другой рукой два бокала, зажав их между пальцами. Выглядело это очень соблазнительно, и Рук облизала пересохшие губы. Кажется, она открыла в себе фетиш на тонкие пальцы. — Что ж, первое исправили, — шепнул Эммрих, открыв перед ней без звука бутылку и разлив по полбокала каждому. Настолько идеально поровну, что даже с линейкой отличий в объемах будет не найти. Рук благодарно приняла свою порцию прохладного горячительного и уже стала сокрушаться, что без достойного ужина она вновь быстро охмелеет. Впрочем, она уже не была трезва, так что о чем переживать? За руль ей не нужно, спешить тоже некуда. Эммрих вернулся в то же место, где и пытался сесть в прошлый раз. На этот раз более расслабленно: он хотя бы убрал одну ладонь с бедра, потому что в ней держал бокал. Эти тонкие пальцы нужно запретить на законодательном уровне. — Уже ничего, — кивнула удовлетворенно Рук и сделала первый глоток. Вино ее приятно удивило, и она простонала от неожиданной сладости, от которой ожидалось скорее нечто более горькое. Она ахнула: — Вкуснее не пробовала! — Антива,— ответил, смакуя само слово, Эммрих. Конечно, там были лучшие вина, но их цена так отдаленно от региона... Реакция Рук его позабавила, и он уточнил: — Стоит ли мне при случае в Неварре угостить тебя чем-то столь же прекрасным? — Например? — она совсем не поняла, к чему он. — Ресторан, — голос был самодовольным. — Еда должна доставлять удовольствие. Рук хорошо знала: если тебя зовут в ресторан — потом нужно чем-то платить. — Но мы же обсуждали, что я не хожу на свидания? «Верно», — Эммрих помрачнел, выдавив из себя это. Рук почему-то почувствовала себя отказавшейся от путевки в счастливую жизнь. Профессор решил снова ее удивить: крепче взяв бокал, он задрал голову и залпом влил в себя его содержимое. Рук, наблюдавшая за этим, осталась сидеть с открытым ртом и неозвученным вопросом. Неужели он, такой самоуверенный и прямой в желаниях, в чем-то сомневается. — Я подумал, что стану смелее, — усмехнулся он, объясняясь, — но скорее всего это бессмысленно, когда я веду с тобой разговор. Рук поджала губы и постфактум поняла, что челюсти тоже сжала в напряжении. Эммрих выглядел растерянным. Как легко шел разговор раньше, так он сейчас идет столь же трудно. Она пыталась найти ниточку, за которую потянуть, чтобы все сложилось правильно. А Рук по волнам старых образов боялась вернуться в свои двадцать пять. — Мне нравятся твои руки, — сказала тихо она главное признание ночи, насильно расслабляя тело. Голос ее звучал даже стеснительно. Но, честно признаваясь себе, Рук не стала бы говорить что-то другое. Пусть это может обернуться против нее, но только искренность и эмоции работали успешно в тактике разговоров с Эммрихом Волькарином. И он оттаял. Буквально на глазах. Он развернул ладонь внутренней стороной к себе и, не убирая с колена, стал ее рассматривать. Это могло быть комичным, если бы не было так завораживающе. — Мне такого еще не говорили, — все так же тихо удивился он, задумчивый. — Приятно, когда впервые. «Пожалуй», — пробормотал он, медленно кивнув. Он все еще смотрел на ладонь. Уже не крутя ее. Он тоже обдумывал. И Рук медленно думала. Сама не зная толком, что. — Ты умеешь удивлять словами, — продолжил он череду приятных слов, — ты удивительна. Я не могу предсказать, чего от тебя ждать. И не могу решить для себя, что тебе нужно. «Спасибо за сеанс психотерапии», — мысленно пробормотала Рук. Она знала, что чудаковатая и не самая простая дама в общении. Она может удивить. Но Эммрих — иной случай: ей приходится каждую мысль дистиллировать, чтобы она стала идеальной, подходящей и соответствующей его уровню. Задумываясь о том, как удержать