Похоронные традиции

Они гуляли весь день и половину ночи, после — собирали вещи, отдыхали на этот раз порознь. Рук лучше узнала предпочтения Эммриха, а он слушал рейтинг самых дурацких заданий с ее работы. Он был вегетарианцем, любил читать, а по выходным ухаживать за комнатными растениями. Этот день был лучше предыдущего, потому что не был хотя бы ничем омрачен. И Эммрих так хорошо чувствовал ее настроение и так играючи его направлял в благое русло, что ей оставалось только удивляться. А еще он в самом деле был великолепным рассказчиком. В Неварре моросило. Самолет отпустил их в свободное плавание в большом городе, который не умел ничего другого, кроме угнетать и вызывать депрессивную тоску. Они распрощались, и ровно в тот момент Рук почувствовала, как эта атмосфера обнимает ее, душа за горло. Она не могла сказать, почему до сих пор остается здесь, несмотря на знание очевидно более приятных мест для жизни. Может быть, ее держало желание почувствовать хотя бы на миг свои корни. Ей некуда было идти, кроме как к себе в съемную квартиру, и некому было сообщить, что она прилетела домой; последний день командировки перед тем, как она вновь вернется в отдел и будет коммуницировать с кем-то, кого могла бы считать приятными знакомыми. Такси везло ее через окраины, и Рук смотрела в окно, погружаясь в уныние неопределенности дня. Беллара прилетит через пару недель, и стоило разгрести вторую комнату, чтобы ей было где остановиться. Серые дома, не менее серое небо, старый асфальт. Добро пожаловать домой, Рук. Держись крепче — будет больно. Огорчение конца короткого периода ярких красок и эмоций быстро затмило любые послевкусия. Эммрих, как она поняла, обожал родину, уже зарываясь с головой в дела, которые предстояло решать; Рук о себе такого сказать не могла. До тошноты, до рвоты. Дома ничего не могло измениться: все та же темная тесная квартирка, куда редко заглядывало солнце. Пустая пепельница на балконе, бардак на столах, разбросанные документы и прибитые магнитами бумажки на холодильнике — на этом начиналась и заканчивалась ее жизнь. Пара побитых жизнью мягких игрушек, гитара, на которой она так и не научилась играть, потертый учебник по судебной медицине — все это было из старой жизни. Тааш, когда однажды заехала за ней сюда, сказала, что у Рук можно повеситься от безнадеги, и это было отчасти правдой. Истина заключалась в том, что она не видела смысла что-то с этим делать: в любой момент могут выгнать на улицу, может до боли в ногах захотеться переехать, может, в конце-то концов, прямо на нее упасть метеорит. Она постирала вещи, приготовила ужин, посмотрела новости — очередной элемент профдеформации — и легла спать, уже зная, какую кучу дерьма придется разгребать на работе утром. Было бы славно хоть раз ошибиться в бытовых пророчествах. На работе было ожидаемо нескучно: стоило ей приехать, как позвонил начальник отдела, которого звали Солас. Рук видела его раз пять за все время работы, но звонки получала с завидной регулярностью. Пока ее не было, кого-то опять достали со дна озера в ближайшем пригороде, и этот кто-то превратился в разбухшую, гниющую, ужасно вонючую массу. И ровно вчера следствие потребовало экспертизы. “Невероятный подарок к началу недели”, — с мрачным настроением отреагировала Рук. Она была не из брезгливых, но этот вонючий мешок гнили заставлял даже с зажатым носом слезиться глаза, пока она пыталась набрать достаточного материала на генетическое исследование. — Круто, — отреагировала с выражением лица “ты жесткая” Тааш, когда Рук рассказала об этом утреннем событии на совместном обеде в столовой. Они в целом часто встречались здесь и не стеснялись испортить аппетит друг другу самыми экстравагантными