внимание, она признавала, что это из личного интереса. У них по крайней мере было несколько дней в запасе, и она хотела взять от них все, чтобы горькие воспоминания грели ей душу одинокими вечерами. Чтобы можно было сказать себе: «Да, это было невероятно хорошо, я по этому скучаю». Она заслуживала хотя бы такой награды за старания. И не дай бог споткнуться о болезненный камушек самых худших отношений жизни. — Я не знаю, что ты готов дать, — тихо произнесла Рук в итоге, виновато глядя себе в ноги. Стоило налить еще шампанского, пока не началось. Эммрих зашевелился. Видимо, ему было так же странно говорить, как и ей. Ловко взяв бутылку, он долил им шампанского. Рук благодарно улыбнулась и приняла свой бокал, сразу пригубив. До чего же вкусное игристое! Он же пить не спешил, играясь с жидкостью и вертя бокал, и ей стало заметно, что поза стала более расслабленной. Он тоже закинул ногу на ногу, и Рук подглядела часть голени, до куда носок уже не дотягивался. Затем Эммрих облокотился в сторону девушки, и брючина снова закрыла кожу. — Я в том возрасте, — невпопад начал он, — когда мог бы дать женщине многое. Я достаточно почувствовал граблей… Но будет странно повторить, хотя я и переформулирую: чего ты могла бы желать? Из его уст это звучало многообещающе. У Рук не было предрассудков по поводу отношений, опыта и всего, что с этим связано. Она могла догадываться, сколько он встречал женщин и какими они могли быть. Но вряд ли в его круг интересов входил кто-то из не академической прослойки. Будет ли ему интересно через неделю разговаривать с ней? Будет ли она готова его слушать? Сейчас ей было хорошо — это легко объяснить. Что будет скрываться за ширмой красивых ухаживаний? — Все так просто, — вздохнула Рук, будто говорила очевидные вещи, — не потеряться бы в Неварре. Я не хочу знакомства на одну ночь. Я ими сыта по горло. Последние слова она озвучила с едва слышимым надрывом. Эммрих не смел прерывать, а она продолжила: — Я не хочу жить одним днём. Я жила так слишком долго: не думала о будущем, считала, что еще будет что-то круче, чем есть. Так не бывает, — ее голос обрел жесткость, а тон стал выше: — Каждый раз я упускаю шанс. Я боюсь ошибиться. Пообещать больше, чем смогу дать, ожидать от другого человека того же. Ты меня понимаешь? В лице Эммриха что-то изменилось. Он повел головой в сторону, глядя в окно позади Рук, а затем размеренно, подбирая каждое слово, ответил: — Я могу поменять билет, и мы улетим вместе, — это не было шуткой, и Рук слушала внимательно, — и я могу дать адрес своего дома. Ты сможешь приехать в любой момент. — Это не ответ, — она дала волю захватывающим ее сомнениям. Ее понесло дальше, волны прибили ее к берегу худшего периода жизни, и она почти споткнулась о травматичное воспоминание. — Я не хочу быть обманутой, если останусь на эту ночь. Она выдохнула и закрыла глаза, заставляя себя успокоиться и говорить ровнее. Язык заплетался: то ли это нервы, то ли шампанское. Страшно, что сейчас мог бы думать Эммрих. — Я могу сесть тебе на колени, начать целовать твою шею. Мы ляжем в постель или разложимся прямо здесь, на диване. Я могу отдать себя, а потом проснуться одна разбитой. Помнить эту ночь как самое красивое, что у меня было. Но это грязно и низко, особенно для такого, как ты, правда? — она открыла глаза и устремила взгляд на него. Да, не этого ожидал Эммрих. И его лицо четко сигнализировало об этом. Она невесело рассмеялась: — Сверху… Почему я задала этот вопрос?.. Я так хотела повторить знакомый паттерн, но это деструктивно. Я виновата, что вообще согласилась поддаться искушению. Извини меня. Она замолчала. Эммрих хотел что-то возразить, но Рук продолжила: — Ты безумно красив. Как сошел с обложки. Таких не бывает. А я чувствую интерес, потому что это-то и загадочно. Подумала, что ты смогу сыграть с тобой и выиграть, но ты так стойко это выносишь, что я, кажется, проигрываю тебе сама… — она почувствовала слабость после такой эмоциональной тирады. И, переведя дух, подытожила: — И за это я тоже должна просить прощения. Обычно я не изливаю душу малознакомым профессорам. Может быть, я заколотила крышку гроба нашего знакомства? Рук, останавливая себя, утопила рот в шампанском, чтобы не выдать что-то ужасное сверху. Она не была зла, но чувствовала себя задетой за живое. Он нажал словами на что-то очень чувствительное, и у нее не получилось удержаться и не выплеснуть эту боль. Ей это аукнется, прямо сейчас почувствует последствия наверняка. Она уже морально готова уйти. Осталось лишь получить ответ. Эммрих молчал и долго не двигался, рассматривая настороженно ее жесты. Рук допила шампанское и налила еще, борясь с подступающей икотой. Она хотела хотя бы напиться, чувствуя себя сейчас даже слишком трезвой для сказанных слов. Хотя руки уже теряли исходную точность, но вряд ли это было заметно малознакомому человеку. — Дорогая Рук, — наконец начал Эммрих, поднимаясь со своего места. Сначала было неясно, что он хочет сделать, но, когда оказался рядом, до нее снизошло озарение. Он встал перед подлокотником на колени и потянулся к ее лежащей руке, чтобы взять ее в свои ладони. Рук не реагировала на это. Она позволила ему это сделать, наблюдая и все еще держа бокал другой. В этом было нечто интимное. — Я хотел бы развеять сомнения одним движением, но это невозможно, правда? Она горько усмехнулось. Хотелось бы верить в чудеса. — Но, — продолжил мужчина, — я и не думал о знакомстве на одну ночь. Ты слишком дорого стоишь для такого размена, хотя это был бы твой выбор, который я бы требовал от каждого уважать… Ты уже чувствовала это разочарование, и я меньше всего хочу причинять тебе боль своими поступками. Он нежно гладил ее ладонь, доходя до запястья и спускаясь вниз. Его кожа была сухой, но не грубой. Достаточно нежной. Движения такие медленные и размеренные, что Рук таяла и успокаивалась даже слишком быстро. Она не хотела, честное слово, чувствовать себя так погано. И не хотела говорить чужому человеку о своих переживаниях. — Я наболтала лишнего, — Рук была уже спокойнее. — Это не имеет значения, — снисходительно покачал головой Эммрих и нежно ей улыбнулся. — Все имеет значение, если это тебя беспокоит. — Ты слишком хорошо говоришь. — Я так в самом деле думаю, — просто ответил он, не прекращая улыбаться и успокаивающе гладить ее. Рук готова была положить голову ему на плечо и обнять. Она готова поспорить, что это разгонит все ее плохие мысли и что она улыбнется. — Знаешь, — призналась она, все так же сожалея о своих высказанных эмоциях, — я хотела поцеловать тебя в баре. Когда ты начал заигрывать. А теперь я не знаю, что ты думаешь обо мне после того, как я вспылила. — Я бы тебе ответил на поцелуй, — прошептал он едва слышно, — и даже сейчас. Рук задохнулась от нежности его признания. Черт, и как он ее надломил? Она хотела залезть ему, как ребенок, на колени, уткнуться щекой на грудь и сидеть так в объятиях, слушая дыхание. Другая ее часть зацепилась за то, что он был готов тогда ее поцеловать. Эммрих говорил все эти слова так, будто они само собой разумелись. Рук так не думала. Она наверняка портила всю картинку, но ей было важно слышать эти слова. Каждое из них. — Я тороплю события? — пристыдилась она. — Ничуть, — убедил мужчина, переворачивая ее размякшую кисть, нагретую его касаниями. Он стал гладить и массировать