нюансами профессиональной деятельности. — Я бы сказала, что это мерзко, — засомневалась в адекватности оценки Хардинг. Они работали в соседнем здании, которое примыкало к отделу Рук. Там был основной корпус правоохранительных сил: спецподразделения, детективы, секретари, архивы и камеры для временного содержания. Тааш была оперативником, потому что куда еще могло занести сильную кунари со спортивным прошлым? А Хардинг трудилась секретарем и постоянно зависала с письмами и запросами. Они познакомились в разное время, но при схожих обстоятельствах: каждому из них что-то было нужно друг от друга на определенном этапе работы. Тааш не раз помогала тащить трупы в морг больницы, куда приезжала Рук с экспертной группой; Хардинг с завидной регулярностью просила дать отчет по запросу каких-нибудь служб. — Давай о приятном, — мило перевела тему Нитка, — как тебе командировка? Ох. Да. Точно. Рук должна была что-то рассказать, этого от нее ждут. Кажется, вся столовая за ней следила. Синдром главного героя. — Было интересно, — она всячески хотела избежать вопросов и глотнула кофе из бумажного стаканчика. — И все? — подняла бровь Тааш, сложив руки на груди. Даже через форму были заметны ее бицепсы. С такой не стоит ругаться. Рук тщательно обдумала следующие слова, прежде чем их озвучить: — Я кое с кем познакомилась. Думаю, это знакомство не бесполезно для работы. Вдруг мне понадобится консультация по костяным останкам или типа того… Лицо Хардинг показывало даже слишком сильное любопытство. — И этот человек живет в нашем городе. — Он работает в морге? — в лоб спросила Тааш. — Вообще-то, — возразила Рук, отчего-то ощущая смущение, — он ученый. Хардинг была удивлена. Хорошо, что тут не было Нэв, иначе бы весь обеденный перерыв превратился в симуляцию допроса с пристрастием. Но до нее скоро тоже дойдет эта информация. И не дай Создатель Рук назовет имя… — Было бы странно увидеть там кого-то другого, это же конференция, верно? — заискивающе заметила Хардинг. Тааш фыкнула в ответ. — Он занимается костями? — Вроде того. — Вы трахались? — скромности кунари было не занимать. Тааш была непроницаема. Рук прыснула и насупилась, яростно открещиваясь: — Нет, нет, конечно, нет! В упор глядя на нее, Тааш без эмоций продолжила удивлять: — Зря. Вот Луканис с Нэв уже потрахались. Хардинг осуждающе цокнула и с недовольным видом посмотрела на подругу. Та возмутилась: — Что? — она посмотрела сначала на Нитку, а потом на саму Рук. — Она должна знать. Это справедливо. “Нет, — подумала Рук, — пожалуй, я не хотела этого знать”. Нитка прочла эту эмоцию, но не понимала, чем может облегчить ситуацию. — Тогда я надеюсь, — ответила наконец проинформированная без собственного желания Рук, — что Нэв хотя бы не разочарована. Сколько он там за ней бегал? Год? — Они не встречаются. — Да плевать, — отрезала жестко Рук и встала из-за стола, услышав таймер на телефоне. — Мне надо разгребать поручения Соласа. Увидимся позже. Когда она уходила из столовой, то обернулась. Хардинг яростно, насколько позволял ее низкий рост гнома, отчитывала Тааш. Та, впрочем, кажется так и не поняла, за что ее ругают. Рук улыбнулась: они были даже слишком хорошими для такой, как она. Их отдел занимал второй и третий этажи отдельного корпуса, соединенного с другим зданием коридором. На втором этаже располагались лаборатории и аналитический центр, а на третьем — кабинеты для совещаний, архив и офисы. Рук носила гордое звание “заместителя директора отдела”, и это означало, что она разгребала почти все бумаги, которые присылали Соласу. Она совмещала это с должностью эксперта-криминалиста, и иногда ей поступали вызовы, но исключительно редко, когда либо все сотрудники были уже