перевернутую ладонь с удвоенным усердием. Этот умелый массаж расслабил Рук окончательно, и она прикрыла глаза, опуская другую руку с бокалом локтем на подлокотник. От бури в душе не осталось и следа. Она впервые в жизни почувствовала себя настолько важной и уникальной: великолепный мужчина сильно старше нее стоял на коленях и гладил руку, пока она потягивала шампанское. Разве не об этом мечтают женщины ее возраста? — Так, получается, мы и о бывших поговорили? — она усмехнулась сама себе. — Выходит, — Рук не видела, но слышала иронию в его тоне. Этот смех был таким же элегантным, как он сам. И таким же заботливым к ее проблемам. — Дальше по списку флирт. Эммрих вздохнул. Он на мгновение прекратил массировать ладонь, а затем возобновил движения, но на этот раз переступая незримую границу запястья. Спросив робкое «можно» и получив утвердительное «угу», расстегнул пуговицу на рукаве, закатал его вверх и продолжил гладить предплечье. На этот раз не только пальцами, а целиком ладонями. Разогревающие движения давали покой не только месту соприкосновения кожи, но и выше, за грудину и дальше по туловищу. Рук готова была застонать — настолько это снимало долгое утомление. — Мне нравится, — промурлыкал Эммрих (он в самом деле так умел?), — стоять перед тобой так. Моя дорогая, ты так огорчена, что я обязан оказать всяческую поддержку. — Поцелуй меня, — без эмоций попросила Рук, как только он высказался, глядя в пустоту перед собой. Слабая поддержка, но хорошая терапия неопределенности намерений. В номере повисла гробовая тишина. Время снова замерло, и Эммрих даже перестал двигаться. Даже не было слышно его дыхания. — Извини? — Поцелуй меня, — повторила Рук чуть громче и увереннее и добавила: — Если ты в самом деле что-то испытываешь по отношению ко мне. С ее стороны это было искренним желанием. Настаивать она не могла, но хотела понять, чувствует ли он тот же спектр эмоций по отношению к ней, что она сама. Идентифицировать интерес и систематизировать хаотичные желания ей было непросто, но Рук обладала некоторым талантом разбираться в сложных вещах. Он не из вежливости дал личную визитку; мгновенно ответил на звонок; приехал в бар и делал для нее все, чтобы ей было приятно быть в его обществе. Она не настолько поверхностно смотрит. Эммрих наговорил ей слишком много острых слов, и они каждый раз попадали в яблочко. Черт возьми, он стоит на коленях и массирует ее предплечье! Он уже поцеловал ее час назад! А она поделилась своим главным страхом почти сразу после знакомства. Может быть, это и честное проявление порядочности. В конце концов она не станет для него котом в мешке. Эммрих тем временем тянул тишину даже слишком долго. Рук уже начала сомневаться в том, правильно ли она его понимает и не слишком ли передавила с такой провокацией. Она чувствовала себя одновременно так отчаянно и так хорошо, что была готова получить однозначный ответ. Какой смысл красивых слов, если за ними не стоит ничего? Может быть, Эммрих это понял. Он медленно поднялся с колен, опираясь о подлокотник и задевая ладонь Рук. Он навис над ней по левую сторону, не решаясь и ища сомнение в ее глазах. Она перевела взгляд на него. Не совсем трезвый и не совсем пустой. — Я не понимаю, — эмоция испуга почти была слышна в его хриплом полушепоте, — я думал… — Я себе противоречу, — подтвердила она его опасения. — Но не обманываю. Он вздохнул так глубоко, что Рук почувствовала на коже дыхание. Она смотрела и смотрела, ждала, не смея пошевелиться, почти не моргала. Затем она увидела в его глазах решение. Профессор Волькарин поставил обе руки на подлокотники и подтянулся вперед, держа тело наклоненным и возвышаясь прямо над