заняты, либо в самых тупиковых ситуациях разряда "тут остался только призрак, возьмите его ДНК". Ей хватало лаборантов и экспертов попроще, чтобы справляться с большей частью грязной работы. За исключением бумажек и ложноположительного результата анализа, на который ей нужно было убедительно расписать рапорт, почему у подозреваемого нужно снова взять кровь, трудностей не возникало сегодня. Рук уже собиралась домой, складывая вещи, когда поступил звонок с неизвестного номера, но будто уже знакомого. Нахмурившись, она ответила, как подобает серьезной женщине: — Да? — Рук, какое счастье, что ты ответила! Эммрих. Она так растерялась, что даже села в кресло, которое когда-то в древние времена поставил тут еще Солас. Он почему-то любил сидеть именно там, когда работал на ее должности. — Я всегда отвечаю на звонки… — пробубнила она и зажала переносицу двумя пальцами. — Эммрих, что-то случилось? Было бы странно, если бы он так взволнованно и возбужденно ее приветствовал просто так, чтобы узнать, как у нее дела. Есть более адекватные способы пригласить на свидание в конце концов. — На самом деле да, — она слышала вздох на том конце, — мне нужна консультация. Это в поле твоей профессиональной деятельности. — Кто-то умер? — без тени иронии уточнила Рук. Чаще всего так и начинались ее рабочие дела. Эммрих замялся. Он секунду молчал. — Нет, вообще-то, нет. Конечно… — он снова помолчал. — Я не уверен, что могу это обсуждать по телефону. Я мог бы приехать в любое место, но хочу сохранить разговор конфиденциальным. Рук приподняла брови и непроизвольно дернула головой. Что могло случиться у такого человека, как Эммрих, что требовало тишины и секретности? — Безусловно, — успокаивающе ответила она, — я подъеду. Могу к дому — жду адрес в сообщении. До встречи. Она сбросила по профессиональной привычке. Она не любила тянуть разговоры, хотя, наверно, в данном случае это могло показаться грубым. Эммрих прислал координаты, и это было в частном секторе, в получасе езды на машине. Недолго думая, Рук ответила, что будет в течение часа. Получив подтверждение, что он готов ее принять, она забрала рюкзак и покинула рабочее место. Однажды Рук бывала в этой части пригорода. Она припарковала машину неподалеку и прошлась пешком, стараясь не испачкать полуботинки в размытой дождем дороге. Район считался достойным: тут жила и номенклатура, и бизнесмены, и прочий обеспеченный люд. Это подтверждали дорогие дома с высокими заборами. Кусок этой земли был сравнительно изолирован от жилых построек и сохранил кусочек смешанного леса, что в совокупности создавало ложное впечатление проживания в лесу. Хотя поблизости была железная дорога, кажется, даже слышно, как проезжает поезд. У Эммриха, в отличие от большинства участков, забора не было, но и дом выглядел старше среднестатистического. Двухэтажный, кирпичный и строгий, но небольшой. Хозяин пригласил ее внутрь еще до того, как она фактически позвонила в дверь. Неужели дежурил у двери? — Я так благодарен, что ты нашла возможность заехать, — затараторил он, теребя кольца на пальцах. — Я тут уже была, — поделилась Рук забавным фактом, — мы снимали отпечатки у эльфа, которого потом посадили за мошенничество. О да, впечатлять интеллигентного ученого было одно удовольствие. Рук сняла обувь, надела предложенные тапочки и прошла вглубь дома. Тут было именно так, как она представляла жилье профессора средних лет: множество декора, интерьер в цветах темного дерева, даже гипсовый череп, смотрящий прямо на входную дверь. Но внутри был еще кто-то — она слышала шевеление в левой части дома. Ее это удивило. — Мы не одни? — уточнила Рук, глядя в глаза Эммриха и выражая сомнение в возможности сохранить тайну между тремя людьми. Или это была уловка, и дела никакого не было? Из-за угла в прихожую выглянул в пол-лица какой-то кудрявый юноша. Он был чуть ли не ниже самой Рук. Он молчал, а она — вопросительно смотрела. — Ох, Рук, познакомься, — представил его Эммрих, и молодой человек, немного стеснительно вышел поприветствовать, — это Манфред. Я рассказывал немного о нем. Вот он какой, верный ученик профессора. Мальчишке было на вид едва ли восемнадцать: круглолицый, но худощавый; одетый в скромные джинсы и толстовку. Крупные кудри обрамляли его лицо, а большие глаза рассматривали с интересом. Он протянул ладонь для пожатия, но Рук с сомнением спросила: — Привет? Он убрал ладонь, посчитав лишней, и улыбнулся. Он явно хотел что-то сказать, но почему-то даже не здоровался. Эммрих прервал неловкость и обратился к юноше: — Манфред, пожалуйста, приготовь чайник нашему эксперту. Тот исчез за углом в мгновение. Эммрих предложил жестом войти Рук в холл и отвел ее в гостиную комнату. Тут стояло разнообразие комнатных растений, а панорамные окна открывали вид на сад. Она остановилась в центре комнаты, когда гостеприимный хозяин шепотом завел разговор, боясь, что Манфред услышит: — Он почти не говорит, — предупредил он с явной заботой в голосе. — Манфред не немой, его когнитивные способности выше всяких похвал, но он почти не высказывается. — С детства? — уточнила Рук. Вообще, это диагноз, смекнула она. — У него оно было тяжелое, — пояснил Эммрих с печалью. Что ж. Она не спешила садиться. Ходила по комнате, рассматривая сначала книжный шкаф со стеклянными дверцами, забитый целиком чтивом разного рода, потом оценила большую длинную тумбу, на которой располагались рамки с фотографиями. Была даже скульптура какой-то танцующей женщины, напоминая что-то из культуры Арлатана. Но больше всего ее привлекал вид на сад. Эммрих, видимо, мог позволить хорошего садовника. Стало понятно, почему забор не был необходимостью: его роль играла стена из зелени. — Я нечасто привожу гостей, — признался хозяин, когда увидел, как Рук рассматривает фотографию с еще маленьким Манфредом. Они стояли у каких-то раскопок, их довольные лица освещало солнце. Манфред показывал большим пальцем вверх, а Эммрих (все в тех же браслетах из золота) махал фотографу рукой. Он выглядел незначительно моложе, и тогда он не носил усов. Рук отметила, что годы его в целом слабо трогают, во всяком случае визуально. — Я сначала подумала, — призналась она, поворачиваясь обратно к Эммриху, — что это был просто предлог — позвать меня. Эммрих выглядел так же, как в день знакомства. Отличие было лишь в том, что на этот раз рубашка была серо-белой. А еще он явно был не в своей тарелке. — Я нашел бы повод приятнее, — признался Эммрих и нахмурился. — Это в самом деле важно… Манфред как раз приносил фарфоровый сервиз. Он посматривал то на наставника, то на гостью. В его взгляде сквозил интерес. И он очень плохо его скрывал. Он ходил туда-сюда от кухни к ним еще два раза. И все два раза это выглядело мило и забавно. Даже сахар и печенье принес. Рук с трудом сохраняла визуальную нейтральность. — Спасибо большое, дорогой, — Эммрих выглядел очень довольным. А Манфред принес тем временем откуда-то стул и устроился на нем перед столиком. Они вдвоем последовали его примеру и заняли разные края дивана напротив стула. Рук расслабилась и положила локоть. Чай порывался разлить мальчуган, но Эммрих оказался проворнее, предложив не беспокоиться и позаботиться об этом самостоятельно Они сидели в тишине, пока профессор орудовал чайником. Первой нарушила молчание девушка: — Ну, что там у вас за ситуация? — По праву сказать, я не знаю, к кому обратиться и что нам делать, — сообщил Эммрих удрученно. Он мешал