Рук. Из его идеально уложенных волос выпала прядка и была готова щекотать ее лоб, стоило ему еще чуть склониться. Она предвкушала и чувствовала дрожь по спине от того, как он смотрит на нее. Эммрих не улыбался, держа сосредоточенное лицо, будто искал хоть какую-то подсказку на ее коже. Взгляд бегал от губ к глазам, на щеку — везде, где была она. Почему тянул? Засомневался? Ей не позволили еще мучить себя экзистенциальными вопросами и закапываться в глубины разочарования. Эммрих согнул локти, склоняясь еще ниже, так, что дистанция между их носами составляла пару сантиметров. И смотрел прямо в глаза. — Останови меня в любой момент. Рук хотела что-то сказать, но забыла, когда он через секунду коснулся губами ее. Она закрыла глаза. Сначала это были неуверенные движения, чтобы убедиться в правильности действия, но, когда она ответила, пытаясь пошевелиться, Эммрих стал ее направлять. Его губы в самом деле были достаточно мягкими, сухими, но не потрескавшимися. Он целовал ее медленно, не двигаясь больше ни частичкой тела. Не приближаясь, но и не отдаляясь. Рук открыла на мгновение глаза, чтобы посмотреть на его лицо, увидела там отражение глубокого блаженства и удовольствия. Его ресницы трепетали, а плечи были напряжены. Ох, она выронила бокал из рук, и он звонко упал на деревянный пол. Досада. Но зато теперь ее руки могли лечь на его плечи и подтянуть к себе. Рук почувствовала азарт, когда Эммрих ответил ей и на это, позволив утянуть за собой. Он все еще возвышался сверху, почти лежал на ней, но его руки держались за подлокотник и не давали ему упасть. Рук пыталась дышать, но получалось слабо, зато она смогла коснуться плеч под рубашкой — и о Создатель! — она чувствовала острые ключицы под ладонями. Она сжала пальцы на плечах, различая ответное напряжение мышц. И может быть, она слышала, как его дыхание изменилось. Этого было много. Рук тянула руки дальше, чтобы обнять и подтянуть к себе еще ближе, но почувствовала, что, если она снова попробует пошевелить туловищем, то укатится с кресла на пол. Вот это будет дико возбуждающе, конечно! И, когда она в самом деле попыталась потянуться за полноценным объятием корпусом, то потеряла сцепление и превратила фантазию в реальность. Эммрих оторвался от ее губ и быстро подхватил по бокам, чтобы Рук смогла схватиться за кресло и усадить скользкий зад обратно, не столкнувшись копчиком с полом. Она неловко рассмеялась, различая ощущение горящих щек как последствие их телесного контакта. Теперь они были примерно на одной высоте, может, она даже чуть выше, потому что Эммрих присел на корточки. Она завороженно смотрела, как горели его глаза, и знала, что ее тоже; его щеки порозовели, а сбежавший из укладки локон так и лежал сбоку по лбу. Они молча дышали, приходя в себя, и неконтролируемо улыбались. — Вау, — только и произнесла Рук. Внутри ее груди плескалась радость. Эммрих исключительно тихо рассмеялся в ответ. Нет, он отнюдь не выглядел спокойным, испытывая то же знакомое чувство первого и очень успешного поцелуя, но Рук все купалась в его уютном тепле, словно кошка на солнце. Он положил пальцы на ее щеку и так медленно провел по скуле, что она почти уронила голову в ладонь от нежности этого жеста. Эммрих превратил одним поцелуем ее в разогретый пластилин. Кажется, из нее можно было слепить что угодно. — Ты неотразима в своей простоте, — произнёс он с придыханием, — я не мог и представить, что спрошу дорогу у женщины, которая меня покорит за два дня. Он опять это начал! Он снова стал говорить эти слова! Он заучивает эти хитрые выражения заранее? — Я… — осторожно ответила Рук, боясь разрушить момент. — Этого и хотела. Спасибо, Эммрих. Имя, произнесенное