сахар в чае, держа чашку на весу. — Манфред принес мне тревожные вести. Рук внимательно слушала, не моргая. Ее лицо приобрело деловитый и строгий вид. Она включалась в свою роль эксперта. — Мне стоит немного внести контекста, — махнул рукой Эммрих, продолжая речь, — дело в том, что мы работаем в Неваррском университете, и у многих из нас есть полномочия работать с материалом. Так исторически сложилось, что в городе сильная научная школа антропологии, и мы проводим раскопки в разных частях Тедаса, но преимущественно в родных краях. Как я думал до этого дня, мы все чтим историю и традиции, бережно относясь к материалу и после работы возвращая его музеям или в иные места. Это банальное уважение к своей истории, — убежденно отчеканил он, и Манфред согласно кивнул. — Но мы начали замечать, что материал пропадает. Кто-то нарушил негласную договоренность и начал приватизировать наследие цивилизаций. Рук стучала пальцами по подлокотнику, запоминая наиболее важные детали: экспонаты, потеря, университет, профессиональные интересы. Остальное пока мало имело значения. — Хорошо, — кивнула она и задала вопрос: — Что это за материалы? Как они выглядят? Кости? — Не только, — ответил Эммрих мгновенно, — Манфред сообщил утром, что из Некрополиса забрали два глиняных слепка. Их использовали для создания отпечатка лица умерших обеспеченных жителей. Один из этапов мумификации в Средние века. — Их могут вернуть? Есть ли камеры? — Могут вернуть, — согласился Эммрих, — но, как правило, тот, кто так забирает, возвращает вещи испорченными. Это некий... почерк личности. Они теряют свой вид и оказываются остатками былого величия. Строго говоря, в Некрополисе и на других местах полевых исследований запрещены камеры. Это связано в том числе с особенностями культурного наследия разных рас: некоторые сочтут нас последними людьми, если мы запечатлим хоть как-то подобные моменты. Кунари в частности. Гномы тоже недолюбливают подобное. Может случиться скандал. Манфред вздохнул. Ему-то, молодому, эти традиции, наверно, поперек горла, лениво подумала Рук. — И вы думаете, тут есть состав преступления? Есть основания так думать? — Рук выглядела очень серьезной. Хотя поза была даже слишком вольной. Она позволила себе даже ноги расставить пошире. Эммрих, в отличие от нее, предпочитал более скрытую позу. Они в этом случае выступили противоположностями: одна — уверенная и контролирующая, другой — напряженный и выдомый. — В этом и проблема, — признался он, — скорее всего нет. Ученым не запрещено заимствовать материалы на неограниченный срок. Строго говоря, это мое личное беспокойство на данный момент. Вдруг их перепродают? Рук глубоко нахмурилась, и стала видна морщинка между бровями. Уголки ее губ опустились, пока она думала над решением подобной ситуации. Пропажа исторических артефактов неплохо ложилась на парочку статей их законодательства, но, действительно, подтянуть материал так, чтобы следствие всерьез начали, будет возможно. Впрочем… — Попробуйте подать официальный запрос руководству по каждому из образцов, — посоветовала задумчиво Рук, глядя в дальнюю стену мимо Эммриха. Она все еще серьезно думала. — Опишите подробно, что именно не удается найти среди зарегистрированных артефактов. Наверняка есть возможность запросить все официально для своих интервенций. Когда получите ответ, покажите его мне — нельзя исключать, что они не потеряны, а находятся в использовании кем-то, с кем можно связаться для обсуждения ситуации в личном порядке. Если результата не будет, я свяжу с человеком, который проконсультирует предметно. Манфред трижды похлопал в ладони, демонстрируя уважение. Рук было жутко приятно. Но Эммрих жестом попросил парнишку перестать и уточнил: — Их возможно вернуть, если они потеряны? — он смотрел в упор с легкой надеждой. — Пока не знаю, — честно пожала плечами девушка, — поиски пропавших вещей — неблагодарная и сложная работа. Я тут бессильна, этим занимаются другие сотрудники. Но я знаю великолепного детектива, мы свяжемся, если все будет впустую. Если верить взглядам этих двоих, она была гением. Они смотрели так, будто Рук для них стала последней надеждой, хотя она ничего такого не посоветовала. Тем не менее что Манфред, что профессор получили от нее какое-никакое да решение. Уже что-то. Ей нравилось быть полезной и кичиться познаниями, но тут она разве что может отпечатки снять да и все. Не ее это профиль. Вот будет тело... — Рук, вы так и не попробовали чай, — с едва различимым огорчением указал хозяин, — Манфред достиг профессионализма, оттачивая много лет этот навык. — Прямо как профессионал? — она улыбнулась юноше, и он самодовольно кивнул в ответ. — Да, — с нескрываемой отцовской гордостью ответил Эммрих, — он читал книги и посещал мастер-классы. Когда он был младше, его увлекал процесс. Рук не могла не заметить, насколько у них неформальные отношения. Обычно профессор для подчиненного — фигура далекая, авторитетная и очень грозная. Манфред не демонстрировал серьезного соблюдения субординации и вел себя расслабленно, словно он в самом деле сын Эммриха. Но между ними визуально не было ничего общего. Но и профессор Волькарин говорил об ученике с куда большей гордостью, чем ожидаешь от коллеги. Рук потом спросит наедине, какая история стоит за их взаимоотношениями, но пока она просто наслаждалась знакомым чувством тепла. И дело было не в чае, который, кстати, действительно был вкусный даже без сахара. Они еще говорили. В основном. Манфред молчал, а Эммрих понимал его без слов. Рук смотрела в сад, пила чай и мысленно отдыхала от серого города. Здесь хотя бы было разнообразие оттенков с учетом серого темнеющего неба. В доме Волькарина присутствовал комфорт. Каждая деталь наполнена удобством и чувством вкуса. Добавь сюда удивительное ощущение семьи — и Рук готова была забыться. — Рук, — из ее мыслей вырвал голос Эммриха, — я собираюсь готовить ужин. Останешься еще на пару часов? — А, — не сразу отреагировала она и растерялась, — я… может быть… наверно… Последнее слово звучало как согласие, и это поняли все. Эммрих поинтересовался и у Манфреда, но тот оставил их без какой-либо однозначной реакции. Сначала. — П-п-пора, — в итоге прохрипел он с надрывом, будто это слово стоило огромных усилий. Мальчишка хмурился, а Эммрих засиял. Он встал с дивана и подлетел к мальчишке, не пытаясь сдержать радости, которая, кажется, ослепила и оглушила все вокруг. Судя по всему, попытки говорить были очень редки, если не единичны. — Рук, ты слышала? — он не верил своим ушам, а Манфред очень смущался: его щеки порозовели. — Ты такой молодец, мальчик мой! Тебе пора? Занятия? Хочешь отдохнуть? Больше он не говорил, но кивал на каждый вопрос Эммриха, видимо, сам не верил, что сможет что-то в самом деле сказать. Рук улыбнулась ему ободряюще. Они помогли ему вдвоем собраться, потому что юноша был очень тороплив. Эммрих дал с собой печенье, которого, как оказалось, у него на кухне с запасом. А затем они проводили Манфреда, помахав с порога дома. Он махал в ответ, и даже издалека его улыбка казалась очень широкой. — Как семейная пара, — шутливо заявила девушка, когда дверь закрылась. — Пожалуй, — просто согласился Эммрих без тени недовольства. Рук покачала головой и ушла на кухню. Это помещение было в форме многоугольника, где каждая грань включала в себя окно. Из-за этого, должно быть, днём очень светло и приятно. На подоконниках стояли цветы. Эммрих, по всей видимости, совсем не лукавил про любовь к растениям. Они окружали и создавали ощущение безопасности. И очевидно, что уход за ними требовал большого внимания. — А какая история Манфреда? — спросила девушка, обернувшись, когда Эммрих последовал за ней на кухню. Он не ответил, хмурясь и качая головой. Он доставал разделочную доску и нож. Но Рук не отступала: — Что-то очень мрачное, — продолжила Рук, — но я не стану распространяться, если ты об этом. Эммрих вздохнул и опустил плечи. Подготовив посуду, он дошел до серого холодильника, стоявшего у окна в одном из дальних углов кухни. Он достал охлажденное мясо в пластиковой подложке, морковь и лук. Девушка была в замешательстве: — Ты же не ешь мясо? — Оно для тебя, — немного расстроенным голосом ответил профессор, выложил перед собой ингредиенты на стол, а затем оперся на него же руками. Он поднял взгляд на Рук и сказал: — Манфред… он непростой юноша. Мы знакомы очень давно. Рук села на краешек углового дивана и подперла подбородок кулаком, выжидающе смотря в глаза Эммриху. В них читался след старой боли, которую человек может пережить, но никогда не забудет. Она хотела его утешить, но, не зная истории, решила, что это пока не стало ее делом. Но она была удивительно терпеливой, хотя ей и было любопытно. — Он жил в детском доме, — продолжил Эммрих, не меняя позы, — их привели на экскурсию в музей истории. Я в тот день работал с экспонатами, чистил их… Манфред подошел ко мне с листком бумаги, на котором написал несколько вопросов. Он тогда ужасно писал, и я долго разбирался с почерком, — он печально улыбнулся своим воспоминаниям. — Мы начали взаимодействовать. Я ему рассказывал о своей работе, присылал на почту книги. Мы часто переписывались, я бы сказал, постоянно. Его отпускали из дома, чтобы он мог проводить время со мной, иногда он оставался на ночь. — Почему ты его не забрал? — тихо спросила Рук. — Я думал об этом, — задумчиво признался Эммрих и оторвался руками от стола, чтобы начать готовить. Он вскрыл упаковку курицы. — Но не было хороших условий. Я только восстанавливал этот дом, часто был в разъездах. Манфред очень рано повзрослел, и я думаю, что заменил ему семью. Стараюсь верить, что делаю его жизнь лучше. По мнению Рук, это была история с хорошим концом. Почему бы и нет? Бывали и похуже биографии. Достаточно поработать пару месяцев в органах, чтобы убедиться, что твоя жизнь не такое уж говно. Эммрих, быть может, очень близко принимал это к сердцу. Быть может, за этим стояло нечто еще более личное. — Мы так и не знаем, кто его родители. Но он и не собирается искать — считает, что раз не был нужен, нечего и пытаться, — он пожал плечами, — это не мое дело. Было трудно: и наладить доверие, и понять, как нам общаться. Он был одиноким мальчиком, а я жалею, что сразу не понял его потребностей. — Но сейчас же все в порядке? — с надеждой уточнила Рук. — Да, — кивнул Эммрих. Она не заметила, как мясо уже было порезано, — он чудесный молодой человек. Очень смышленый. Он вырос, но я так и не перестал видеть в нем то дитя, которое приносило мне бумажки с мыслями. Он много читал и стал прекрасно излагать мысли к пятнадцати годам. Рук расчувствовалась. Она посчитала, что Эммрих мог бы быть хорошим отцом. Он наверняка им и был — для Манфреда. Может быть, паренек даже ему об этом сообщал. Пока они молчали, каждый думая о своем, хозяин дома уже помыл и порезал овощи. — Это будет рагу, — объяснил Эммрих, собирая продукты в кастрюлю, — Манфред посоветовал приготовить для тебя. Я удивлен, что он не остался на ужин. Мы планировали... — Подожди, ты спросил у него, чем меня накормить? — она почти смеялась. — Не так, — поправил он, улыбнувшись в ответ, — я уточнил, стоит ли мне