ею сейчас, звучало как что-то святое, что нельзя произносить всуе. Но оно так подходило моменту, что можно было повторять его раз за разом просто так. — Я должен благодарить тебя за возможность разделить с тобой этот день, — опротестовал этот-невыносимый-джентльмен со всей серьезностью, — ты даришь мне внимание, которое я не заслуживаю. Она бы с ним не согласилась, но нежные ухаживания после такого эмоционального поцелуя так высосали из нее остатки сил и бравады, что Рук глубоко зевнула, непроизвольно ложась на несчастное кресло и рискуя снова с него съехать. Эммрих заметил это тонкое изменение настроения и поспешил предложить: — Ты могла бы остаться спать здесь. Я заберу ключ от твоего номера и переночую там. — Нет, — Рук эта идея была совсем не по вкусу. — Искать его в сумочке… там еще вещи разбросаны… — Тогда каков твой вариант? — вкрадчиво уточнил Эммрих. — К себе? Это ей тоже не нравилось. Вставать, идти… Сделать вид, что этой ночи и не было? Что она не проникла в чужое жилье и не устроила погром в чужой душе? И своей заодно? Долго. Там было холодно, печально и темно. — Может быть, я на диване? Или прямо тут… — сладкое потягивание и новый зевок были подтверждением, что эта идея удовлетворительна для нее. — Ну, или на коврике. Оставлю тебя без одеяла и лягу… Эммрих задумался. Он медленно оглядел номер и остановил взгляд на диване. Он был достаточно длинным для Рук, но слишком коротким для него. — Я буду спать на диване, — он не стал бы терпеть возражений. — А теперь я помогу тебе добраться до спальни. Он подал ей руку, и она воспользовалась этой поддержкой без сомнений. Спальня была маленькой по площади и аскетичной по сравнению с гостиной. Тем не менее кровать была огромной, туда мог бы поместиться весь ее отдел и осталось бы место для Тааш. И все проснулись бы отдохнувшими. А еще была тумбочка, обернутая в нежную ткань, и торшер, который создан для уютного света по ночам. Здесь был ковролин, и босоногой Рук было очень приятно по нему топтаться. — Стоило заранее ознакомиться с параметрами спального места, — буркнула без раздражения Рук, — я бы выбрала диван. — Я не могу позволить даме спать на диване, — услышала она пояснение из-за спины. Она прошла за порог и сходу упала спиной на матрас прямо в одежде. Он был очень мягким и отлично поддерживал поясницу. Так бы и уснула. Эммрих любезно не проходил вперед, пока Рук не махнула ему и не постучала ладонью по матрасу рядом. Он осторожно присел на краешек точно там, где стучала ее рука. И сложил руки в замок между ног, через плечо глядя на жертву сонливости. — Может, ну этот диван? — взгляд устремился в сторону сидящего мужчины, и было непросто его видеть с этой позиции лежа. — Здесь места столько, что мы даже ни разу не столкнемся ночью друг с другом. Я клянусь! Эммрих задумался. А она хотела, чтобы ее что-то грело ночью. В конце концов она же не предлагает… а, да, она предлагает с ней спать. Неувязочка. Не самое деликатное предложение, зато все в выигрыше и смогут спать с комфортом. — Только если ты просишь. — Вообще-то, я прошу. Вдруг я проснусь, все забуду и испугаюсь, что потерялась в гостинице и взломала чужой люкс. — То есть спящий рядом пожилой мужчина тебя не смутит и убедит в адекватности ситуации? Рук еле сдержала смех: — Не такой уж пожилой… И это меняет принципиально всё. После этого и еще парочки уговоров Рук все-таки расположилась на этой проклятой огромной кровати размером с крейсер. Засыпать в блузке и брюках оказалось не так уж и неудобно. Она уснула так быстро, что не знала, будет она спать одна или все же нет. Она вовсе не слышала, как Эммрих выключил свет и закрыл за собой дверь.