пригласить тебя на ужин в благодарность за помощь. Манфред сказал, что отплатить едой будет справедливым. Это было безумно неловко. Эммрих говорил об этом так, будто оно собой разумеется. Рук представила, как должен был протекать этот разговор: вот, они ковыряют какую-то старую косточку в грязи, а потом профессор спрашивает, как ухаживать за девушкой. Это забавно, неловко и наивно. Может, потому Манфред и ушел, что решил оставить их наедине? Эта догадка звучала убедительно. Либо она опять искала подвох. Рук хотела помочь в готовке блюда для себя, но Эммрих так активно протестовал, отвлекая ее мелочами и разговорами, что в итоге она смиренно ждала, сидя за столом и наблюдая за ним с девичьей мечтательностью. Закатанные рукава рубашки, фартук и точность в каждом действии — это было очень привлекательно. Рук отогнала от себя мысль, что можно было подойти сзади и обнять. Это было бы здорово, но… Эммрих готовил прекрасно. Он сообщил, что не голоден, потому что перекусил перед ее приездом. Но, кажется, это сказано просто потому, что было нечего есть "овощееду", потому как было блюдо только для Рук. Она чувствовала себя неудобно, но Эммрих был рад ее обществу, о чем честно сообщил, и она слегка успокоилась. Он вновь и вновь благодарил, что она приехала после работы и осталась на ужин. Им было вдвоём прекрасно и комфортно, и Рук в какой-то момент поняла, что не хочет уезжать домой. Ей, может быть, туда и не нужно, там нет ничего важного, никто ее не ждёт. Но оставаться она тоже не могла. Это было просто неприлично. Хватило и того, что пару ночей назад она у него заночевала в номере. — Я могу отвезти тебя домой позже? — спросил после ужина Эммрих, улавливая настроение вечера точно так, как ощущала она сама. — Я на машине, — почти виновата ответила Рук. — И я думаю, пора уже выдвигаться. Дома есть дела. Не было у нее никаких дел. Это было концом интересного вечера, выходящего за рамки рутины. Эммрих помрачнел и стал чуть-чуть серьезнее, это было видно по глазам, даже если улыбка держалась на его лице стойко. Глаза практически всегда позволяли Рук точно определить мимолетные перемены настроения и упрятанные мысли. — Даже жаль, — признался он. Это было так бесхитростно, но удивительно трогательно. Рук расслабила плечи и склонила голову набок. За столом они сидели напротив друг друга, и не было необходимости искать чужой взгляд. Они и так наблюдали друг за другом. Эммрих сложил ладони друг на друга. Ей было жаль уезжать, она искренне не хотела, но это правильно? Ведь так? Его ухаживания были полны заботы, каждое действие наполнено осознанностью. У Рук было понимание, что все, что говорит этот фантастический мужчина, — это результат выбора и размышлений. Он точно не бросался бессмысленными и пустыми словами, наверняка даже не пытался ее склонить на свою сторону. Он выглядел с ней честным. Он старался для нее. Это правда очень трогало и не могло оставить никого равнодушной. Интересно, сколько женщин страдает от неразделенной любви по профессору Эммриху Волькарину? Рук долго думала, как ей поступить, пока собиралась домой. Она правда не хотела расставаться, даже если это недолго. Они знали друг друга четыре дня, куда она спешит? Надо было сохранять дистанцию. Но такого душевного единения у нее не было никогда. Она стояла на пороге и держала перед собой рюкзак. Эммрих стоял напротив, близко-близко, но почти не двигался. — Спасибо, что нашла время, — повторил он в очередной раз. — Постараюсь помочь, — ответила Рук, нежно улыбнувшись. Видя, как Эммрих мнется, она чуть подалась вперед и предложила: — Обнимемся? Это было лучшее объятие на прощание. Она давно не чувствовала себя настолько довольной. От Эммриха приятно пахло корицей.